Текст книги "Воины сновидений 1 (СИ)"

Автор книги: Алекс Эвейкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 44 (всего у книги 68 страниц)

– Идём, – сказал я.

Мы пошли.

Я ставил левую ногу в чёрный песок, продавливая глубокий след. Шаг вперёд. Они переступали за мной, целясь в точности. Я убирал правую ногу – они ставили свои в мой правый след. Один глубокий, растоптанный отпечаток мы топтали втроём, как смиренные богомольцы, целующие одну и ту же стёртую ступень в храме. Полоса лежала совсем рядом. В полушаге справа. Тёмная, ровная, блестящая, как нефть. Она скользила рядом и жадно гладила песок у самой границы нашего следа, обнюхивая каждый миллиметр.

Но в след не лезла.

В мой след – не лезла.

Для неё я был чем-то отмеченным. Священным. Неприкасаемым объектом. А всё, что шло точно по моим следам, нога в ногу, не выходя за контур подошвы, она принимала за часть меня же. Моя тень. Моё продолжение.

Я шёл щитом.

Смешно. Какая дрянная, издевательская ирония. Марк. Восемьдесят шестой по приютской засаленной книге. Без имени отца и деда, без фамилии, без роду и племени. Всю жизнь торчавший в самом хвосте любой очереди за похлёбкой, за которым никто и никогда не стоял, потому что стоять за мной было некому – я был на самом дне. И вот теперь за мной шли двое. Дышали мне в спину, ловили мой ритм, ступали в мой шаг. Потому что мой грязный след от сапога был сейчас единственным безопасным местом на всей этой бескрайней проклятой равнине.

Я их закрывал. Собой. Своей шкурой и своей непонятной меткой. Всю жизнь я плёлся в хвосте и угрюмо считал чужие номерки впереди себя. А теперь, впервые в жизни, я стоял между своими людьми и верной смертью. И свои были у меня за спиной.

– Уже? – нервно выдохнула Сандра мне в лопатку, стискивая ткань так, что трещали нитки.

– Идём. Не сбейся.

– Я не вижу твоего следа, дура слепая, – прошипела она со злостью на саму себя. – Я тебя чую по плечу. И по бедру. Не дёргай плечом на шаге.

– Не буду.

Шаг. Пауза. Шаг. Полоса скользит справа, как привязанная. Зарница бьёт впереди, далёкая, холодная, ровная. Песок под ногами чёрный, честный, предательский. Я считал шаги. Не вслух, про себя, отбивая ритм языком о нёбо, чтобы хоть чем-то занять башку, которая панически орала о том, что в полушаге от нас лежит абсолютное забвение и только и ждёт, пока кто-нибудь из нас оступится. Сто. Сто первый. Сто второй…

Оступилась Ариана.

* * *

Она шла последней. И она была слабее всех нас. Благополучный, сытый Дом Сольвей растил её на душистом меду, парном молоке и правилах приличия, а медовая лощина целый долгий год исподволь доедала то, что от неё осталось. Ноги у неё давно стали ватными.

Под подошву ей попал то ли мелкий камешек, то ли ком твёрдой грязи. Подвёрнутая ступня, тихий, сдавленный вскрик боли, хруст сустава. Ариана инстинктивно взмахнула свободной рукой, пытаясь удержать равновесие, и качнулась вбок. Вывалилась из строя. Выпала из следа.

Её правая нога тяжело, с влажным хрустом влипла в чистый, нетоптаный песок в полушаге от спасительной колеи. Прямо перед ползущей полосой.

Свежий отпечаток. Живое место. Не моё. Чужое. Не отмеченное. Вкусное.

Полоса рванула к нему.

Я никогда раньше не видел, чтобы эта дрянь двигалась быстро. Она всегда ползла медленно, лениво, по-хозяйски, как старая, уставшая уборщица, которой некуда спешить после закрытия рынка. А тут – она просто метнулась. Плеснула вбок чёрной молнией, бросилась к Арианиному следу, к самой девчонке, к её имени, к её крови, к тому факту, что она тут есть, была, дышит. Бросилась, чтобы выскрести всё это подчистую.

Я не думал. На раздумья, на взвешивание шансов не было ни доли вдоха. Тело сделало всё само.

Я резко шагнул назад, вывалившись из своего безопасного следа. Развернулся на каблуке и впечатал свою тяжёлую подошву прямо поверх Арианиной. Затоптал её свежий отпечаток моим. Накрыл её хрупкое, беззащитное живое место своим – отмеченным, грубым, неприкасаемым. А второй рукой, левой, я рванул девчонку за шиворот куртки, выдернул её в воздух, как щенка, и с силой втащил обратно в свой след, закинув себе за спину.

Полоса налетела на затоптанное место с размаху. И встала намертво. Будто на всём ходу врезалась в невидимую стальную стену.

Мой след лёг поверх её следа. Мой запах перебил её. Печать сработала. «Меня – не трогать».

Но я немного не рассчитал. Я не успел убрать ногу целиком.

Край полосы, самый её невидимый, жадный контур, на излёте лизнул мою пятку. Всего один краткий миг, краешек миллиметра – там, где мой сапог не дотоптал её след, где осталась тонюсенькая полоска чистого песка с весом Арианы.

И в этот краткий миг работа Подметальщика ударила меня изнутри. Прямо по нервам.

Это было похоже на мою темноту – и одновременно совершенно чуждо. Это было как увидеть знакомое ремесло, исполняемое чужими, бесконечно более умелыми и жестокими руками. Когда я применяю накрытие, я гашу место от глаз. Я оставляю человека на месте, он дышит, у него бьётся сердце, я просто вымарываю его из видимого мира, темню картинку.

А она – вынимала. Она тянула из-под меня саму суть. Сам факт того, что я тут стою. Что вот эта мозолистая пятка в грубом сапоге только что вдавилась в вот этот конкретный чёрный песок. И вместе с этим сухим физическим фактом из меня уходило что-то ещё.

Из головы с треском выдернуло клочок. Короткий, с мужскую ладонь. Как у Сандры тот пропавший год, только маленький. Быстрый рывок – и куска меня не стало.

Я с хрипом отдёрнул ногу, попятившись назад. Полоса тут же осела, потеряв живой край, потеряв цель, и снова стала ровной, ленивой границей.

А я стоял, дышал как загнанный конь, и с ужасом обнаружил, что абсолютно не помню, как мы спускались с верхней гряды к обрыву дороги. Совсем. Начисто. Кусок пути, пара минут моей жизни выпали с концами. Был спуск – и нет спуска. Гладкий, стерильный провал в памяти, ничем не заполненный.

Это была малая цена. Самая ничтожная плата, какую только берут в Песках за ошибку. Но я теперь лично знал на вкус, каково это – когда из тебя живьём, без ножа вынимают кусок тебя самого, и ты, стоя на ногах, даже не помнишь, что именно у тебя украли.

Я всё ещё держал Ариану за шкирку, вздёрнув её над землёй. Она висела на моей руке, бледная как мел, с огромными глазами, и беззвучно открывала рот, как рыба, выброшенная на берег.

– В след, – прохрипел я ей в лицо. – Быстро. И не реви. Реветь будешь потом, на той стороне, если дойдём.

Я отпустил её. Она рухнула в мой отпечаток, вцепилась в Сандру. Сандра молча, закусив губу до крови, подобрала под себя нас обеих слухом, нащупала моё напряжённое плечо.

И мы пошли дальше. Снова нога в ногу. По одному грязному отпечатку на троих. Мимо невидимой полосы, что снова улеглась поудобнее и поползла рядом с нами ровно, по-хозяйски, деловито, как ни в чём не бывало.

Шаг. Шаг. Кромка её жуткого брюха, которого не существует в природе, скользила в полушаге справа.

И вдруг – песок впереди стал просто песком. Ровным, непотревоженным. Без неё.

Мы прошли её насквозь.

* * *

Я отвёл их шагов на тридцать вперёд, на чистое, безопасное поле, и только тогда остановился и позволил всем сесть.

Ариана кулем осела на песок, обхватила колени руками и мелко затряслась, всхлипывая. Теперь можно. Теперь реви сколько влезет, слёз не жалко. Сандра грузно опустилась рядом, привалилась к ней своим острым плечом, нашла в темноте её ледяную ладонь и сжала.

– Я её не слышала, – сказала Сандра. Говорила она тихо, но в голосе звенела лютая, жгучая злость на саму себя. – Всю дорогу не слышала. Я твои уши, Марк. Я должна слышать каждую песчинку, каждую тварь, что ползёт на полшага сбоку от нас. А там для меня была глухая дыра. Я вела вас и даже не знала, мимо какой смерти веду. Я бесполезна.

– Ты не уши, – жёстко отрезал я. – Ты вела по моему плечу. Не сбилась ни на дюйм. И довела. Всё. Хватит себя жрать.

Ариана подняла на меня мокрое, перемазанное грязью лицо. Губы её тряслись.

– В наших книгах их звали не тварями, – сказала она. Её опять понесло в выученное зазубренное знание, как всегда бывало, когда ей становилось невыносимо страшно. Старый дом Сольвей лечил панику правильными словами. – Обычная тварь убивает только тело. Мясо. А эта отнимает само имя. Сотрёт человека с песка – и его больше нет. Нигде. Не в Песках, не в мирах, не дома. Никто никогда не вспомнит, что он вообще жил, дышал, любил. В старых книгах сами собой выцветут записи о нём. Считалось… – Она тяжело, с надрывом сглотнула. – Считалось, что это хуже смерти. Мёртвого хотя бы хоронят. Поминают. А этого и оплакать уже некому, потому что плакать не о ком.

– Подметальщик, – сказал я, глядя в темноту.

– Подметальщик, – послушно кивнула она.

Я остался стоять. Не сел. Я развернулся и смотрел назад. Туда, откуда мы пришли.

Полоса не растворилась в воздухе. Не ушла под песок, как ушла бы обычная сытая тварь, которой расхотелось охотиться. Она неспешно доползла до того места, где наша старая дорога утыкалась в горизонт зарницы. Развернулась всем своим длинным, текучим, невидимым телом.

И потекла туда же, куда шли мы.

К молниям. К выходу. По нашей дороге, далеко впереди нас. Медленно, неспешно, деловито. Как старательный дворник идёт впереди похоронной процессии и прибирает мусор.

Туда же. Прямо туда, куда надо было нам.

Я стоял, обдуваемый ледяным ветром изнанки, смотрел ей вслед, и в моей дурной голове медленно, как тяжёлые мельничные жернова, ворочались две мысли. Обе на редкость скверные.

Первая: почему именно я? Почему абсолютное забвение, которое вынимает людей из этого мира под чистый ноль, обошло меня стороной, как ручей обходит вбитый камень? Из-за этой дурацкой гладкой костяшки на груди с выжженным знаком, которого я не умею прочесть? Или из-за того, что я и так сирота без имени? У меня нет фамилии, я восемьдесят шестой по приютской книге, меня никто не ждёт и не вспомнит. Может, у меня просто нечего стирать? Не за что зацепиться? Как лощине тогда было нечем меня позвать, потому что у меня нет счастливых воспоминаний? Я не знал точного ответа. И тот, и другой вариант выходили одинаково паршивыми и холодными. Забвение обошло меня, потому что меня в этом мире и так почти нет.

А вторая мысль была ещё хуже. Она пугала меня до дрожи в пальцах.

Я смотрел вслед уползающей полосе и понимал, что смотрю не с ужасом. Не с омерзением.

А с острым, голодным интересом. С тем самым зудом в кончиках пальцев, с каким я когда-то жадно смотрел на кованый боевой крюк в лапах пёсьеголового или на хороший, дорогой чужой клинок. Я смотрел, как эта безликая тварь вынимает живое место из ткани мира, и ловил себя на мысли: я бы тоже так хотел. Я хочу так уметь. Моя домашняя ручная темнота, что только гасит присутствие от глаз – она бы с радостью поучилась у этой твари. Она бы с удовольствием научилась вынимать людей насовсем. Она была ей как сестра. Младшая, злая, очень голодная и способная сестра.

Я шёл за стирателем к молниям не только сапогами. Я шёл за ним всем своим чёрным нутром.

– Идти можешь? – хрипло спросила Сандра, не поднимая опущенной головы.

– Могу, – сказал я ровным голосом.

И не двинулся с места.

Полоса неумолимо уползала к зарнице, старательно прибирая и стирая нашу дорогу далеко впереди нас. Нам было точно туда же. И всю оставшуюся долгую дорогу до выхода нам предстояло идти по вычищенному следу того, кто стирает любые следы.

И я, глядя в эту темноту, уже не очень понимал, кто кого на самом деле ведёт.

Глава 35. Охота

Третий день мы месили этот проклятый чёрный песок, уходя от погони, и третий день я уговаривал себя, что не голоден.

Выходило откровенно скверно. Голод сидел не в пустом брюхе, стянутом от недоедания так, что живот почти прилипал к позвоночнику. Он жил значительно выше – в груди, в том самом ледяном колодце под рёбрами, где у нормальных, не порченых людей, наверное, квартирует душа. У меня там прочно обосновалась тьма. После той проклятой лощины она проснулась тощая, донельзя злая и теперь непрерывно ныла. Не словами, понятное дело – её к человечьей речи не приучишь, у неё нет рта. Она просто тянула тоскливым ледяным сквозняком изнутри, нудно и выматывающе, как больной, гнилой зуб, который никак не хочет выпадать: дай. Покорми меня. Я задолжал ей огромную прорву ещё там, в медовой яме, когда черпал из неё полной пригоршней, чтобы ослепнуть на время и не сойти с ума от того непотребства, что творилось вокруг. Набрал в долг, щедро так, по-хозяйски, не торгуясь о цене. И вот теперь пришло время платить по счетам, кредитор настойчиво стучал в рёбра изнутри, требуя своё.

Проблема заключалась лишь в том, что кормить её было решительно нечем.

Тьма ест только одно блюдо. Тот самый мёртвый, сухой чёрный песок, из которого слеплена убитая тварь изнанки. Этот прах льнёт к живой крови, втягивается под кожу, жадно растворяется в венах и гасит взятый долг. Я выучил эту нехитрую, кровавую науку ещё в доме-храме, когда, отчаявшись, зарезал десятую тварь, и грязная тряпица с её песком к утру оказалась абсолютно пустой, а моя рука – здоровой. Хочешь, чтобы тьма не выгрызла тебя изнутри до сухой оболочки, хочешь остаться в своём уме – убей того, кто из неё соткан.

А мы три долгих дня никого не убивали. Мы только и делали, что драпали так, что пятки сверкали в полумраке. Три дня без крошки во рту. Три дня без единой капли воды. Три дня под чужим, равнодушным небом, где не бывает ни нормального солнца, ни ярких звёзд – только сизые, больные всполохи где-то на горизонте да вечная, промозглая ночь, от которой кости ломит. Сандра шла впереди. Ровно, тяжело, опираясь на свою палку, она читала этот проклятый, недружелюбный мир ногами и чуткими ушами в сто раз лучше, чем я – своими глазами. За ней, спотыкаясь, тянулась Ариана. Девочка из хорошего, тёплого дома, с манерами, с выправкой – сейчас от этой барышни осталась только упрямая, злая линия худых плеч. Она стирала ноги в кровь, падала на острые камни, вставала молча, отряхивая пыль, и упрямо шла дальше. Ни единой слезинки, ни единой жалобы. Я смотрел на её узкую спину и думал, что если мы когда-нибудь выберемся в реальность, я куплю ей самое большое и немыслимо сладкое пирожное. Если, конечно, в реальности ещё остались пирожные для таких, как мы.

А за нами шёл он. Наш терпеливый провожатый.

– Опять стоишь, – хрипло бросила Сандра мне в спину. Даже не обернулась. Она по моему сбитому, неровному шагу, по тому, как скрипит песок под подошвой сапога, читала меня чище и яснее, чем я сам. – Считаешь что-то.

– Считаю, – неохотно согласился я, пытаясь сплюнуть, но во рту было сухо, как в пустыне.

Я и правда напряжённо считал. Глаза. Две жёлтые, тусклые точки на верхушке наноса, слева, как раз на высоте собачьей холки. Они плелись за нами уже третий день кряду. Мгновенно гасли, сливаясь с чернотой, стоило мне остановиться и посмотреть в ту сторону в упор. И зажигались снова, стоило лишь отвернуться и сделать шаг. Тварь не подходила близко, держа безопасную дистанцию. Но и не отставала ни на ярд. Шла ровно, уверенно, по-хозяйски – так матёрый дворовый пёс трусит за телегой пьяного мясника, точно зная, что рано или поздно на кочках с возу свалится жирный кусок плоти. Куском плоти в этой математике были мы. И мясник был изрядно пьян от накопившейся усталости.

Это был шакал-эхо. Тварь-одиночка из той беззвучной, пакостной породы, что носит в зубастой пасти украденные чужие голоса. Для Сандры его просто не существовало. Как она ни вслушивалась, как ни поворачивала голову, ловя каждый шорох ветра, там, на гребне бархана, для неё была слепая зона, глухая, непроницаемая дыра в мире. Но у нас в трио так повелось с самого начала: чего не слышит она, то чую я. А я его прекрасно чуял. Плотную, ледяную вмятину в ночной стуже. Опасный провал в воздухе. Занятое хищником место, которое пахло смертью, пылью и бесконечным терпением.

Раньше, в прошлой, беззаботной жизни, до той кровавой лощины, я бы просто шёл и шёл вперёд. Сцепил бы зубы до крошева, не оборачивался и просил бы всех мыслимых богов, в которых отродясь не верил, чтобы этот выродок отстал. Ждал бы в холодном поту, пока эта тварь наберётся наглости, кликнет свою безгласную, голодную родню, и они обложат нас глухим, кольцом, как тогда, в каменной котловине Арианы. Сидел бы в глухой обороне, тыкал бы копьём во тьму, вздрагивал от каждого шороха и обречённо считал чужие, мерцающие глаза, пока не кончились бы силы.

Раньше. До того, как я постоял в жалком полушаге от Подметальщика. До того, как я своими глазами увидел, как из мира вынимают живое, стирают под корень целые куски реальности. До того, как понял одну пугающую, страшную вещь: мне это нравится. Тьме внутри меня это чертовски нравится.

Хватит быть дичью.

– Хватит, – сказал я вслух, и голос мой прозвучал сухо и ломко, как треск старой ветки.

Сандра остановилась. Повернула ко мне лицо, перетянутое грязной, пыльной тряпицей. Ариана тяжело, безвольно осела на песок прямо там, где стояла, обхватив руками острые, исцарапанные колени.

– Чего хватит? – спросила Сандра ровно, без эмоций.

– Бегать. – Я перехватил древко своего копья поудобнее, чувствуя, как дерево скользит в потной ладони. Осмотрел девчонок. – Мы сегодня никуда не уходим. У меня к этому жёлтоглазому ублюдку накопились серьёзные вопросы. Мы охотимся.

* * *

Идея была простая, прямая, как затрещина в кабацкой драке. Не можешь оторваться от того, кто идёт за тобой по пятам, не можешь сбросить назойливый хвост – значит, не сбрасывай. Заведи его туда, где удобно тебе, где ему не развернуться для прыжка, и с грохотом захлопни дверь.

Подходящее место я приглядел ещё засветло, в тот короткий, гнетущий серый час, когда изнанка мучительно притворяется, будто у неё бывает утро. Небо тогда светлеет до нездорового цвета грязного свинца, а тени ложатся резче и злее. Старая, глубокая промоина в цельном камне. Две скальные, выщербленные стенки сходились горлом, узким, максимум в две моих ширины плеч, и уходили вглубь, упираясь в тупик – глухой обвал, гладкую вертикальную плиту, по которой не вскарабкаешься, даже если у тебя когти вместо пальцев. Настоящая каменная кишка. Мешок. Тот, кто войдёт в это горло, выйти сможет только обратно. То есть – мимо того, кто будет стоять на входе. Мимо меня.

Я завёл девочек туда, в самую глубину, к холодному тупику. Камень под ногами был ледяным, выглаженным древними ветрами.

– На голый камень его не заманишь, – сказал я, оглядывая гладкий пол промоины. Голос гулял между стенами глухим, тревожным эхом. – Твари по камню ходить не любят. Следов не остаётся, когтям зацепиться не за что, чуять нечего. Значит, чёрный песок будет только в горле, у самого входа. Там я его и встречу. Вы сидите тут. На этой плите. Что бы вы ни услышали, что бы ни случилось – с камня не сходить.

Я посмотрел на Сандру. Та лишь коротко, утвердительно кивнула, принимая правила игры.

– Ариана. Свет держи погашенным. Поднимешь фонарь, только когда я крикну, и ни единым мигом раньше.

– А если ты не крикнешь? – тихо, почти беззвучным шёпотом спросила Ариана. Её тонкие пальцы крепко, до белизны костяшек вцепились в край изорванной юбки.

Я посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на выход из промоины, где клубилась обычная непроглядная сизая муть изнанки.

– Тогда тем более не поднимай. – Я немного подумал, прикинул самые паскудные варианты и добавил: – Сидите тихо, как мыши под веником, и ждите рассвета. Утром, может, он уйдёт. Сытый.

Шутка вышла откровенно дрянной. Повисла в холодном, стоячем воздухе, как брошенный кусок сырого мяса. Ариана заметно побледнела, сообразив, кем именно этот тварёныш будет сыт, если я так и не крикну. Сандра же не повела и бровью – в её слепом, замкнутом мире и не такие шутки щёлкались, как пережаренные семечки. Она только покрепче перехватила свою неразлучную палку.

– Оставь нам что-нибудь острое, – деловито, без тени страха попросила она.

Я молча вытащил из-за пояса старое жало скорпиона – кривой костяной шип на тугой обмотке, что давно таскал про запас, – и вложил в её протянутую руку.

– Не промажь, если что.

– Я никогда не мажу, ты же знаешь, – ровно ответила она.

Я кивнул, хотя она этого и не видела, вернулся в горло промоины, туда, где твёрдый камень сменялся наметённым сыпучим песком, и принялся вить капкан.

Тьма ходит на звук – это самый первый, базовый урок, который ты усваиваешь в Песках. И усваиваешь его обычно собственной шкурой, расплачиваясь клочьями выдранного мяса за каждый лишний, неосторожный шорох. Но эта тварь, что шла за нами, была не из простых дураков. Шакал-эхо сам мастер звука, виртуоз. Он живёт тем, что слушает, ворует чужое слово, чужой предсмертный крик или плач, а потом кидает его обратно, как сочную приманку, в самую темень. Дешёвым, глупым стуком палки о камень его не возьмёшь, он эту фальшь раскусит в один короткий миг. Значит, нужен звук живой. Тёплый. Неровный. Такой, на какой изголодавшийся хищник идёт, не задумываясь, повинуясь только инстинкту.

Я пошарил по карманам, поползал на коленях по дну промоины, загребая руками пыль, собирая всё, что могло звенеть. Улов был так себе, но для начала сойдёт. Три тонкие костяные пластины – обломки чьих-то рёбер, выбеленные временем и ветром дочиста, лёгкие, как пух. Плоский глиняный черепок с острым краем. Пару мелких, гладких камешков с естественными дырками. Я надёргал суровых нитей из подола своей рубахи, скрутил их вместе для крепости и нанизал всё это богатство. Получилась нехитрая, жутковатая гирлянда. Я подвесил её над самой узкой частью горла, привязав к каменному выступу в стене так, чтобы ночной сквозняк, который вечно, не переставая тянет по этим природным кишкам, лениво качал связку.

Кость мягко ударилась о кость. Черепок звякнул о камень. Тихий, неровный, сухой перезвон поплыл во тьме. Он не был похож на механический стук. Он был похож на голос. Будто кто-то живой сидит в глухой темноте, трясётся от невыносимого холода и страха и от нечего делать перебирает в дрожащих пальцах мелкие монетки или амулеты.

Но одного звона было мало. Это лишь повод повернуть ушастую голову. Нужна была настоящая наживка. То, от чего у зверя слюна закапает на песок.

Я закатал левый рукав рубахи, обнажая грязную кожу. Примерился резцом. Этот костяной резец жильца, с обмоткой из жёсткой, потёртой кожи на рукояти, я таскал за поясом ещё со времён дома-храма. Именно им я когда-то, в прошлой жизни, выколол глаз десятой твари, и с тех пор он прирос ко мне, как старый добрый долг, который всегда держишь при себе, чтобы не забыть. Я провёл острым, как бритва, краем по тыльной стороне левого предплечья. Прямо по живому, в пальце от старого, едва затянувшегося рубчатого укуса, который всё ещё ныл на скверную погоду.

Кожа послушно разошлась. Тонко, неглубоко, не до кости – я не собирался вскрывать себе вены, моя кровь мне ещё очень пригодится для драки. Выступили тёмные, густые, тяжёлые капли. Пахло железом, солью и потом. Я стряхнул несколько капель на песок ровно под звенелкой и для верности широко размазал подошвой сапога, чтобы запах разошёлся пятном.

Тьма льнёт к крови. Это я тоже знал твёрдо, без малейших сомнений. Чёрный песок, из которого слеплены местные обитатели, тянется к свежему, живому, красному теплу так же слепо и жадно, как голодная бродячая собака бросается на кость. Я сам видел своими глазами, как этот песок извивался и подползал к моей разодранной руке тогда, в лазе. Шакал – из той же проклятой породы. Кровь скажет ему то, чего не скажет сухой звон костей: тут не просто шумят. Тут шумит раненое. Тёплое. Ослабевшее. Добыча, которую можно брать голыми зубами.

Я отступил в густую тень скальной стенки, на полшага в сторону от входа, и плотно прижался спиной к холодному влажному камню, сливаясь с ним. Длинное копьё-жало взял в правую руку. Резец перехватил в левую. Камень холодил лопатки сквозь тонкую ткань рубахи. Воздух замер в ожидании. И я стал ждать.

Вот теперь я был настоящим охотником. Не загнанным в угол дураком, не куском мяса, который трясётся под каждым кустом и со страхом считает чужие жёлтые глаза в темноте. Охотником. В засаде. С приманкой, двумя клинками и чётким планом действий. И – стыдно признаться даже самому себе – мне это чертовски нравилось. Внутри, в том самом ледяном колодце, тьма вдруг перестала тоскливо ныть. Она подобралась. Сжалась. Замерла, как крупная, дикая кошка перед финальным прыжком на жертву. Ей тоже всё это очень нравилось. Мы с ней впервые за эти три бесконечных дня хотели абсолютно одного и того же, и от этого внезапного, жуткого согласия по позвоночнику пошло странное, почти сладкое тепло. Нехорошее, дурное тепло. Я сухо отметил его краем рассудка и отложил в дальний ящик памяти. Бояться себя и разбираться с тем, во что я превращаюсь на этой изнанке, будем потом. Если выживем.

Связка под потолком тихо, дробно звенела на сквозняке. Кровь густо темнела на сером песке, остро отдавая железом.

Жёлтые глаза беззвучно выплыли на краю горла.

* * *

Он вошёл в узкую промоину красиво. Действительно, потрясающе красиво. Я бы даже залюбовался этой совершенной, смертоносной грацией хищника, если бы в мои ближайшие планы не входило проломить ему череп.

Низкий, длинный, текучий – настоящая, осязаемая тень среди других теней. Его размытые контуры угадывались скорее по провалу в воздухе, по лёгкому искажению пространства, да по паре тусклых огней, мерцающих над переносицей. Зрение в привычном смысле ему было без всякой надобности. Мою тьму, плотно прижатую к каменной стене, слившуюся с ней воедино, он в упор не видел; что светло вокруг, что темно – ему было абсолютно едино. Он шёл на костяной звон и на манящий запах крови, как пущенная стрела идёт в цель. Голова опущена низко, вытянута к самому песку, жадно ловя аромат расстёгнутой кожи. Огни качнулись в сторону звенелки, потянулись к ней.

Давай, родимый, мысленно, одними губами позвал я. Ещё один короткий шажок. Ещё полметра. Под самую связку, прямо на кровавое пятно, спиной ко мне. И тогда я сделаю бесшумный шаг из стены, вынырну из тени и всажу тебе костяной резец глубоко под основание черепа, в то самое мягкое место, где у всякой уважающей себя твари сходятся кости. Сделаю это быстро, зло, очень чисто. Как сделал бы сам Подметальщик.

Шакал плавно, без единого шороха дошёл до кровавого пятна.

И остановился.

Жёлтые огни замерли над испачканным песком, не мигая. Он не тронул сладкую кровь. Не сунулся зубастой мордой к звенящей приманке. Он стоял над наживкой совершенно неподвижно, чёрным изваянием, и я кожей, каждым волоском на руках почуял, как занятое им место в ночном воздухе… неуловимо изменилось. Сжалось, стало плотнее, острее. Тварь, стоящая над приманкой, думала. Оценивала. Взвешивала.

А потом он заговорил.

Прямо из кромешной черноты под болтающейся звенелкой, низко, у самой земли, раздался голос. Тонкий, мальчишеский, с лёгкой, едва заметной трещинкой срывающейся паники на конце фразы.

– Здесь люди! Сюда!

Это был мой собственный голос.

Слово в слово, интонация в интонацию – ровно то, что я крикнул бы сам, если б оказался дураком, прижатым к холодной стене. Та же высота звука. Тот же жалобный надлом. Тот же степной, угловатый выговор приютского пацана, который понял, что смерть пришла за ним, и зовёт на помощь тех, кого рядом нет.

Меня словно окатило ледяной, обжигающей водой. Он не клюнул на приманку. Этот чёртов ублюдок украл мою задумку, прожевал её и вывернул наизнанку прямо мне в лицо. Я приготовил ему живой звук костей – а он, тварь, ответил мне живым звуком. Моим же собственным голосом. И швырнул этот вопль не туда, где стоял, а рикошетом в сторону, в глубь промоины, к каменному тупику. Туда, где тихо сидели Сандра и Ариана. Чтобы я инстинктивно, по глупой человеческой привычке дёрнулся на крик, испугавшись за девчонок. Чтобы сдуру повернул голову. Чтобы сделал шаг из тени и открыл беззащитную шею. Капкан, который я с такой любовью свил, звонко захлопнулся.

Только не на нём.

* * *

Я успел не повернуть голову.

Спасибо грязному приюту, где за каждый лишний поворот головы прилетало палкой. Спасибо старику Михелю с его жестокой, вколачиваемой в мясо наукой. Спасибо десятку раз, когда меня уже ловили на чужой голос в темных, провонявших мочой переулках. Моё тело выучилось не верить крику, не вестись на звук быстрее, чем этому выучилась голова. Я не дёрнулся к тупику. Мои мышцы мгновенно окаменели, и я остался стоять влитым в скалу, не шевельнув и пальцем.

Но я всё равно выдал себя. Другим.

Я свистнул сквозь зубы. Коротко, зло, от ошеломляющей неожиданности. И этого крошечного, жалкого звука ему хватило с лихвой.

Шакал мгновенно бросил и кровь, и глупую звенелку. Он метнулся на мой свист так, как не двигается ничто живое. Я никогда в жизни не видел, чтобы эта беззвучная порода перемещалась с такой пугающей, ломающей кости скоростью. Чёрная, густая вода плеснула от земли – и он был уже на мне. Без разгона, без промежуточных шагов. Просто провал в воздухе перелился через два шага и всей своей колоссальной тяжестью ударил мне прямо в грудь.

Я с хрипом выдохнул, из меня выбило воздух, но я успел ткнуть копьём навстречу, целя в самую плотную сердцевину этой несущейся вмятины.

И в ту же секунду понял, что копьё – полная дрянь.

Острие чиркнуло по чему-то невероятно твёрдому, соскользнуло с омерзительным скрежетом и ушло вкось, в пустоту. Древко – длинное, тяжёлое, в полтора моих роста, такое славное на открытой дистанции, когда между тобой и клацающими зубами есть честных два шага для маневра, – здесь, в тесном скальном горле, в упор, грудь в грудь, оно мешало мне, как дурацкая оглобля в драке на ножах. Я физически не мог отвести его назад для второго, короткого тычка: торец намертво уперся в скалу за моей спиной. Тварь была вплотную. Она уже находилась под остриём, в мёртвой зоне, там, куда копьём не достать при всём желании. Мне нужно было короткое оружие. Лезвие по руке. А не эта дурацкая палка с гвоздём на конце.

Широкие, изогнутые когти с влажным треском прошли по моему бедру.

Сначала не было никакой боли. Был только удар. Тяжёлый, сбивающий с ног толчок, будто кто-то с размаху огрел меня железным ломом по ноге. Я пошатнулся, теряя равновесие. А потом, мгновением позже, от места удара жестокой волной поднялся дикий, обжигающий жар, и по штанине, по голени быстро потекло что-то тёплое, липкое и невероятно обильное. Он одним движением распорол мне бедро от паха до самого колена. Неглубоко, не вспоров артерию, но длинно и жестоко, разрубая мышцу. Нога мгновенно подломилась, наотрез отказываясь держать вес.

Я тяжело завалился на скальную стенку, раздирая плечо о камень, выронил ставшее бесполезным копьё и лихорадочно перехватил резец в правую руку. Тварь крутилась чёрным, неразборчивым пятном в полушаге от меня. Я чуял её каждой клеткой: спиной по вибрации воздуха, боком, кровящей ногой, по которой струилась моя жизнь, – но только не глазами. Мои собственные глаза мне безбожно врали. В непроглядной темноте промоины они судорожно хватали жалкие обрывки реальности: мимолётный блеск жёлтых огней, смазанный край движения, пустоту там, где секунду назад был враг. И пока мой мозг мучительно складывал эти осколки в цельную картинку, шакал уже оказывался совершенно в другом месте. Зрячая драка не шла. Мы играли на его поле, и он был втрое быстрее моих глаз. Ещё секунда, и он вскроет мне горло.