Текст книги "Воины сновидений 1 (СИ)"

Автор книги: Алекс Эвейкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 68 страниц)

– Ушла, – хрипло выдохнула Сандра. Её рука безошибочно нашарила меня в темноте, намертво вцепилась в плечо. – Ранил. Сильно ранил, я слышала, как она тяжело поволоклась по песку, задевая камни. Три осталось.

Я сидел в холодном чёрном песке, баюкая отбитый, пылающий болью бок, и крупно трясся. Не от пронизывающего ночного холода. От того, что я только что сделал и чего до конца не понял. Мои глаза были абсолютно слепы, уши Сандры глухи к этим тёмным порождениям – а я точно попал. В кромешной темноте, не видя и не слыша. Знал, где оно ждёт. То короткое, пугающе ясное чувство пространства уже уходило, стремительно таяло, как обрывок кошмарного сна под утро, и я не мог поймать его обратно, как ни тянулся разумом. Но оно точно было. Я держал слепую тьму прямо перед собой и на один крошечный вдох абсолютно ясно знал, что именно в ней затаилось и где.

И это пугало меня гораздо сильнее трёх оставшихся тварей.

– Свет, – прохрипел я, с трудом ворочая пересохшим языком. – Маленький. На два шага. Ариана, давай.

Между её дрожащими ладонями робко, тускло загорелся белёсый огонёк – крошечный, размером с монету, на самом последнем донышке резерва сил. Три жёлтые пары глаз тут же опасливо отпрянули за круг этого жалкого, мигающего света. Не семь – три. И они уже не сидели так терпеливо и уверенно. Они запомнили кровавый урок: эти трое огрызаются больно. Эти трое только что забрали одного из них.

– Идём, – сказал я, заставляя себя подняться на непослушные ноги через пляшущую темень в глазах и стреляющую боль в боку. – В брешь. Быстро. Сейчас, пока их всего трое и пока они злые, а не голодные. Цепочкой. Сандра крепко ведёт Ариану. Я впереди, пробиваю коридор.

Мы пошли к крутому валу – медленно, спотыкаясь, в крошечном дрожащем свете, который Ариана несла на самом дне своих истощённых сил. За спиной, в непроглядной темноте, три уплотнённых сгустка мрака снялись с места и беззвучно потекли следом. Они больше не бросались очертя голову. Они не отставали ни на шаг. Они держали безопасную дистанцию и методично считали наши шаги – терпеливо, въедливо, как считают профессиональные вышибалы-должники, которые точно знают, что рано или поздно придут за кровавой платой.

Одного мы у них с боем забрали. Заставили харкать кровью – или что там у них вместо неё – в темноте. Но они, кажется, забрали у меня в обмен кое-что похуже сломанного ребра и отбитого до синевы бока: теперь я абсолютно точно знал, что умею видеть в кромешной темноте то, чего видеть обычный человек никак не должен. Не глазами. Чем-то другим, тёмным и пугающим, проснувшимся внутри.

И, видит небо, я очень, очень хотел бы этого не уметь.

Глава 17. Отход колонной

– Гаси совсем, – сказал я, глядя на её сцепленные пальцы. – Нести его нельзя.

Ариана не стала спорить, не стала рассуждать о том, что свет – это жизнь, или просить оставить хоть крошечную искру, чтобы не сойти с ума. Здесь, в Песках, быстро выживали те, кто умел затыкать свою гордость и молча слушать тех, кто знает больше. Крошечный огонёк между её тонкими ладонями был сейчас дороже любого золота, единственное тёплое пятно на много миль мёртвой, давящей тьмы – и он же был проклятым, орущим на всю округу маяком, на который обязательно сползётся всё голодное, злое и зубастое.

Она просто сжала кулаки, пряча пламя.

Темнота хлынула обратно и проглотила нас целиком. Она не просто опустилась – она ударила, как физическое тело, плотная, почти шершавая, осязаемая, словно холодная могильная земля, с размаху забивающаяся в ноздри, глаза и уши. Воздух мгновенно остыл. Запахло древней, нетронутой пылью и высохшей кровью. Я зажмурился по старой, ещё детской привычке из приюта, наивно надеясь, что глаза просто не привыкли к резкому переходу, подождал пару ударов сердца и снова открыл.

Ничего. Чёрный, абсолютно непроницаемый монолит. Казалось, если вытянуть руку, пальцы упрутся в глухую каменную стену.

Нет – не стену. Впереди, в этом абсолютном мраке, вдруг прорезались и повисли тусклые жёлтые точки.

Я начал считать их и почти сразу сбился: они плыли, гасли, вспыхивали снова, менялись местами, словно гнилушки на мёртвой воде. Но одна пара – крайняя слева – держалась чуть ниже прочих и явно отставала на полшага. Она подволакивалась, дёргалась при каждом движении. Та самая, которой я несколько часов назад с размаху всадил копьё в какое-то тяжёлое, влажное и холодное место. Раненая тварь шла за нами вместе со всем выводком, только заметно медленнее, и от этой кривой, хромающей точки во мраке мне было почему-то почти спокойно. Даже радостно, насколько тут вообще можно было радоваться. Я хоть что-то у них отнял. Хоть одного из этого безупречного жёлтого строя заставил жрать чёрный песок и сбил с ноги.

Тёплая ладонь Сандры тяжело легла мне на левое плечо. Живое, уверенное давление: два пальца властно прожали жёсткую ткань куртки до самой ключицы. Я здесь, иду за тобой. Мы наскоро сговорились об этой примитивной азбуке в те последние секунды, пока догорал спасительный свет. Рука на плече – жива, иду следом, держу строй. Два резких стука – замри, опасность. Три быстрых – выход, бей не глядя или беги что есть сил.

Ариана, послушав нас тогда, добавила свой знак: ладонь стискивает запястье – срочно нужен огонь, прикрой.

Жалкая, убогая система связи для троих калек, из которых один не видит дальше своего разбитого носа, другой видит только дьявольские жёлтые точки, а третий только что собственными руками задушил единственный на долгие мили свет. Великолепный план отхода. Прямо для героической баллады о покорителях областей, жаль только, петь её будет некому – кости в Песках белеют молча.

Подъём из остывающей котловины занял втрое больше времени, чем мы бы потратили при нормальном свете. Мои сломанные рёбра крайне не любили косых шагов вслепую: при каждом неверном переносе веса на неровном склоне трещина в боку напоминала о себе обжигающим, до дурноты резким уколом, а отбитый этой ночью бок тут же отзывался вдогонку тупой тошнотворной волной. Я скрипел зубами, глотал проклятия и лез дальше. Рыхлый, осыпающийся песок постоянно съезжал под пяткой, заставляя мышцы гореть от напряжения. Тяжёлое древко копья мешало левой руке ловить ускользающий баланс. Я шёл куда медленнее, чем хотел бы, и до ломоты в висках, до звона в ушах слушал каждый вдох позади себя.

Это было единственное, что сейчас имело подлинное значение: живое дыхание за спиной. Ещё один живой вдох – значит, мы пока не мертвецы. Ещё один хруст песка под чужими ботинками.

Ариана шла за нами совершенно бесшумно – ни случайного шороха плотной ткани, ни сбитого шага, ни тяжёлого сопения. Эти проклятые светоносцы, которых мы так душевно и искренне презирали в сытом, безопасном Лодене за их вечную спесь и задранные подбородки, в здешней первобытной тьме оказались куда полезнее и выносливее, чем мне когда-либо казалось. Ни единого стона, ни одной жалобы. Девочка из благородного дома просто упрямо шла, мёртвой хваткой вцепившись в мой ремень.

Зарница.

Небо над Песками беззвучно и страшно лопнуло пополам. Мир распахнулся на короткую бритвенную щель – молочный, выцветший, чёрно-белый слепок больного безумия, на какую-то жалкую долю секунды выхваченный из пустоты. Без смягчающих полутонов, без теней. Жестокий, режущий глаза контраст. Вспышка обнажила мёртвые дюны, острые края камней и тусклую, иссушенную землю.

Кольцо жёлтых точек за это время успело сместиться: пока я сосредоточенно считал свои неверные шаги и берёг ноющие рёбра, твари плавно раздвинулись в стороны и снова встали на своё математически выверенное, идеальное расстояние. Темнота ничуть не сбила их выверенную геометрию. Она просто надёжно скрыла их перемещение от моих человеческих глаз.

Зарница погасла так же резко, как ударила по сетчатке. Будто вонючий чёрный мешок снова накинули на голову и туго затянули грубой верёвкой прямо на горле.

* * *

Порядок нашего нелепого движения сложился сам собой, без лишних приказов, и окончательно закрепился к третьей вспышке. Механика была до тошноты простой, но требовала железобетонных нервов и дьявольской концентрации. Зарница бьёт по глазам белым огнём – немедленно замри на месте, пока свет ещё не погас, и впечатай, вбей себе в сетчатку рельеф на пять-шесть шагов вперёд. Каждую подлую ямку, каждый торчащий камень, каждый изгиб почвы. Наваливается тьма – иди по этой выжженной в памяти картинке, слепо и отчаянно веря тому, что видел секунду назад. Вспыхнуло снова – опять замри камнем, жадно глотай новый кадр. И так по кругу, шаг за шагом, до самой бесконечности или пока не сдохнешь, оступившись.

Вспышки шли равными, отмеренными долями, промежуток мёртвой темноты между ними держался одинаковым, и если не дёргаться, не паниковать и не строить из себя бессмертного героя-одиночку, можно было двигаться почти уверенным, мерным шагом. Главное – не сбиться с ритма. Ритм здесь заменял биение сердца.

Сандра шла первой, разрезая густой мрак плечами, как ледокол. Я за ней, на строгой дистанции вытянутой руки. Ариана замыкала, тяжело и мерно дыша мне в затылок. Три хрупких человеческих тела, растянутых напряжённой цепочкой посреди равнодушного, мёрзлого ничто. Сандра крепко держала меня за левое плечо, Ариана намертво вцепилась в ремень на моей пояснице.

Удобного в этой живой сцепке было ровно ничего: длинное древко моего копья постоянно цепляло чужую одежду при неосторожном взмахе, отбитая в драке ладонь ныла тупой, пульсирующей болью в такт шагам, а я каждую секунду мучительно боролся с дурным, парализующим желанием обернуться и проверить, не потерялась ли во тьме третья. Но оборачиваться было нельзя – собьёшь внутренний компас, потеряешь картинку в голове, и следующий шаг будет в пустоту.

На пятой зарнице я всё-таки не выдержал, стиснул зубы и позволил себе быстро обернуться.

Точки по-прежнему шли за нами. Не догоняли в длинном прыжке, не бросались на беззащитную спину – они методично держали ту же издевательскую дистанцию, что и у края котловины. Они текли следом в густой темноте, без единого звука, словно привязанные к нам длинными, невидимыми струнами. Я болезненно прищурился от вспышки и быстро сосчитал. Шесть ровных и одна кривая, судорожно отстающая. Семь. Раненая тварь не подохла в песке и не отстала совсем – она упорно тащилась в хвосте своей стаи, зализывая на ходу ту самую рану, которую я ей щедро пропорол железом.

– Сколько? – глухо спросил я в темноту перед собой, стараясь, чтобы пересохшее горло не выдало дрожи.

– Не знаю, – так же тихо и спокойно отозвалась Сандра. – Ни одного не слышу. Вообще. Но они идут, это точно. Я знаю это по вам – вы оба то и дело на них оборачиваетесь. Я прекрасно слышу, как шуршит ваша одежда и сбивается шаг. Вы боитесь.

– Шесть здоровых. Седьмая – та самая, что я подранил. Хромает и отстаёт, но ползёт за нами.

– По тому, как они занимают воздух, их семь, – ровно и совершенно обыденно сказала Ариана из-за моей спины. – Объяснить точнее я вам не могу. Это не звук и не запах. Просто плотность пустоты там меняется, сжимается. Я точно знаю, что они там.

Вот оно что. Я снова обернулся на следующей молочной вспышке и быстро, с затаённой опаской глянул на неё. Бледное, перемазанное чёрной пылью лицо, упрямо вперённый прямо перед собой, в спину Сандры, немигающий взгляд. Тонкие аристократические пальцы, намертво, до побеления суставов, вцепившиеся в мой жёсткий ремень.

Она читала эту проклятую, непроглядную темноту какой-то «плотностью», как Сандра с идеальной точностью читала её своим невероятным слухом. У меня не было ни того, ни другого таланта, зато было какое-никакое зрение в сумерках и копьё в здоровой руке – пока этот странный, отчаянный и неравный обмен способностями работал, мы не ложились в песок навсегда. Три слепца, три измученных калеки, каждый со своим уродливым изъяном, оказавшись в одной связке, видели и понимали этот мёртвый мир куда лучше, чем один зрячий и самонадеянный дурак. Каждый брал на себя свой кусок неподъёмной темноты и тащил его за остальных. Признавать собственную беспомощность и полную зависимость от чутья девчонок было кисло, это царапало мужскую гордость наждаком, зато это надёжно держало нас живыми. Гордостью в Песках не наешься.

На седьмой вспышке жёлтые точки начали грамотно перестраиваться. Левая тройка забрала широкую дугу, правая плавно и бесшумно вышла на другой угол. Классические армейские клещи. Они неспеша, почти лениво выгибали живую дугу на наши неприкрытые фланги, пока мы, как тупое стадо на убой, пёрли по прямой.

– Дуга, – процедил я сквозь стиснутые зубы. – Берут в охват с флангов. Хотят зажать.

– Ускоряемся? – деловито спросила Сандра, даже не сбавив шага.

– Первые четыре шага после вспышки идём по памяти, – холодно ответила она же, сама себе, прежде чем я успел открыть рот и выдать команду. – Дальше – вслепую. Ускоришься – переломаем ноги в первой же яме, и нас сожрут тёпленькими. Ваш выбор.

Ваш выбор. Очень удобно, спасибо за доверие, Сандра. Прямо гора с плеч долой.

– Не ускоряемся, – мрачно процедил я, стискивая пальцами древко так, что затрещало дерево. – Держим старый ритм. Смотрим, что эти мрази делают дальше.

Они выгибали свою жёлтую дугу неторопливо, с той ленивой, сытой уверенностью высших хищников, которым совершенно некуда спешить в своём собственном доме. Их холодная математика охоты была тошнотворно простой и эффективной: обогнать слепую, измотанную добычу по широкой дуге, сесть полукругом впереди на пути её следования и просто ждать, пока мы сами, в кромешной тьме, не шагнём им прямо в пасти.

На десятой вспышке Ариана вдруг тихо, но так властно, что я подавился вдохом, сказала:

– Стоп.

Я вкопался в песок мгновенно, рефлексом, насмерть вбитым долгими годами приюта, побоев и драк. Без единого вопроса. Просто замер на месте, как каменный столб, остановив за собой инерцию движения. Зарница погасла, мир снова безжалостно провалился в душную черноту. Следующая белая вспышка с сухим треском разрезала небо – и я наконец всё увидел. Прямо передо мной, в двух неполных, жалких шагах, чёрной, беззубой пастью зиял глубокий, неровный провал. Сухая, уходящая во мрак трещина с осыпающимися, рыхлыми краями. Шагнул бы туда вслепую, как шёл до этого – ушёл бы вниз по самое бедро, а мои и без того сломанные рёбра с тошнотворным хрустом встретились бы с каменным, острым краем. Я бы оттуда уже никогда не вылез. Сломленный, беспомощный кусок мяса на дне ямы.

Ариана почуяла эту смертоносную трещину своей необъяснимой "плотностью" раньше, чем я её увидел собственными глазами.

– Обходим слева, – скомандовала она ровным, безжизненным голосом, в котором не было ни капли истерики или страха.

Мы послушно взяли левее, огибая невидимую пасть. Я не стал тратить драгоценное дыхание на глупые вопросы о том, откуда именно она знает про яму. Услышала микроскопический ток холодного воздуха из глубины трещины? Почуяла абсолютную пустоту своим странным, нечеловеческим чутьём? Неважно. Какая к дьяволу разница. Это работало. Это только что спасло мне ногу, рёбра и, в конечном итоге, жизнь. В Песках меньше знаешь о чужих тайнах – крепче спишь. Если тут вообще можно спать.

* * *

А потом случилось то, чего я искренне не понимал и до одури боялся.

Между четырнадцатой и пятнадцатой вспышкой, в самой густой, давящей, удушающей гуще темноты, когда я привычно шёл по памяти и не видел ровным счётом ничего, кроме собственных закрытых век, я вдруг чётко *узнал*, что справа от нас, шагах в восьмидесяти, сидит тварь.

Не «вспомнил с прошлой вспышки», потому что на прошлой вспышке её там точно не было. Не «услышал», потому что они двигались абсолютно бесшумно, не тревожа даже пылинки. Я именно *знал* – так же ясно, чётко и неоспоримо, как этой ночью знал, куда именно вбить наконечник копья под навалившимся на меня холодным, безмолвным весом. На один короткий, обжигающий лёгкие вдох темнота справа от меня вдруг перестала быть пустой. Я всем своим телом, каждой клеткой кожи почувствовал в ней тяжёлый, пульсирующий сгусток живой злобы, его точное место, пространство и физический промежуток между ним и мной. Так иногда спиной чувствуешь, что в пустую, тихую комнату бесшумно вошёл человек и сверлит тебя тяжёлым взглядом, хотя ты ещё даже не обернулся.

А потом ослепительным белым огнём вспыхнула зарница – и ровно там, где я *знал*, точно на том самом месте, среди серых камней, горела пара жёлтых, немигающих, полных животной ненависти глаз. Ровно там. До дюйма. До миллиметра.

Зарница с тихим шипением погасла. Чувство ушло, моментально утекло в песок, как ледяная вода сквозь расставленные пальцы, и сколько я ни тянулся за ним своим всполошённым сознанием, поймать больше не мог. Осталась только холодная, противная липкая испарина, покатившаяся вдоль хребта под грязной курткой.

Я ничего не сказал ни Сандре, ни Ариане. Что я им скажу, чёрт возьми? «Эй, девочки, кажется, я мутирую»? Что слепой, битый, одноглазый дурак с переломанными рёбрами в полной, абсолютной темноте на один крошечный вдох вдруг увидел тварь, которую не видит и не слышит даже та девчонка, что способна услышать падение сухой песчинки на дальней каменной гряде? Что во мне вдруг проснулось, завелось что-то чужое, липкое, чему я не знал имени и категорически не хотел его давать? В Песках за любые странности платят дорого и быстро, я это уже слишком хорошо знал по чужим историям. В приюте за такие фокусы с чуйкой избивали ногами и отправляли в холодный карцер, а здесь отправят на корм. Я просто плотнее, до побеления костяшек и судороги в мышцах, сжал древко копья здоровой рукой и упрямо пошёл дальше, изо всех сил делая вид, что ничего не было. Ничего не случилось. Просто показалось. Получалось откровенно скверно. Меня мелко трясло от ужаса перед самим собой.

На двадцать пятой вспышке стало ясно: впереди тоже они. Левая и правая группы хищных точек выровнялись с нами по скорости, бесшумно, как по чёрному маслу, обошли нас далеко по флангам и плавно слились в единый жёлтый заслон в семидесяти шагах строго по ходу движения. Замерли на месте. Ждали.

– Замкнули, – сухо констатировал я, слизывая солёный пот с губ.

– Видела на прошлой вспышке, – так же бесстрастно отозвалась Сандра.

Семьдесят шагов. Меньше прежней сотни. Они уверенно брали поправку на темноту и нашу прогрессирующую слепоту – или просто методично прощупывали нас, наглея с каждой минутой и подбираясь всё ближе к живой, ещё тёплой плоти. Мы стояли, сбившись в один напряжённый комок оголённых нервов и ноющих мышц. Две вспышки. Три. Мы не двигались с места, боясь спровоцировать атаку, они не двигались. Пат. Мёртвая точка в игре.

На четвёртой вспышке правая тройка точек вдруг плавно потекла назад, неохотно разомкнула свой идеальный строй, оставив справа от нас широкий, откровенно заманчивый проход в темноту, и снова застыла чёрными изваяниями с жёлтыми буркалами.

– Открыли вправо, – я облизал потрескавшиеся, сухие губы. Во рту хрустел песок.

– Направляют? – тихо спросила Ариана из-за плеча.

– Может быть. – Я искренне не знал. Три жалкие вспышки наблюдений – это лишь догадка, теория, а не закон выживания. – Идём туда, пока открыто. У нас всё равно выбора нет. Или туда, или на копья.

Мы крайне осторожно двинулись в этот оставленный нам чёрный коридор. Жёлтые точки сверлили нас сбоку своими немигающими взглядами, но не шевелились, пропуская мимо, как охрана пропускает обречённых. А стоило нам только пересечь невидимую линию их строя – они бесшумно и устрашающе синхронно сомкнулись за нашей спиной, как по невидимой команде командира. Кольцо снова стало целым, монолитным и непроницаемым.

Они направляли нас, как опытные пастухи направляют глупое, блеющее стадо на бойню: дают узкий проход, создают спасительную иллюзию выбора, и тут же наглухо замыкают его за спиной, отрезая любой путь к отступлению. Я положил этот факт себе в голову без окончательной формулировки. Проверю ещё пару раз на своей шкуре, прежде чем называть это правилом. В Песках любое правило, самоуверенно выведенное из двух случаев, держит удар очень плохо и обычно стоит идиоту жизни. А я пока помирать не планировал.

* * *

Воду нашла Сандра на тридцать восьмой вспышке.

Она резко, с силой остановилась, не говоря ни единого слова, и я сразу всё понял по её пружинистой, уверенной стойке: это не угроза. Никто не собирается прыгать нам на шею или рвать глотку. Просто что-то едва уловимо, на грани восприятия изменилось в её невероятном слухе.

– Слепни. Шесть-семь штук, левее, примерно в двух десятках шагов, – бросила она так обыденно, будто мы гуляли по парку. – Летят иначе.

– Над мокрым песком звук отражается другой, – быстро догадался я, сглотнув сухой, колючий комок. – Правило третье, только наоборот.

– Да.

Я без раздумий свернул левее, ведя нашу слепую цепочку. Рот тут же стянуло мучительным спазмом жажды уже на третьем шаге, стоило только мозгу подумать о влаге. Под ногами рыхлый, сыпучий, как пепел, песок постепенно стал плотнее, почти твёрдым, как застывшая глина. Я с трудом, проклиная всё на свете, опустился на колено, стараясь не тревожить изломанный бок, вонзил здоровую правую руку поглубже в черноту почвы, копнул – песок тяжело поддался и стал хорошо держать форму ямки. На глубине локтя скрюченные, стёртые пальцы нащупали восхитительно мокрое, ледяное песчаное месиво.

– Есть.

Копать пришлось одной рукой, скрючившись, как урод. Рёбра категорически отказывались давать мне согнуться нормально: на вдохе песок ещё как-то поддавался моим усилиям, но на выдохе весь правый бок скручивало такой простреливающей болью, что у меня темнело в глазах, и я на долгие секунды застывал с рукой по локоть в песчаной воронке, пытаясь просто не закричать. Зубами я вытащил из кармана грязный, провонявший застарелым потом жгут-портянку, разжал челюсти и запустил тряпку на самое дно ямы. Сандра молча, на ощупь, держала открытую флягу. Ариана стояла рядом тёмным силуэтом, охраняя нас от желтоглазых, и не проронила ни звука.

Я с натугой тянул жгут наверх – он шёл приятно тяжёлый, набрякший долгожданной, грязной ледяной влагой, – и аккуратно, стараясь не пролить ни капли, выжимал его прямо в узкую горловину фляги. Когда набралось достаточно, Сандра получила свои законные четыре глотка во флягу. Потом она так же невозмутимо выжала мокрый, грязный жгут себе прямо в рот, даже не поморщившись от мерзкого привкуса соли, железа и песка, и молча передала его Ариане.

Та пила абсолютно так же, без всяких аристократических церемоний и брезгливых замашек: просто запрокинуть голову, крепко сжать грязную ткань над пересохшими губами, поймать стекающую воду и опустить руку. По одному крошечному глотку за раз, не больше, чтобы стянутый, голодный желудок тут же не вывернуло наизнанку спазмом.

– Три глотка каждому, – подвёл я строгий итог, выжимая остатки себе в рот. Вода отвратительно отдавала ржавчиной, затхлостью и смертью, но вкуснее я в своей жизни ничего не пил. – Четыре ушло во флягу. Двенадцать на троих. Хватит.

– Хватит на привал, – спокойно и буднично сказала Сандра, до упора закручивая металлическую крышку.

Мы торопливо засыпали раскоп обратно вычерпанным влажным песком, тщательно утрамбовали тяжёлыми ботинками, разровняли поверхность. Чем меньше явных следов мы оставим в пустоши, тем медленнее и хуже читается наш путь для тех, кто терпеливо и неумолимо идёт сзади. Оставлять мусор и ямы в Песках – дурной тон. За него расплачиваются кровью.

* * *

Место для короткого привала, как и всегда, нашла Сандра – по едва уловимому отражённому звуку ветра от низкого каменного выхода из песка. Полноценным, надёжным укрытием этот жалкий огрызок скалы назвал бы только очень вежливый и очень отчаявшийся человек, но к нему хотя бы можно было плотно прижаться беззащитной спиной. А свою спину в открытых Песках я ценил куда больше, чем изысканная Ариана ценила манеры.

Мы тяжело, со стонами рухнули на остывающий песок, вытянувшись в ряд, как трупы в морге. Ариану положили в середину – самое безопасное место для той, кто носит внутри себя вожделенный свет. Жёлтые точки послушно уселись правильным полукругом впереди нас, открытым концом строго туда, откуда мы пришли. Двадцать шагов. Сотню шагов безопасной дистанции они сломали окончательно. Осмелели, твари.

– Как поднять его снова? – тихим шёпотом спросила Ариана в кромешную темноту. – Если нужно будет очень быстро. Если они прыгнут.

– Сама знаешь. Никто кроме тебя не знает.

– Знаю. Но первый раз сама я погасила его только сегодня. Тот костёр, с котловиной, разгорался сам, по инерции. А этот я задушила своими собственными руками. Разница огромная. Я боюсь, что заодно задушила в себе наглухо что-то важное.

– Проверь, поднимется ли. Сию секунду. Не думай, делай.

Послышался лёгкий шорох ткани. Она неуверенно подняла невидимые ладони на уровень живота – и между её пальцами робко, с огромным усилием загорелся тусклый, но потрясающе тёплый, живой свет, выхватывая из мрака два шага серого песка.

Точки отпрянули разом, синхронно и абсолютно беззвучно, откатившись на пять-шесть шагов назад во тьму. Они прекрасно помнили, откуда исходит обжигающая их слепые глаза сила, и до одури боялись даже такого жалкого, едва живого огонька. Свет для них был как кислота.

– Есть, – прошептала Ариана с явным, дрожащим от напряжения облегчением.

– Гаси, не трать силы. Не время. – Темнота с готовностью хлынула обратно, проглотив нас.

Первый осознанно поднятый и осознанно погашенный ею огонь был чертовски важен для нас всех. Я не сказал ни единого слова похвалы – она и так всё прекрасно понимала. У неё в голове с сухим, отчётливым щелчком провернулся невидимый внутренний счётчик, работающий теперь в обе стороны: поднять, удержать, погасить, снова поднять. Появился настоящий, осознанный контроль, а не слепая животная истерика. Видимая, осязаемая ступень мастерства – у неё своя, понятная и светлая.

У меня, похоже, была своя – та страшная, тёмная ступень, от которой давящим, могильным холодом стыла спина и которую я никому в здравом уме не собирался показывать.

Мы поговорили в темноте – предельно скупо, только по делу, экономя влагу во рту. Про далёкие, еле заметные молнии, до которых ещё не пройдена и половина мучительного пути. Про жёлоб – старую, полуразрушенную дорогу носильщиков, которую Ариана каким-то чудом разглядела из узкого окна своей башни во вторую ночь. Про то, *что именно* несли по этому жёлобу те самые обречённые носильщики, я не дал ей договорить – мы и так всё прекрасно знали из жутких сказок. И вдруг Сандра, которая почти никогда в жизни не говорила о своём пропавшем брате без крайней, режущей нужды, ровным, ничего не выражающим голосом сказала в темноту:

– Мой брат прошёл Пески. Дошёл до жёлоба. Говорил мне потом, когда вернулся: вдоль него идти можно, только ни в коем случае не по самому камню. Там смерть.

– Он вышел отсюда живым? – тихо спросила Ариана.

– Вышел. А потом погиб в других вратах. Давно. Глупо.

Ариана не стала выдавливать из себя фальшивое, светское «мне очень жаль». Она просто приняла эту смерть как жестокую, но обыденную данность этого мира. Здесь никого не жаль, здесь все мертвы, просто некоторые ещё ходят. Потом так же тихо, по-деловому:

– Записи или карты он оставил?

– В моей голове. Я всё помню дословно. Каждое слово, каждый поворот.

Это мне искренне понравилось. Спросила про полезное для выживания знание, а не развела липкие, никому не нужные сопли утешения, которые Сандре сейчас нужны были как рыбе зонтик. Слезливые истерики оставим для лоденских салонов.

– Смены, – хрипло скомандовал я, обрывая лирику. – Сандра первая, двадцать вспышек. Потом она будит меня. Ариана спит всё это время, не просыпаясь.

– А я подменю после вас, – подала голос Ариана.

– Нет. Ты несла этот проклятый огонь на себе несколько дней подряд, сжигая собственные нервы и плоть, пока мы прятались. Твоя очередь отключаться полностью. Спи.

– Хорошо, – просто сказала она. Без глупых обид, без неуместных попыток доказать свою полезность отряду. Просто принятое безоговорочное условие выживания.

* * *

Сандра разбудила меня жёстким, профессиональным толчком в плечо, от которого клацнули зубы.

– Тихо, – шепнула она мне прямо в ухо, обдав тёплым дыханием. – Сидят. Всё так же, семь штук. Дистанцию пока держат.

– Принял. Ложись.

Она без лишних движений опустилась на холодный песок, и через несколько медленных, размерных вдохов её дыхание стало ровным, тяжёлым и глубоким. Уснула мгновенно, как вымотанный солдат в окопе. Я со сдавленным стоном сел, прижавшись спиной к шершавому, отдающему последние остатки тепла камню, положил древко копья на колени и стал жадно слушать темноту, отсчитывая редкие, режущие глаз вспышки зарниц.

Рёбра ныли привычно, монотонно, как старый, неоплатный долг. Ариана дышала совсем рядом, слева, глубоко и ровно, её тонкая рука инстинктивно лежала на животе – ровно там, где недавно пульсировал созданный ею тёплый, спасительный свет.

Первый наш полноценный привал на троих отличался от привала на двоих куда сильнее, чем мне хотелось бы признать вслух. Слишком много чужого, слабого дыхания в густой темноте. Больше уязвимых, мягких мест, которые надо постоянно слушать, оберегать и закрывать собой. И – это я признавал с особенно гадким, кислым чувством в животе – больше дел, которые не сорвутся в пропасть, если за ними, кроме меня, смотрят ещё двое. Возникало опасное, расслабляющее искушение довериться. Сбросить груз.

Приют годами вбивал в нас совершенно другое: иди только своим путём, думай только своей дурной головой, не делись последним куском, не доверяй никому ни на ломаный грош, потому что предадут. Восемь кровавых, выматывающих душу дней в Песках только железно подтвердили эту жестокую науку.

А потом сначала один человек её слегка сломал, теперь вот второй. Я ловил себя на том, что вслушиваюсь в их два ровных дыхания внимательнее, чем в своё собственное, и злился на это, как на непростительную слабость. Сентиментальность – кратчайший путь в желудок твари.

Четвёртое правило выживания на ночном дежурстве работало у меня само, на чистом спинном мозге, без участия разума: каждый шорох, каждый звук в абсолютной пустоте я оценивал одним-единственным строгим критерием – есть перед ним живой человеческий вдох или нет. Слепни монотонно и мерзко гудят вдалеке – вдоха нет, значит, просто твари. Ветер сухо шуршит песком по камню – вдоха нет, значит, просто песок. Ариана вздохнула – есть, мягкий, ровный вдох спящей, уставшей женщины. Сандра – есть, чуть короче, чуть глубже, её собственный, неповторимый фонетический отпечаток.