Текст книги "Воины сновидений 1 (СИ)"

Автор книги: Алекс Эвейкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 68 страниц)

Чистая, концентрированная, как спирт, паника, острая, как заточка под ребро в темном переулке, пробила грудь насквозь. Одно дело – получить честную пулю в лоб или сгинуть в быстрой поножовщине, где ты хотя бы видишь, как именно тебя убивают, и можешь плюнуть убийце в лицо. И совсем, совершенно другое – быть тупо, бессмысленно погребенным заживо в этой безликой, равнодушной грязной серости. Лежать, прижавшись друг к другу, не имея возможности пошевелить ни рукой, ни ногой, и медленно, мучительно задыхаться под весом постоянно растущего над тобой бархана, пока твои легкие просто не лопнут от натуги.

Оставаться здесь дальше было нельзя. Это не обсуждалось. Лежим – медленно гнием под слоем песка, превращаясь в часть ландшафта. Встаем – может быть, если боги областей сегодня в хорошем настроении, поживем еще минут десять, пока нас окончательно не размажет по скалам порывами ветра. Выбор так себе, мягко говоря. Из серии «как вы предпочитаете умереть: через повешение или отсечение головы тупым топором?». Но второй вариант хотя бы предполагал хоть какое-то действие. Иллюзию борьбы.

Я ткнул Ариану острым локтем прямо в ребра. Сильно, не жалея. Она вздрогнула всем телом, ответила вялым, но вполне осмысленным ответным тычком. Я вслепую потянулся к ней левой рукой, нащупал ее залепленное коркой грязи лицо. Кожа под моими ободранными, саднящими пальцами была обжигающе горячей и шершавой, как наждак. Я с напором, силой притянул ее голову к себе и заорал прямо в ее забитое пылью ухо, срывая глотку и выплевывая слова вместе с мерзким песком:

– НАС ЗАСЫПАЕТ! НАДО ВСТАВАТЬ!

Она ничего не ответила. Не кивнула. Но я кожей, каждым нервом понял: рывком подобралось и натянулось звенящей струной ее жилистое тело. Поняла. Она всегда всё схватывала невероятно быстро, эта мрачная, угловатая девчонка из старого дома с трещинами. Никаких лишних вопросов.

Я переключил внимание на Сандру. С ней было куда сложнее. Она застыла в глухой, непробиваемой прострации, наглухо запертая в своем личном, очень плотном кошмаре из тишины, давящей вибрации и физической боли. Я грубо, не жалея остатков сил, встряхнул ее за плечи. Раз. Другой. Она безвольно, как кукла с перерезанными нитями, моталась в моих руках. Тогда я коротко размахнулся и влепил ей звонкую пощечину. Без всякой злости, просто чтобы выбить клин клином. Вернуть ее в реальность. Она судорожно, со страшным, свистящим звуком втянула грязный воздух, ее руки наконец отпустили мою несчастную куртку и мертвой, клещевой хваткой бультерьера вцепились в мои запястья.

– ВСТАЕМ! – заорал я прямо ей в залитое грязными слезами лицо, прекрасно зная, что она всё равно не слышит ни хрена, но надеясь, что она поймет по губам или по вибрации тела. – ДЕРЖИСЬ ЗА МЕНЯ! КРЕПКО!

Я начал медленно, мучительно подниматься. Это было поразительно похоже на попытку голыми руками вырваться из застывающего фундамента. Песок давил на плечи пудовым грузом, сковывал колени, словно живой, схватившийся цемент. Я уперся стертыми до мяса ладонями в неровное дно щели и рванул туловище вверх, глухо, по-звериному зарычав от невыносимой натуги. Суставы хрустнули так громко и страшно, что мне на секунду показалось – я ломаю собственные кости. Воздух тут же радостно, как живое существо, оценил мой наглый маневр и рванулся оторвать меня от земли, швырнуть обратно в яму, размазать по камням тонким слоем.

Я чудом, на одном только упрямстве устоял на четвереньках. Тяжело, с хрипом дыша, нащупал ледяную руку Сандры, грубо закинул ее себе на шею. Ариана поднималась с другой стороны, упираясь плечом мне в бедро и уверенно подхватывая слепую девчонку под мышку.

– ПОШЛИ! – прохрипел я, с невероятным трудом распрямляя ноющую, стреляющую болью спину.

Мы выбрались из щели на ровную поверхность. И только в этот самый момент Пески доходчиво, невероятно наглядно объяснили нам, что до этого они просто лениво, нехотя разминались.

Удар встречного шквала на открытом пространстве был такой чудовищной, поистине сокрушительной силы, что нас едва не раскидало в разные стороны, как легкие деревянные кегли. Воздух вокруг перестал быть газом. Он превратился в твердое тело. В шершавую, монолитную каменную стену, несущуюся на нас с безумной скоростью. Он бил в грудь, толкая обратно, толкал в плечи, бил по ногам, изо всех сил пытаясь снова поставить нас на колени, вмять в грязь.

Идти в полный рост было физически невозможно. Нас бы просто сломало пополам. Мы уродливо, по-стариковски скрючились в три погибели, почти касаясь носами собственных коленей, сцепившись руками так мертво, что пальцы тут же онемели от потери кровообращения. Я шел первым, принимая на себя основной удар, как тупой, неповоротливый ледокол, пробивая своим изломанным телом дорогу в этой ревущей стене. Сандра висела на мне, спотыкаясь, захлебываясь и волоча непослушные ноги на каждом втором шаге, Ариана замыкала нашу жалкую, обреченную цепочку, упрямо толкая нас вперед и не давая опрокинуться назад.

Шаг. Левое колено протестующе, противно скрипит. Боль простреливает до самого бедра.

Еще шаг. Правый сапог глубоко проваливается в рыхлую массу по самую щиколотку, и вытаскивать его приходится с боем.

Это была не ходьба. Это была изнурительная, выматывающая душу рукопашная схватка каждой мышцы, каждого сухожилия с безжалостной, абсолютно равнодушной средой. Песок сек открытое лицо с такой бешеной интенсивностью, что я физически, слой за слоем, понимал, как сдирается кожа до живого мяса. Глаза невозможно было открыть даже на долю миллиметра. Мы упрямо, как стадо тупых волов, брели в абсолютной, глухой, кромешной слепоте.

Куда мы шли?

Понятия не имею. Ни малейшего.

Я просто тупо переставлял непослушные, налитые свинцом ноги, четко осознавая только одну вещь: остановка означает неминуемую смерть. Но мой мозг, эта неутомимая, расчетливая скотина, которая обожает подкидывать самые дерьмовые, отравляющие мысли в самый неподходящий момент, начал свою подрывную работу.

«Куда ты прешься, Марк? Ураган крутит. Он бьет то прямо в лицо, то в правый бок, то в спину. Ты мог уже пять раз изменить направление. Ты шагаешь по кругу, идиот. Вы просто бездарно, впустую тратите последние жалкие капли сил, сжигаете драгоценные мышцы, чтобы сдохнуть не в той уютной щели, а в жалких ста метрах от нее, на ровном, открытом месте. Отличная стратегия. Просто гениальный план выживания, командир».

Я остановился. Просто не мог больше заставить себя сделать ни одного, даже самого маленького движения вперед. Ноги тряслись крупной, противной, старческой дрожью, легкие категорически отказывались принимать эту удушливую, забитую пылью смесь, требуя чистого воздуха. Сердце колотилось гдето у самого основания пересохшего горла, торопливо, с перебоями отсчитывая последние удары перед тем, как окончательно разорваться на куски. Ариана с глухим стуком врезалась мне в спину и повисла, тяжело, рваным ритмом дыша мне прямо в шею.

Нам нужно укрытие. Настоящее, крепкое укрытие. Массивная скала, глубокая пещера, провал в твердой земле – что угодно, лишь бы там не было этого проклятого, сбивающего с ног напора.

Но как, черт возьми, найти его в этом бесконечном ревущем хаосе, где нет ни света, ни звука, ни единого, самого завалящего ориентира?

Я крепко зажмурил глаза под закрытыми веками, хотя разницы никакой не было – тьма оставалась тьмой. Попробовал хоть на секунду, хоть на мгновение отгородиться от обжигающей боли, от сводящего с ума рева, от удушья.

Думай. Думай, сирота. У тебя ничего нет. Зрение сдохло, забито грязью. Слух сдох, разорван ветром. Твой хваленый опыт жизни в казармах и подворотнях здесь не работает. Что у тебя осталось? Что?

И тут, через нарастающую панику и пульсирующую в висках физическую боль, пробилось странное, тяжелое, едва уловимое ощущение. То самое, которое проснулось во мне после перехода через границу областей. Моя новая, непонятная болезнь. Мой личный долг. Тот самый темный песок, та первобытная, чужеродная темень, которая теперь постоянно жила где-то глубоко внутри, сплетаясь с моими нервами, венами и мыслями.

Я всегда опасался ее. Она казалась чужой, неправильной, терпеливо ждущей своего часа, чтобы сожрать меня изнутри, вытеснить меня настоящего. Но сейчас… сейчас этот старый страх казался таким смешным, таким нелепым на фоне того кромешного пиздеца, что творился снаружи.

Мрак внутри меня был абсолютно, пугающе спокоен. Ему было глубоко, искренне плевать на бурю. Для него этот ревущий поток и летящие с бешеной скоростью тонны песка были всего лишь мелкой, незначительной рябью. Поверхностным, раздражающим шумом.

Я потянулся к нему. Осторожно, мысленно ощупывая, как спящую ядовитую змею в темном мешке.

И тьма глухо, тяжело, с готовностью отозвалась.

Это не было яркой вспышкой ослепительного света в мозгу или внезапным озарением святого пророка. Это было похоже на резкое изменение плотности окружающего пространства. Словно я вдруг стал физически, кожей чувствовать массу и гравитацию всего вокруг.

Буря, летящий песок, беснующийся шквал – все это было хаосом, непрерывным, яростным и очень плотным движением. Но где-то там, прямо впереди и чуть правее, это бесконечное движение внезапно обрывалось. Тьма внутри меня потянулась к другой тьме. К абсолютной, звенящей пустоте. К статичному, холодному, неподвижному мраку, который буря не могла пробить и заполнить.

И тут меня ударило – не красивыми словами, а нутром, разом, как ледяной водой за шиворот. Всё это время я гонялся за светом. За искрой Арианы, за далекими зарницами, за столбом на горизонте. Считал свет, берёг его, полз от пятна к пятну, как тупой, слепой мотылёк на пламя. А свет всего лишь показывал вещи. Метил точки в темноте: тут камень, там тварь, здесь обрыв. Но между этими точками было что-то ещё – то, в чём они висели, на чём держались. Само пространство. Сама темнота. Свет говорил, где вещь. А темнота была тем, где всё.

И если перестать цепляться за свет на поверхности вещей, а нащупать саму глубину – промежутки, пустоты, вес неподвижного камня, – слепота переставала быть слепотой. Я не видел бурю. Зато я отчетливо, всем существом чувствовал, где её нет.

Укрытие. Сгущение тьмы. Зачаток того самого чувства, которое я позже стану называть простым и емким словом – «тьма водит».

Доверять какому-то новому, мистическому темному чутью, когда на кону стоят три изломанные жизни, – чистой воды безумие. Шаг в бездну с закрытыми глазами. Но у меня просто не было выбора. Обычные человеческие чувства были полностью выведены из строя. Пришлось с тяжестью дернуть рычаг запасного двигателя, даже если он работал на проклятиях и чужой, непонятной мне магии.

Я изо всех оставшихся сил дернул Ариану за руку, грубо показывая новое, неочевидное направление.

– ТУДА! – заорал я в ревущую серую пустоту, прямо навстречу ветру.

Я не знал, услышала ли она, поняла ли мой судорожный жест, но сопротивления не последовало. Мы неуклюже, спотыкаясь и падая, развернулись.

Идти по этому внутреннему, невидимому компасу было сущей, изощренной пыткой. Ощущение пустоты было крайне зыбким, оно то напрочь пропадало, когда очередной плотный шквал сбивал меня с ног и глушил все чувства, то возвращалось, гулко и ритмично пульсируя где-то глубоко под ребрами, как второе сердце. Я ощущал себя слепым, только что родившимся щенком, который упорно, на одних голых инстинктах ползет на запах. Только вместо спасительного тепла матери там была непроглядная, каменная пустота.

Каждый пройденный метр давался с тяжелым боем, выдирая из тела кусок жизни. Песок наметал свежие, мягкие барханы прямо у нас под ногами гораздо быстрее, чем мы успевали их перешагнуть. Я проваливался по колено, с глухим, бессильным матом вытаскивал ногу, делал один жалкий шаг и снова ухал вниз. Сандра начала спотыкаться всё чаще. Ее тонкие руки неудержимо дрожали. Ее вес неотвратимо тянул меня назад, в грязь. Она уже не пыталась идти сама, она просто безвольно волочила ноги, повиснув на моей шее мертвым, обреченным грузом. Я чувствовал, как постепенно слабеет хватка Арианы на моем ремне. Мы тупо, банально заканчивались. Наш запас прочности, и без того смехотворный для таких адских условий, догорел дотла.

И в этот самый критический, переломный момент земля просто ушла у меня из-под ног.

Это был не обрыв. И не глубокая пропасть. А просто очень крутой песчаный склон, надежно скрытый бурей, которого я не заметил, не уловил своей новообретенной «тьмой». Я машинально шагнул вперед, в никуда, мгновенно потерял равновесие и тяжело, нелепо взмахнув руками в попытке зацепиться за воздух, полетел вниз.

Холодные, обессиленные пальцы Сандры соскользнули с моей жесткой куртки. Я попытался поймать ее в падении, отчаянно взмахнул рукой, но только бесполезно царапнул ногтями грязный воздух.

Мы быстро покатились по крутому склону, мгновенно превратившись в кубарем летящий, болезненный клубок рук, ног и голов. Мир завертелся тошнотворной, бесконечной каруселью из тупой боли, забивающегося в рот песка и хлестких, неожиданных ударов. Я бился коленями, плечами, локтями о какие-то жесткие, острые камни, скрытые под тонким слоем пыли. Ветер торжествующе, издевательски завыл над нами, празднуя легкую победу над кучкой идиотов.

Внезапно раздался звук.

Острый. Сухой. Хрустящий. Совершенно чужеродный в этом природном, монотонном и гудящем реве хаоса.

Хрясь! Дзынь!

Я с размаху, всем своим весом, усиленным скоростью падения, ударился спиной обо что-то невероятно твердое, каменное. Воздух со свистом, с предсмертным хрипом вылетел из смятых легких, перед глазами вспыхнули яркие круги. А затем до моего одуревшего, контуженного мозга дошло, что именно это был за звук.

Мой рюкзак.

Посудина.

Сраная обожженная глиняная посудина, которую мы берегли, как величайшую, невосполнимую святыню. Пустая, тяжелая, но поистине бесценная. Наша единственная надежда на то, чтобы собрать хоть каплю влаги, если мы вообще когда-нибудь ее найдем в этой чертовой пустыне.

Она разбилась вдребезги. Разлетелась на десятки острых, бесполезных кусков от удара о тот самый камень, на который я налетел спиной.

Я остался лежать на спине, раскинув руки в стороны, тяжело и жадно хватая открытым ртом грязный песок. И отчетливо, болезненно чувствовал, как крупные, острые осколки глины впиваются мне прямо в мышцы под лопатками, пробивая плотную ткань рюкзака, куртки и рубашки.

Всё. Приехали. Конечная станция. Просьба освободить вагоны.

Даже если мы каким-то дьявольским, немыслимым чудом переживем эту конкретную бурю, мы просто сдохнем от жажды на следующий же день. Или через день. Нам не во что собирать воду. Нам не в чем ее нести. Горсть грязной воды в сложенных ладонях долго не удержишь. Мы – ходячие трупы с отложенным сроком исполнения приговора.

Отчаяние навалилось на пробитую грудь такой невыносимой, свинцовой тяжестью, что я захотел просто закрыть глаза, расслабить ноющие мышцы и остаться лежать прямо здесь, на этих острых камнях. Зачем барахтаться? Зачем рвать жилы, глотать пыль, тащить девчонок на себе, если финал всё равно один, и он уже написан жирными буквами на песке? Буря щедро и быстро заметет нас за пару часов ровным, красивым барханом. Это даже не больно. Говорят, замерзать холодно, а задыхаться очень страшно. Но тут ты просто уснешь в изнеможении, и всё. Тихо, спокойно, без лишних, никому не нужных движений. Идеальный выход.

Но тут я услышал тонкий, жалобный, полный боли стон. Он пробился через непрерывный рев смерча, через бешеный стук собственной пульсирующей крови в ушах.

Сандра.

Она лежала всего в двух жалких шагах ниже меня, свернувшись плотным калачиком в пыли, и пыталась закрыть свое разбитое, кровоточащее лицо грязными руками. Ариана, надрывно хрипя и отплевываясь черной слюной, упорно ползла к ней на четвереньках, цепляясь непослушными, сведенными судорогой пальцами за осыпающийся песок.

Моя злость. Моя чертова, неистребимая, дурная сиротская злость, которая всегда, как по расписанию, включалась в самые безнадежные, самые дерьмовые моменты моей жизни, вспыхнула внутри с новой, пугающей мощью. Ослепительно и очень горячо.

Хрена с два. Выкусите.

Я не сдохну здесь. И они не сдохнут. Я не для того тащил их из той вонючей щели, не для того жрал эту черную пыль, чтобы мы все трусливо сдохли в безымянной яме из-за разбитого куска долбаной глины.

Я быстро перевернулся на живот, яростно игнорируя острую, режущую боль в изрезанных осколками лопатках. Встал на четвереньки, шатаясь из стороны в сторону, как пьяный портовый грузчик.

Тьма. Где эта чертова пустота, которую я нащупал? Где моя гребаная каменная нора?

Я снова, грубо и требовательно, без всяких церемоний и осторожностей, потянулся к своему внутреннему компасу. Боль резала сознание, мешала сосредоточиться, но я заставил себя силой воли выровнять сбитое дыхание.

Вот оно. Близко. Совсем рядом. Буквально в десяти метрах выше по склону или чуть правее. Холодное, очень плотное ничто. Монолит. Камень. Глубокая впадина.

– СЮДА! – прохрипел я, окончательно срывая голос в кровь, совершенно не заботясь о том, услышат ли меня девчонки через вой.

Я быстро, перебирая руками и ногами, подполз к девчонкам на ободранных коленях. Схватил Сандру за плотный воротник ее изорванной куртки, резким, безжалостным рывком поставил ее на ноги, подставил свое ноющее, разбитое плечо. Ариана, шатаясь, поднялась сама и мертвой, стальной хваткой вцепилась мне в левый рукав.

Мы пошли на штурм последних, самых трудных метров.

Я по-прежнему не видел абсолютно ничего. Я двигался вслепую, исключительно на ощупь, ориентируясь только на тошнотворное, сосущее чувство пустоты где-то глубоко под ребрами.

Шаг. Ветер бьет в грудь с удвоенной яростью, словно наконец поняв, что его законная добыча прямо сейчас нагло уходит у него из-под носа.

Шаг. Под стертыми подошвами сапог скользит предательский, рыхлый песок, норовя скинуть нас обратно.

Шаг. Легкие горят, перед плотно закрытыми глазами пляшут яркие красные круги, голова кружится от недостатка кислорода.

И вдруг моя выставленная вперед рука с размаху наткнулась на жесткую преграду. Твердую. Шершавую. Неумолимую.

Камень.

Настоящая, холодная скальная порода.

Я начал лихорадочно, быстро ощупывать ее, окончательно сдирая в кровь костяшки пальцев. Сплошная, ровная стена. Где же долбаный вход? Моя «тьма» отчетливо фонила, кричала прямо в мозг, что он здесь, прямо передо мной, на расстоянии вытянутой руки.

Я двинулся вправо, скользя окровавленными ладонями по холодному шершавому камню. Сандра безвольно волочилась за мной, постоянно спотыкаясь о мои ботинки. Ариана тяжело, со свистом дышала мне прямо в затылок.

Вот. Провал.

Моя рука резко соскользнула в пустоту. Края были неровными, острыми как бритва. Щель в цельной скале. Довольно широкая, чтобы боком, ободрав плечи, в нее протиснулся взрослый человек.

Я не стал церемониться. Схватил Сандру за плечи и протолкнул ее вперед. Она слабо забилась, не понимая, куда я ее пихаю в темноте, но я грубо затолкал ее внутрь, в эту спасительную, прохладную неизвестность. Затем схватил Ариану и втолкнул следом за ней. И, сильно ободрав плечи о неровные края камня, с трудом протиснулся сам. Я выдохнул. Тьма. Боль. Пустота.

Резкий контраст едва не сбил меня с ног во второй раз за этот проклятый день.

Ветер просто исчез.

Как будто кто-то захлопнул тяжелую, бронированную дверь. Он остался там, снаружи, бесноваться, выть и швырять тонны песка у входа, но внутри узкой пещеры было тихо. Ну, относительно тихо. Звук бури доносился сюда глухим, утробным, вполне безопасным рокотом, но он больше не давил на барабанные перепонки, не сводил с ума своей интенсивностью.

Воздух здесь был спертым, старым, отчетливо пах сухой пылью и древним камнем, но в нем почти не было летающего песка. Его можно было вдыхать полными легкими, не рискуя разорвать бронхи в кровоточащие клочья.

Я рухнул на неровный, засыпанный мелким щебнем каменный пол. Мы все рухнули. Тремя изломанными, покрытыми толстым слоем серой грязи, полумертвыми куклами, у которых окончательно кончился завод.

Меня начало бить крупной, неконтролируемой дрожью. Отходняк. Та самая ярость, которая щедро питала мои уставшие мышцы всё это бесконечное время, резко схлынула, оставив после себя только сосущую, невероятно холодную пустоту и ноющую тупую боль в каждой клетке тела. Мышцы горели так, будто в них под давлением залили расплавленный свинец. Лицо стянуло жесткой, саднящей коркой из запекшейся крови, пота и песка. Я попытался сглотнуть накопившуюся вязкую слюну, но горло свело жестокой судорогой. Во рту стоял стойкий, тошнотворный металлический привкус крови и горькой земли.

Я слышал, как рядом, в кромешном мраке, надрывно кашляет Сандра. Сухо, тяжело, до спазмов и рвотных позывов, пытаясь очистить забитое горло. Ариана шумно, со свистом втягивала спасительный воздух носом, сидя прислонившись к стене.

Мы живы. Каким-то больным чудом, каким-то дьявольским извращенным везением, мы все еще дышали.

Я перекатился на спину, уставившись в непроглядную, черную темноту каменного свода. Нужно осмотреться. Нужно понять, насколько глубокая эта каменная нора. Нет ли тут каких-нибудь дружелюбных местных тварей с лишним рядом зубов, решивших переждать бурю в тепле вместе с нами.

Но сначала – понять, где мы находимся. Хоть примерно.

Я с огромным трудом заставил себя сесть, преодолевая накатывающую тошноту и резкое головокружение, от которого перед глазами поплыли большие темные пятна. Поднялся на четвереньки, застонав сквозь стиснутые зубы от стреляющей боли в пояснице, и медленно, осторожно пополз обратно к выходу.

Мне нужно было увидеть зарницы. Эти пульсирующие световые вены были единственной надежной картой этого проклятого мира. Если я смогу разглядеть их расположение в небе или на горизонте, я смогу вычислить, насколько сильно мы сбились с изначального курса. Куда нас занесла эта мясорубка.

Я осторожно подобрался к самому краю скальной щели. Ветер снаружи тут же радостно попытался лизнуть меня шершавым, колючим языком по лицу, швырнув горсть мелкого песка прямо в глаза. Я прищурился до рези, заслонил лицо грязной ладонью и вперился напряженным, слезящимся взглядом в бушующую серую муть.

Долгое время я не видел вообще ничего. Только сплошной, непроницаемый серый хаос, несущийся с бешеной скоростью мимо нашего укрытия.

Но потом, сквозь короткий, случайный секундный разрыв в этой песчаной пелене, я уловил тусклое, ритмично пульсирующее свечение.

Зарница.

Она была тонкой, почти болезненно-прозрачной, едва-едва пробивающейся сквозь толщу бури.

Я жадно впился в нее взглядом, пытаясь сопоставить эту линию с той подробной картой, которую тщательно выстраивал в своей голове все последние дни. Так, эта вена должна идти строго с севера на юг, плавно пересекаясь с более толстой и яркой жилой на самом горизонте…

Стоп.

Что-то было кардинально, пугающе не так.

Я с силой протер воспаленные глаза грязным рукавом и снова посмотрел в узкую щель, дожидаясь очередного случайного просвета в плотных облаках пыли.

Вот она.

Линия бледного света монотонно пульсировала. Но она была совершенно не там, где должна была быть.

Она шла под совершенно другим, абсурдным углом. Она не пересекала горизонт ровной чертой, а изгибалась странным, неестественным изломанным серпом, круто уходя куда-то в самый зенит, прямо над нашими головами.

Мозг на секунду забуксовал, наотрез отказываясь принимать то, что видели глаза.

Этого просто не может быть. Зарницы – это константа. Это фундамент. Это география областей. Они вросли в этот мир намертво. Они не двигаются, как не двигаются скалы или океаны в реальности.

Я судорожно, покрываясь холодным липким потом, начал искать взглядом другие светящиеся жилы. Вон там, правее и чуть ниже, должен был быть целый крупный узел, яркое скопление света, на которое мы ориентировались последние сутки нашего изматывающего перехода.

Его там не было. Абсолютная, глухая чернота.

Вместо него где-то невыносимо далеко, сквозь летящий песок, тускло мерцала рваная, прерывистая пунктирная линия, уходящая в совершенно противоположную, абсолютно нелогичную сторону.

Холод, не имеющий ничего общего с прохладным сквозняком в пещере, железными когтями сковал мои внутренности.

Я отшатнулся от входа, потерял равновесие, тяжело упал на задницу и привалился спиной к неровной, ледяной каменной стене.

Ошибка восприятия исключена. Я слишком хорошо помнил их прежнее расположение. Я вбивал эту световую карту себе в подкорку каждый долбаный час, сверялся с ней до боли в глазах, чтобы не сдохнуть здесь от жажды, бродя кругами.

Карта сбита. Уничтожена под ноль.

Зарницы сместились. Или мы переместились так далеко и быстро, как не могли переместиться физически даже за неделю непрерывного бега. Или этот мир… этот больной, неправильный мир просто взял и изменил свои собственные правила, пока мы барахтались в грязи и буре.

Все мои планы. Все тщательно выверенные маршруты. Все сложные прикидки направления – все это в одну секунду превратилось в прах. В такой же дешевый, бесполезный песок, который сейчас глумливо завывал снаружи.

Дорога потеряна. И, похоже, навсегда.

Мы не просто заблудились в случайной песчаной буре. Мы потерялись в самой анатомии этого места.

Я посмотрел в густую темноту пещеры, туда, где слабо возились и тихо хрипели девчонки, отчаянно пытаясь прийти в себя после марш-броска по аду.

Тары нет. Глина в виде жалких, никому не нужных осколков валяется где-то на склоне.

Воды нет. И теперь не в чем ее нести.

Карты больше нет.

Добро пожаловать на новый уровень, Марк. Выживай, как хочешь, если сможешь.

Тишина этой каменной кишки теперь казалась вовсе не долгожданным спасением. Она казалась тяжелым ожиданием оглашения смертного приговора.

Я закрыл саднящие глаза, прислушиваясь к ровному, мощному гулу воздуха снаружи. Он больше не бесил меня своей чудовищной громкостью. Он звучал как откровенная, неприкрытая насмешка.

Среда только что отвесила мне звонкий щелчок по носу. Показала, что все мои жалкие потуги выстраивать логику – смехотворны. Я самонадеянно думал, что начал понимать Пески. Думал, что нашел способ играть по их жестоким правилам и выигрывать.

А они просто взяли и небрежным движением перевернули игровую доску вместе со всеми фигурами.

Сломали мою единственную посудину.

Передвинули свои чертовы пульсирующие вены.

Оставили слепую девчонку без спасительного слуха, а меня – без малейшего понимания направления.

Я сидел на холодном шершавом камне, сплевывая насквозь пропитанную кровью и хрустящим песком слюну, и чувствовал, как внутри грудной клетки медленно поднимается глухой, истерический смешок.

Ждал, что поймешь Пески, Марк? Хотел железной логики и понятных маршрутов?

Держи. Подавись. Полный и безоговорочный конец по всем мыслимым фронтам.

Урок усвоен?

Я силой заставил себя дышать медленнее, втягивая сухой прохладный воздух через нос. Паника – это слишком дорогая роскошь, которую я сейчас не могу себе позволить. Сейчас главное – голая физиология. Надо оценить повреждения тушки.

Я начал осторожно ощупывать себя. Куртка окончательно превратилась в жесткий, пропыленный, стоящий колом панцирь. Брюки на коленях порваны в живописные лохмотья. Сами колени дико саднят – скорее всего, содраны в мясо до самых суставов, когда мы кубарем летели вниз по тому склону. Левое плечо ноет – старая травма щедро приправлена свежим сильным ушибом. Но кости вроде целы. Шевелятся, во всяком случае, без хруста.

А вот спина… Спина болела адски, до потемнения в глазах. Там, где рюкзак принял на себя главный удар, а горшок решил эффектно разлететься на куски, кожа пульсировала тупой, влажной болью. Я потянулся рукой за спину, просунул пальцы под дыру в куртке и дотронулся до лопатки.

Пальцы тут же стали липкими и теплыми.

Кровь. Осколки обожженной глины пробили плотную ткань и знатно распахали мне спину. Не смертельно, до легких, слава богу, не достало, но приятного мало. Грязь, пот и открытые раны – идеальный рецепт для заражения, если мы, конечно, вообще доживем до того момента, когда заражение станет нашей главной проблемой.

Я вытер окровавленные пальцы о штанину и прислушался к звукам в темноте пещеры.

– Ариана, – хрипло позвал я. Мой собственный голос прозвучал как грубый наждак по ржавому железу. – Ты как?

В темноте зашуршало. Раздался тяжелый вздох, потом звук сплевываемого песка.

– Жить буду, – донесся ее глухой, ровный голос. Без истерик. Без жалоб. Эта девчонка была сделана из стальных тросов. – Колено разбила. И локоть. Что с Сандрой?

Я пополз на звук ее голоса, пока не наткнулся рукой на чье-то острое плечо. Сандра. Она сидела на холодном полу, плотно обхватив колени руками, и мелко, безостановочно дрожала. Я провел грязной ладонью по ее лицу. Оно было мокрым. Слезы вперемешку с пылью.

Я осторожно потряс ее за плечо.

Она вздрогнула, резко вскинула голову, словно затравленный зверек.

– Я… я ничего не слышу, – ее голос был едва различимым шепотом, полным панического детского ужаса. – Совсем. Только сплошной гул.

Я нащупал ее ледяную руку и крепко сжал своими саднящими пальцами. Два раза. Наш старый условный сигнал. «Я здесь».

Она судорожно вцепилась в мою ладонь обеими руками и прижалась к ней грязной щекой. Дрожь стала чуть меньше.

Я обернулся туда, где в темноте сидела Ариана.

– У нас проблемы посерьезнее разбитых коленей, – тихо сказал я, не заботясь о том, чтобы подбирать слова помягче. Мы не в той ситуации, чтобы играть в дипломатию. – Горшок разбит. Воды нет.

Ариана долго молчала. Я почти физически слышал, как в ее голове ворочаются шестеренки, оценивая масштаб катастрофы.

– Это не всё, – добил я, глядя в пустоту. – Зарницы сместились. Полностью поменяли узор. Я смотрел наружу. Карты больше нет. Мы не знаем, куда идти, когда эта дрянь закончится.

Снова молчание. Только наше тяжелое дыхание и далекий, приглушенный вой бури за пределами укрытия.

– Значит, пойдем вслепую, – наконец ровно произнесла Ариана. – Как только уляжется ветер. Сидеть здесь без воды – всё равно смерть.

Я усмехнулся. Криво, болезненно. Трещины на губах тут же лопнули, пустив свежую кровь, и я снова ощутил знакомый солоновато-медный вкус.

– Логично, – хрипнул я. – Пойдем вслепую. Прямо навстречу светлому будущему.

Я откинулся спиной на холодный камень стены, стараясь не задеть изрезанные лопатки, и прикрыл глаза.

Буря снаружи продолжала свой бесконечный танец, стирая старый мир в пыль и перекраивая его по своим, никому не известным правилам. А мы сидели в этой каменной кишке, три жалкие песчинки, которые почему-то всё еще отказывались сдаваться.