Текст книги "Воины сновидений 1 (СИ)"

Автор книги: Алекс Эвейкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 68 страниц)

– Сколько ему осталось, думаешь? – спросила она ровно.

– Не знаю. Каждый раз встаёт чуть ниже. Силы уходят, это видно невооружённым глазом. – Я потянулся и подоткнул жёсткий край лотка ей под спину, чтобы не так тянуло стылым холодом от ночного песка. – Идём с подъёмной вспышки до упора, пока ноги не отвалятся. Если крупно повезёт, к следующей «ночи» будем смотреть на этот свет снизу вверх.

– А если не повезёт?

– Тогда пойдём в темноте. На память и на ощупь. Спи давай. Нам ещё шагать и шагать, стирая подошвы в ноль.

Лёжку мы выкопали тут же, в шаге от влажной выеденной ямы: узкую, мелкую траншею на двоих. Лоток и кучу выкопанного мокрого песка положили бруствером со стороны колючего ветра. Первая смена была Сандрина – ей после долгой ходьбы засыпать всегда было труднее, тонкие ноги гудели от усталости. Я лёг на спину, осторожно пристроил горящую лиловую ладонь на грудь повыше, чтобы меньше дёргало кровью в такты пульса, закрыл глаза и провалился в густую вязкую черноту сразу, без единой мысли.

Разбудила она меня точно по уговору.

Без малейшей тряски, без лишних слов: двойное жёсткое, болезненное сжатие ледяных пальцев на моём левом плече. Я открыл глаза в серую ночную мглу и спросонья не сразу понял, что не так. Почему так глухо, так невыносимо тихо? Потом дошло. Сандра не дышала. Она сидела рядом со мной в траншее, замерев каменным изваянием, и затаила дыхание, чтобы всей кожей, каждым оголённым нервом слушать пустоту.

А потом пустота заговорила, и я услышал всё сам.

– Э-э-эй! – кричали в песках.

Голос доносился издалека, слева, сильно в стороне от нашего оставленного следа. Голос был человеческий. Мальчишеский, ломкий, сорванный до сиплой хрипоты.

– Сюда-а! Здесь лю-ди-и!

Меня подбросило с холодного песка раньше всякой разумной мысли. Люди. Живые. Здесь, в чёрной заднице мира, в двух долгих сутках тяжёлого хода от ближайшего поля, где мы не встретили ни единой живой души, кроме сутулых носильщиков и их зашитого в глухой сон груза. Живые!

Я уже жадно набрал в грудь колючего ночного воздуха. Уже приоткрыл рот, чтобы гаркнуть во всю лужёную глотку, окликнуть, отозваться, кинуться на помощь. Кажется, даже приподнялся на здоровом локте, откидывая край куртки, – и тут ладонь Сандры с пугающей силой легла мне на рот. Сухая, твёрдая, пахнущая дорожной пылью рука вдавила мне губы в зубы без всяких сантиментов и долгих церемоний.

– Слушай, – выдохнула она мне прямо в ухо. Дыхание у неё было ледяное, паническое. – Просто слушай.

Я сглотнул вставший в горле жёсткий ком, коротко кивнул, и она медленно, с неохотой убрала руку. Я остался лежать, щекой прижавшись к острым крупинкам песка, и слушал мрак.

– Э-э-эй! Сюда-а! Здесь лю-ди-и!

Слово в слово. Та же самая высота тона. Тот же надрывный, болезненный излом на слове «лю-ди» – голос невидимого мальчишки подломился на нём в точности так же, как в первый раз. На том же самом месте, на ту же самую глубину срыва. И отчаянной, бьющейся человеческой надежды в этом крике было ровно столько же. Ни на каплю больше, ни на каплю меньше. Отмерено по строгой линейке.

Так не кричат во второй раз, когда не дождались ответа. Во второй раз, когда тебе до судорог в животе страшно и ты один в кромешной темноте, кричат куда хуже. Со злой слезой, с нарастающей дикой паникой, срываясь в постыдный визг, надрывая связки до кровавой пены на губах. А этот зов был ровный, гладкий – жуткая восковая отливка, бережно снятая с чужого смертного ужаса.

– Между словами нет вдоха, – еле слышно шепнула Сандра. Пальцы её, намертво вцепившиеся в моё запястье, были холоднее ночного ветра. – Он кричит и не добирает воздуха. Вообще. Человек так не может, Марк. И там, где кричат… там пусто. Ни лапы, ни дыха, ни шершавого брюха по камням. Ни сердца. Я слышу этот крик ясно, вот как тебя сейчас, а самого крикуна не слышу. Там никого нет.

– Пустое место, – одними пересохшими губами произнёс я, отчётливо чувствуя, как по хребту медленно ползёт колючая ледяная испарина.

– Пустое место зовёт людей, – эхом отозвалась она. И, помолчав, вслушиваясь во мрак с болезненным напряжением: – Голос настоящий. Он был. Когда-то.

Вот от этого её тихого «был» меня и пробрало по-настоящему, до самых печёнок. Где-то, когда-то какой-то безымянный перепуганный мальчишка, отбившийся от нашей или не нашей партии, кричал эти самые слова по-честному. В полный голос, захлёбываясь слепым ужасом, с той последней, жгучей надеждой, на какую у него ещё хватало дыхания в сдавленных, саднящих лёгких.

Степь его услышала.

И степь взяла этот отчаянный крик себе. В свою бездонную чёрную копилку. Точно так же, как пару дней назад мёртвое поле жадно взяло моё брошенное в пустой воздух «прости» – целиком, с потрохами, с надеждой, забрало насовсем и не отдало ни звука в ответ. Я уже встречал эту породу. Тогда, на поле домов мёртвых, голос гнался за мной, нахально надев моё же слово, как чужую куртку с плеча, и я кровью и собственными треснувшими рёбрами выучил тогда: они носят чужое. Старое. Прозвучавшее. А вот что в итоге стало с тем мальчишкой, чьим голосом теперь так складно и умело говорила темнота, я очень надеялся никогда в своей жизни не выяснить. И уж точно не увидеть своими глазами.

Мы лежали в неглубокой копанке, плотно вжавшись животами в холодный песок, и слушали, как нас зовут на убой.

Крик повторялся через мерные, абсолютно одинаковые промежутки. Я начал считать про себя: один, два, три… На счёте «сорок» он приходил снова, точно по расписанию, бил по натянутым нервам, как заведённые часы, без капли жалости. В промежутках над чёрной целиной стояла полная, звенящая тишина. То, что кричало чужим мёртвым голосом, не переступало с ноги на ногу в нетерпеливом ожидании, не чесалось, не сглатывало вязкую слюну, не дышало. Оно просто работало. Как терпеливая, распахнутая ловушка.

Потом крик смолк. Я лежал, тупо вперив взгляд в серое низкое небо, успел досчитать до восьмидесяти и по-детски, глупо начал надеяться, что оно ушло искать поживу в другом месте.

Зря. Зов вернулся – теперь уже справа, и гораздо, гораздо ближе. И я готов был поклясться собственной головой, что это тот же самый мальчишка, тот же сорванный ломкий излом на «лю-ди».

– Другое место, – выдохнула Сандра, ещё сильнее сжимая моё запястье, так что острые ногти впились в кожу до крови. – Тоже совсем пустое. Их там два.

Два. А может, и весь десяток. Мы не могли знать. Они стояли по сторонам от нашего следа в непроглядном мраке и звали нас – терпеливо, ласково, отмеренно. На одной и той же бережно сохранённой чужой надежде, которой у них было запасено вдоволь на целую вечность. Иди на крик, глупый уставший человек. Тут люди. Тебя очень ждут. Иди сюда, и мы с интересом поглядим, как ты будешь кричать, чтобы пополнить нашу богатую звуковую коллекцию.

Своё дурное, рвущееся из горла «здесь!» я держал за крепко стиснутыми зубами до самого утра. Оно рвалось наружу само, помимо воли, – особенно в тот глухой предрассветный час, когда мёртвый голос начал правдоподобно, дьявольски искусно уставать. Оно, оказывается, и уставать умело. К концу долгой серой «ночи» крик заметно просел, охрип, пошёл с сиплой, жалобной трещиной, совсем как у живого человека, который кричит уже очень давно и безнадёжно сорвал горло. Только вот трещина каждый раз была одна и та же. На одном слове, на одной жалобной ноте. Заученная, застывшая мёртвая трещина. Вызубренная наизусть усталость сломанного инструмента.

А под самое «утро», когда небо начало чуть заметно светлеть мутной серостью, степь решила зайти с козырей.

– Во-оды-ы… – жалобно, тоскливо нараспев позвало слева, издалека.

Другой голос. Девчоночий, тонкий, вымотанный в край, мелко дрожащий от слабости и боли.

– Иди сюда-а… у нас е-есть вода-а…

Вот на этом меня и подняло бы с песка, будь я один. На одних «людях» я ещё держался: чего на самом деле стоят люди в этой пустыне, когда жрать нечего, мы уже выучили на своей шкуре; цена им была ломаный грош в базарный день. Но вода. Одно короткое слово «вода» весило здесь, на высохшей до звона чёрной целине, больше всех остальных слов человеческого языка, вместе взятых. Я успел увидеть её всю в один миг – пузатую влажную флягу, покрытую испариной, мокрую льняную тряпицу на потрескавшихся губах, тяжёлый живительный глоток, текущий по воспалённому горлу, – прежде чем опомнился. Тряхнул головой. И услышал то, что слушать был обязан.

Между словами никто не дышал. Девчонка не всхлипывала. Не глотала судорожно воздух. Просто ровный, чистый, идеальный звук, подвешенный в пустоте.

– Когда-то какая-то девочка стояла у воды и звала своих, – сказала Сандра еле слышно, и голос её чуть дрогнул. – Делиться звала. Не пила сама втихаря, забившись в щель, а звала остальных. Вот этим самым голосом.

Я не ответил. Отвечать было нельзя, малейший звук выдал бы нас с головой. Да и нечем было: горло пересохло так, что стенки слиплись намертво, и пересохло вовсе не от жажды. От накатившего животного ужаса.

Правило четвёртое сложилось у меня в голове к самой подъёмной вспышке. Само собой. Из липкого холодного пота и сухого безжалостного счёта – родом из того же тёмного приютского угла, откуда вылезли и первые три.

Живой голос дышит. Хочешь идти на зов – сперва услышь вдох. Нет вдоха – нет человека. Есть только тварь, которая носит чужой голос, как мародёр носит снятые с остывающего трупа сапоги.

Аккуратное правило. Короткое, как удар ножом. И ложилось оно ровно рядом с тем, бесправильным, безномерным, что я на своей крови выучил на поле мёртвых: те, кто носит чужое, старое, прозвучавшее, – слепы к живому. Им подавай уже сказанное. Два кусочка одной и той же страшной науки, и оба про одну гнилую породу. Я начинал понемногу её распознавать.

– Запомнила, – сказала Сандра много позже, когда я хрипло, едва разлепляя губы, проговорил это новое правило вслух.

Мы уже были на ходу, быстро отмеряя шаги подальше от гиблого места.

– Михелю бы понравилось. Он любил такие. Короткие и чтоб сразу насмерть.

– Это правило стоило нам полной ночи сна перед тяжёлым переходом, – буркнул я, зло поправляя лямку на натёртом до кровавых волдырей плече. – Дорого вышло.

– Дёшево, Марк, – не согласилась она. Она шла чуть позади, твёрдо держа руку у меня на плече, вслепую читая мою напряжённую спину. – Дёшево. Ты ведь чуть не ответил там, в яме. Я чувствовала, как ты дёрнулся.

Спорить я не стал. Она была кругом права. Чуть не ответил. Будь я один, не ляг её сухая жёсткая ладонь мне на рот вовремя, – я бы радостно гаркнул, и моё дурное «здесь» ушло бы прямиком в чужую вечную копилку голосов. А следом, уверенно и неотвратимо правя по моему голосу, к копанке бесшумно пришло бы то, что эти коллекции собирает и заботливо хранит в песках.

Сандра спала вполуха, даже оглохнув после видения, а тут, на открытой выморочной целине, не спала вовсе. Её уши работали за нас двоих на износ. Я задолжал этой слепой девчонке уже столько своих никчёмных жизней, что давно бросил их считать. Всё равно не расплачусь. Никогда.

* * *

«Утро» началось с солидного, выматывающего крюка. Оба пустых места, что звали нас девчоночьим и мальчишеским голосами, я обвёл по широкой дуге, забирая от каждого источника звука шагов на триста, не меньше. Дуга безжалостно съела наше драгоценное время, а мы и так непозволительно опаздывали к угасающему огню.

Потом чёрная целина взяла свою справедливую плату за вчерашнюю дикую гонку.

Ноги отяжелели, налились свинцом задолго до вечерней вспышки, колени гнулись с откровенным, пугающим хрустом. Правая рука дёргала злой, пульсирующей болью при каждом шаге, отдавая в шею и заставляя зубы скрипеть. Вдобавок кончилось мясо.

Последнюю целую полоску мы по-братски разделили на ходу, не останавливаясь, чтобы не сбивать с таким трудом набранный ритм, и запили двумя жалкими глотками. Я жевал свою крошечную половину долго, остервенело мусоля жёсткие волокна, как учат жевать старики в долгие голодные зимы, чтобы обмануть пустой, сводящий спазмами желудок. И думал, что лоток за спиной отныне везёт только пустой гулкий горшок, запасные портянки да горькие, бесполезные воспоминания о сытости. Запас, который я ещё недавно самодовольно взвешивал на руке и держал за несметное богатство, кончился раньше срока. В самый неудобный, паскудный из дней.

– Слепней почти нет, – сухо отчиталась Сандра по своей живой кладовке. – Шесть. По три на вечер.

– Дойдём до огня – разберёмся, – бросил я сквозь зубы.

– А у огня нас кто-то кормит? Там накрыт огромный стол с белой скатертью?

– У огня нас двое ждут. – Я перехватил непослушное дубовое древко поудобнее, стирая едкий, застилающий глаза пот со лба грязным рукавом. – Девочка. И те, кто вокруг неё сидит. Посмотрим. Кто-нибудь да окажется съедобным. В крайнем случае кости погрызём.

Шутка отдавала кислой желчью и могильным холодом, но Сандра коротко хмыкнула за спиной, и идти стало хоть на полпальца легче. Юмор висельника – единственное, чего у нас никто не мог отнять, даже в Песках.

Глаза появились на втором перегоне после нашего вынужденного крюка.

Первую пару я поймал краем бокового зрения, далеко справа. На гребешке невысокого песчаного наноса, сливавшегося с серой мглой, неподвижно стояли две жёлтые, тускло светящиеся точки. Парные. На высоте, где обычно располагаются глаза у очень крупного, матёрого пса. Я резко довернул голову, вглядываясь, – и точки мгновенно моргнули и погасли. Прикрылись, идеально слившись с темнотой.

– Справа на наносе что-то было, – негромко сказал я, ни на долю секунды не сбавляя шага. – Сейчас нет. Ушло или зажмурилось.

Сандра послушно повернула голову вправо. Долго держала так, чуть наклонив ухо к плечу, вслушиваясь в холодные потоки ветра над песком. Лицо у неё делалось всё отрешённее и пустее.

– Там пусто, – сказала она наконец деревянным голосом. – Прямо как тогда. Помнишь? На гребне, над гнездом.

– Угу. Помню.

– Они опять смотрят, а я опять ни черта не слышу. Ни дыхания, ни скрежета когтей по песку, ни биения сердца. – Она выговорила это ровно, без эмоций, чеканя слоги, как выговаривают страшный, окончательный приговор, с которым уже твёрдо решили жить. – Скажи, когда появятся снова.

Они появились снова через тысячу шагов, теперь уже слева. Та же пара жёлтых тусклых точек, та же высота, та же манера гаснуть, стоило мне вглядеться. А потом справа. Уже две пары разом.

Они не приближались. Не скалились в угрозе. Не отставали. Они просто шли с нами – нашим курсом, легко держа нашу черепашью, надрывную скорость, скользя по гребешкам наносов на своей недосягаемой высоте. И единственным звуком их шествия была мёртвая, глухая тишина в ушах Сандры.

Я решил устроить им проверку.

Молча прибавил шагу, переходя почти на бег, задыхаясь от боли в плече и стирая сапоги в кровь. Жёлтые точки на полсотни шагов отстали – и тут же плавно, без видимых усилий выровнялись. Я резко сбавил темп, едва переставляя стёртые тяжёлые ноги, – и они выровнялись опять, не сократив дистанцию ни на ярд. Я забрал правее, прямо к наносам, где они прятались, – пары беззвучно снялись с гребешков и перетекли на соседние, с издевательской геометрической точностью выдержав то же самое расстояние.

Нас не догоняли, чтобы сожрать. И нас не упускали из виду. Нас бережно держали – на длине невидимого поводка, который они выбрали сами. Больше всего это походило на скучную, привычную, рутинную работу, без всякого кровожадного рвения. Конвой. Нас просто вели.

– Они нас меряют, – доложил я Сандре, с облегчением возвращаясь на первоначальный курс. Бегать по целине было плохой идеей. – Дистанция строго по линейке. Шаг в шаг.

– Зачем?

– Не знаю. Знал бы – спал бы ещё хуже. Если они нас так заботливо пасут, значит, мы идём именно туда, куда им нужно. Делаем их работу за них.

– Пока мы идём, они просто смотрят, – сказал я погодя, сглотнув горькую слюну, когда общий счёт пар по обоим флангам дошёл до четырёх. Восемь жёлтых точек во мраке. Восемь безмолвных, внимательных конвоиров. – А вот что начнётся, когда мы решим сесть и отдохнуть, проверять совсем не хочу.

– Значит, не садимся, – отрезала Сандра.

– Значит, не садимся. До самого конца.

Мы не сели ни на вечернюю вспышку, ни на следующую за ней. Целина к тому часу, слава богам, наконец кончалась. Впереди, поперёк дороги, вырастал длинный пологий песчаный вал, и из-за него в серое небо било чистым белым светом. Зарево стояло уже во всю кромку горизонта, разрезая тьму, как наточенное лезвие.

И оно дышало.

Вставало ослепительным куполом – и беззвучно, тяжело, с явным надрывом проседало вниз. И каждый раз, когда оно проседало, я стискивал зубы до скрежета и прибавлял шагу, волоча за собой уставшую слепую девчонку.

Подъём на вал мы взяли молча, экономя жалкие остатки дыхания в сожжённых лёгких. Песок на склоне оказался плотный, слежавшийся, почти как камень. Идти по нему было несравнимо легче, чем по рыхлой целине, ноги не вязли, и от этого делалось только страшнее. По такому твёрдому песку очень удобно ходить всем. Особенно тем, у кого быстрые тяжёлые лапы и кто умеет не дышать.

С гребня вала открылась огромная котловина.

Свет стоял в самой её середине. Белый ослепительный круг шагов тридцати в поперечнике, ровный, высокий – с хороший двухэтажный каменный дом. Он не метался под ветром, не тёк по песку, как здешние огни. Он стоял тугим светящимся шатром, и край у него был резаный, бритвенно-чистый, без всякой спасительной, привычной глазу полутени. Вот свет, ослепительно-белый, выжигающий глаз, а на волос дальше – кромешная густая темнота, будто топором отрубили. Ни сухих дров. Ни едкого дыма. Ни копоти. В Лодене за один такой вечный фонарь алхимики не глядя отдали бы целую улицу со всеми потрохами.

В середине светового круга, прямо на чёрном песке, сидела фигурка. Маленькая, тёмная на слепящем белом фоне, обхватившая руками худые, острые колени. Живая. Я знал это точно: пока я смотрел, до боли сжав челюсти, фигурка медленно, с чудовищным, зримым усилием подняла голову.

А вокруг светящегося круга плотно сидело кольцо.

Я начал было считать немигающие пары жёлтых глаз во тьме и быстро бросил это гиблое дело. Они гасли, зажигались снова, бесшумно менялись местами, текли во мраке, как густая смола. Восемь? Двенадцать? Пятнадцать? Жёлтые слюдяные точки висели в воздухе по всей окружности, на дьявольски выверенных, равных расстояниях от края света. Ни одна пара не придвигалась ближе к шатру. Ни одна не отступала глубже во мрак. Они просто сидели. И смотрели на пульсирующий, слабеющий свет, как голодные, отлично натасканные псы смотрят на дверь хозяйской кухни, которую им твёрдо обещали скоро открыть.

Свет снова просел. Глубоко, пугающе глубоко, почти до половины своей высоты. Фигурка в центре вскинула тонкие руки – ладонями вверх, отчаянным толчком, всем своим крошечным существом толкая невидимую тяжесть.

Свет содрогнулся и встал. Чуть ниже прежнего.

Глаза по кольцу даже не шевельнулись. Они не бросились вперёд. Они знали истинную цену этому жалкому «встал» куда лучше меня. Они никуда не торопились. Время работало на них, и они умели ждать.

– Рассказывай, – дёрнула меня за рукав Сандра злым, нетерпеливым напряжённым шёпотом. – Что там? Её я слышу, а остальное – нет.

– Огонь стоит. Девочка живая, в самой середине, – хрипло доложил я, не отрывая взгляда от котловины. – Вокруг неё плотное кольцо. Штук десять или больше, считать не выходит, мельтешат. – Я всухую сглотнул, шершавый язык болезненно царапнул нёбо. – Они не нападают. Ждут, когда огонь сядет окончательно. И они правы, Сандра. Он садится. Ей долго не удержать.

– Её саму я слышу, – тихо и страшно сказала Сандра. – Одну на всю котловину. Сердце частит, бьётся в горле, как у пойманной птицы, того и гляди разорвётся. Она там не спит и держит этот свет. Давно держит, из последних сил. – Сандра медленно повела головой по широкой дуге, будто чутким слухом обшаривая непроницаемую темноту, и закончила мёртвым ровным тоном: – А вокруг неё – ничего. Десять тварей, и ни одной не слышно. Полная котловина пустых мест. Без дыхания.

Спускаться туда. Идти к чужому гаснущему огню. В самый центр плотного кольца из пустых мест без сердцебиения. Со слепой девчонкой за плечом, с распухшей нерабочей дубовой рукой, не способной толком держать копьё, и с жалкими шестнадцатью глотками тёплой воды на двоих.

Вся наша вбитая палками приютская наука выживания высказывалась о подобных затеях предельно коротко и непечатно. Я даже вспомнил пару забористых фраз, которые сказал бы наш старый одноглазый надзиратель, увидь он, куда мы собрались.

Я велел приютской науке заткнуться. Здесь она была бессильна.

Далеко внизу девочка снова вскинула руки, отталкивая навалившуюся тьму. Свет содрогнулся и нехотя встал – ещё на ладонь ниже, обнажая кусок чёрного песка. Времени больше не было. Кольцо жёлтых глаз замерло в голодном предвкушении.

Я подставил Сандре левое плечо, плотно накрыл её тонкую ладонь своей здоровой рукой.

– Держись. Веду. Не отставай.

Вниз, в чёрную котловину, к гаснущему свету, мы пошли почти бегом, скользя по сыпучему склону. Навстречу жёлтым глазам.