Текст книги "Воины сновидений 1 (СИ)"

Автор книги: Алекс Эвейкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 50 (всего у книги 68 страниц)

– И ещё, – сказал я, чувствуя, как дрожат руки. – Тьма. Та сила, что во мне. Я кошмарник. За это в приличных городах жгут на костре, без суда и следствия, я это прекрасно знаю. Но это ладно, это не то. Самое тяжёлое – другое.

Я крепко зажмурился. Так почему-то было чуточку легче выдавливать из себя гной.

– Мне это нравится. Вот в чём всё дело. Когда я выхожу на охоту, когда моя тьма идёт со мной заодно, когда я бью в полной темноте и попадаю, и какая-нибудь тварь осыпается мёртвым чёрным песком, – мне от этого хорошо. Мне сладко. По спине идёт тёплая волна, и я чувствую себя… сильным. Не вечно загнанным приютским крысёнышем, который всю свою дрянную жизнь ждёт пинка сапогом от тех, кто крупнее, а по-настоящему сильным. Властным. И я боюсь этого чувства больше, чем всех ваших тварей вместе взятых. Боюсь, что однажды мне всё это понравится так сильно, что я перестану считать, кого убивать можно, а кого нельзя. Что я стану точно таким же, как он.

– Как кто? – очень тихо, робко спросила Сандра откуда-то сбоку.

– Как Эрик, – сказал я, открывая глаза. – Тот самый Эрик, который прямо сейчас идёт за нами по пятам. Я его всю дорогу строю из себя презирающим. За то, что у него вместо живых людей – мёртвый устав. За то, что он деловито считает живых на доли, на паи, а слабых спокойно бросает подыхать на песке. А правда в том, что я его презираю только потому, что узнаю в нём себя. Он – это я. Я, который в глубине души не свернул бы на крик в темноте. Который не отдал бы слепой девчонке на колодце свои четыре последних глотка. Между нами вся разница лишь в том, что я однажды, сдуру, свернул. Один-единственный раз. А хочется-то мне – жить как ему. Проще. Сытнее. Без этой ноющей тяжести чужих жизней на шее.

Я выдохнул и уставился на весы.

Перо опускалось.

Медленно, торжественно, ровно белое перо шло вниз, а пустая цепь со сколотым камнем поднималась. И то невыносимое, свинцовое, что тянуло меня к сырой земле, отпускало мои рёбра с каждым сказанным словом. Не потому, что я вдруг чудом очистился или стал лучше. Я не стал. Я всё тот же кусок дерьма. Всё, что я только что сказал, осталось чистой, неприглядной правдой. Теперь это дерьмо лежало снаружи, на всеобщем обозрении, чётко названное по имени, – и оно больше не давило меня изнутри.

Массивное коромысло весов качнулось последний раз – и встало. Идеально ровно. Перо и пустая железная цепь – вровень, на одной линии.

Подо мной перестало тянуть. Совсем.

– Проходи, – проскрипело из глубины камня. Это был даже не голос – будто сами испещрённые трещинами плиты глубоко выдохнули пылью веков. – Твоё сердце взвешено. Оно тяжёлое, спору нет. Но ты не солгал ни единым словом о его тяжести. Иди.

Я деревянными ногами сделал шаг из-под балки. Ноги, на удивление, держали крепко. Меня и вправду будто физически облегчили – отрезали кусок плоти, как тогда, у реки. Только там выдрали с кровью и мясом, а этот древний суд снял тяжесть тихо, аккуратно, моей же собственной дрожащей рукой. Сам всё отдал. Стыдно было так, что уши горели адским жаром. Сандра всё это слышала. Ариана слышала каждую букву. Теперь они обе знали обо мне самое худшее, самое грязное.

Но я был жив. И я был по эту сторону весов.

– Видела? – сказал я Ариане хриплым, каркающим голосом, утирая мокрое лицо рукавом. – Никакая молния с неба не ударила. Я не сдох. Я просто сказал это вслух, и всё. Твоя очередь, принцесса. Давай.

Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами так, будто видела впервые в жизни.

Может, и вправду впервые. Люди вообще отвратительно видят друг друга, судят по обёртке, пока один из них не разденется догола и не покажет шрамы.

– Ты… – она запнулась, губы дрожали. – Ты правда так про себя думаешь? Что тебе нравится убивать? Что ты такой же, как он?

– Правда. От первого до последнего слова. И весы это только что подтвердили, так что не спорь со старшими. – Я нетерпеливо мотнул головой на пожирателя, который всё ещё плотоядно рябил под цепью, терпеливо ждал своей порции. – Времени нет на философию, Ариана. Он рядом. И Эрик уже почти дышит нам в затылок. Говори своё. Я же сказал и показал на себе – это можно пережить. Я живой. Давай!

Её опять неумолимо повело под чёрную балку. Но она не сопротивлялась на этот раз. Встала прямо, согнулась под невидимым весом, судорожно схватилась за грудь тонкими пальцами. Перо мгновенно взлетело к самой балке. Но теперь она не стискивала зубы. Теперь она мёртвой хваткой держалась за моё грязное слово, как утопающий за брошенную верёвку.

– Мой дом, – начала она, и каждое произнесённое слово давалось ей так тяжело, словно она выплёвывала вырванный без наркоза зуб. – Дом Сольвей. Когда всё рухнуло, нас обвинили, что это мы отворили врата. Что именно светоносцы Запада впустили в наш мир тварей. Что из-за нашей гордыни пал весь Запад, все эти прекрасные города, все эти миллионы людей. Выжившее дворянство от нас с презрением отвернулось. Нас затравили, как бешеных собак. И мы… мы все, гордо вздёрнув подбородки, говорили, что это наглая ложь. Что это политический поклёп. Что мы святые и ни в чём не виноваты.

Белое перо на весах дрогнуло. Не опустилось. Замерло, висело.

– И вот моя правда, – сказала Ариана. Слёзы ручьём потекли у неё по серому, испачканному сажей лицу, оставляя светлые дорожки, но голос, на удивление, не сорвался. В нём зазвенела сталь. – Я не знаю, ложь это или нет. Вот что я прячу всё это время. Я до смерти боюсь, что они были правы! Потому что мой свет… он зовёт этих тварей. Каждый проклятый раз, когда я поднимаю свой огонь, чтобы попытаться кого-то спасти, – на этот свет, как мотыльки, приходят они. Я свечу – и они идут убивать. Я не спасаю людей. Я приманиваю к ним смерть. Может, и весь мой прославленный дом был точно таким же. Может, мы и вправду всю жизнь, поколениями, слепо светили в темноту и звали тварей на головы тех, кого искренне думали уберечь. Может, весь Запад захлебнулся кровью именно из-за нашего света. Из-за такого вот проклятого дара, как у меня. И я ношу эту мысль в себе каждый день, я улыбаюсь, я говорю всем, что мы невиновны, а сама ни черта не знаю. Я не знаю!

Перо рывком пошло вниз.

– Я приманила тварей к тебе на том колодце, – выдохнула она, повернув залитое слезами лицо к Сандре. – Когда глупо подняла световой круг. Я всегда привожу их за собой. Я свечу – и кто-то рядом умирает. Простите меня. Я не знаю, можно ли за такое вообще прощать.

Коромысло качнулось с громким скрипом.

И встало. Идеально ровно.

– Проходи, – глубоко, как из-под земли, выдохнул камень. – Ты не знаешь своей истинной вины. Кто не лжёт о своём незнании – тот проходит. Иди.

Её отпустило так резко, что она едва не упала лицом в песок. Я едва успел шагнуть и подхватить её, и она мёртвой хваткой вцепилась в мою куртку. Её мелко, лихорадочно дрожало, она была насквозь мокрая от холодных слёз и пота, но на моих руках она казалась лёгкой, как то самое пёрышко в каменной чаше. Самое чудовищно тяжёлое, что она тащила на себе всю свою недолгую жизнь, осталось висеть там, в гудящем камне, а сама она прошла очищение.

– Идём, – шепнул я ей на ухо, придерживая за талию. – Идём, всё, хватит плакать. Ты молодец. Ты прошла это дерьмо.

Оставалась только Сандра.

Я обернулся к ней, чтобы подбодрить, – и не успел произнести ни слова. Она уже уверенно шагнула под балку сама. На ощупь, выставив перед собой тонкую руку, прощупывая воздух. Слепая, оглохшая наполовину после удара, измотанная дорогой до зелёного цвета лица, – а пошла первой, без малейших понуканий и уговоров.

Коромысло протяжно качнулось.

Перо опустилось вниз почти мгновенно, с лёгким стуком.

Я даже выдохнуть толком не успел, как всё закончилось. У Сандры сердце оказалось значительно легче этого белого пера – ну, или почти вровень, самую невидимую малость перевесило и тут же отпустило, не требуя слов. Древние безликие судьи и взвешивать-то её не стали толком, брезгливо отмахнулись.

– Что мне нужно говорить? – спросила она звонко в пустоту, поворачивая незрячие глаза к камням. – Я не знаю, что у меня тяжёлого.

– Ничего, – сказал я, и в горле у меня почему-то встал колючий ком. – Тебе ничего не надо им говорить, мелкая. Ты чистая.

Она и правда была абсолютно чистая. Слепая приютская девчонка, которая всю свою короткую жизнь считала чужие шаги, просто чтобы быть кому-нибудь нужной, чтобы оправдать своё существование. Которая боялась только одного на свете – оказаться обузой для других. И ничего она в себе не прятала, потому что прятать было нечего. Мы, зрячие, гордые, тащим на своём сердце пудовые мешки лжи, крови и оправданий. А она шла через этот ад налегке. Может, именно поэтому она и видела в своих снах гораздо дальше и чётче всех нас.

– Проходи, – сказал камень глубоким эхом, и в этом скрипе мне почудилась почти человеческая ласка. – Иди, дитя.

Коромысло замерло окончательно. Ровно, тихо, насовсем.

Мы прошли все трое. Трое вошли, трое вышли.

Я стоял по ту сторону древних весов, на чистом, нетронутом чёрном песке, и меня мелко, противно потряхивало. Не от пережитого страха уже – от звенящей, опустошающей пустоты. Будто я только что сел за стол с шулерами, выложил на сукно всё, что у меня было, до последнего грязного медяка, до последнего секрета, и теперь стоял абсолютно голый перед двумя людьми, которые слышали каждое моё уродливое слово. Это было в тысячу раз хуже любой, самой кровавой драки. В уличной драке ты хоть машешь руками, защищаешься. А тут я стоял со спущенными штанами души и обречённо ждал, что они теперь мне скажут. Отвернутся? Плюнут в лицо?

Сандра подошла неслышным шагом, безошибочно нашла на ощупь мою опущенную руку и крепко сжала её своими тонкими пальцами.

– Дурак ты, Марк, – сказала она тихо, но твёрдо. – Что ты выдумываешь, что ты как он. Он бы в жизни не полез на эти весы первым. Он бы сначала тебя вперёд пустил, чтобы проверить.

И всё. Больше ни единого слова. Но от этой простой фразы мне вдруг стало легче, чем от всех высокопарных прощений на свете.

Ариана ничего не сказала. Она подошла и встала рядом. Очень близко, плечом к плечу, касаясь меня, и не отстранялась, не брезговала. У благородных старых домов это, наверное, и значит «я всё поняла и прощаю».

И тут камни кончились. Вибрирующий гул стих, как отрубленный. И как только он стих, на меня снова обрушился окружающий мир – синий, яростный треск далёких молний впереди, и сзади, теперь уже совсем близко, у самого края спасительного круга, тяжёлый скрип сапог по сухому песку.

Эрик стоял у внешних плит.

Один. Всю свою свору он благоразумно оставил позади, в спасительной темноте. Я видел лишь их смутные, угрожающие силуэты, несколько человек с длинными, окованными железом шестами наизготовку. А сам он вальяжно вышел прямо к свету. В целой, добротной казённой куртке, чистый, до отвращения сытый, абсолютно спокойный. За эти месяцы в голодных пустошах он даже умудрился раздаться в плечах. Смотрел он на нашу измотанную троицу через круг камней, через замершие весы, и на его квадратном лице не было ни капли злости, ни торжества охотника. Там была лишь скука. Лёгкая, деловая, сытая скука прагматичного человека, у которого вся жизнь, включая чужие жизни, расписана и подбита под строгий счёт.

– Прошли, значит, – констатировал он факты. Его плотный голос долетал до нас через границу круга абсолютно чисто – снаружи эти камни ничего не глушили. – Я внимательно смотрел. Трое зашли, трое вышли. Живучие. А у меня вон двое там, у реки, остались. Навсегда.

Он небрежно кивнул подбородком на замершие весы.

– Не любят меня эти штуки. – Уголок его жёсткого рта дёрнулся в подобии улыбки. – Никак я им не угожу. Я им и свежую кровь предлагал, и чистое серебро на чашу кидал, и чужую голову рубил. Всё им, сукам, мало. Слишком привередливые.

Кровь. Серебро. Чужую голову. Он подходил к древним весам, как к прилавку в мясной лавке, – нагло совал им товар, ждал сдачи мелочью. И не понимал, прагматичная дубина в целой куртке, что этим судьям нельзя дать откуп. Им можно только сказать. А сказать ему, по сути, было нечего – у него внутри давно не лежало ничего по-настоящему тяжёлого. Свою совесть он прагматично сбросил с весов ещё давным-давно, как лишний, мешающий идти балласт, чтоб по костям шагалось легче и быстрее. Оттого и не проходил. Пустому, выгоревшему человеку нечего положить на чашу правды.

Я смотрел на него и почти его пожалел. Почти.

– Чего тебе надо, Эрик? – спросил я, опираясь на кхопеш. Это был не вопрос, просто констатация усталости. Я смертельно устал от него.

– Тебя, – сказал он просто, пожимая широкими плечами. – Точнее, не тебя. Её. – Он перевёл тяжёлый, оценивающий взгляд на Ариану, и выражение его глаз неуловимо изменилось – стало цепким, холодным, как у барышника на скотоводческой ярмарке. – Светоносица. Сольвей. Я тебя прекрасно помню ещё с нашего эшелона. Там, у молний, куда вы прётесь, светоносцу цены нет – там темно, как в заколоченном гробу, а на чистый свет, как известно, всё живое идёт, и доброе, и злое. С тобой в авангарде моя ватага дойдёт до воды без потерь. Без тебя – скорее всего, ляжет половина.

– Она не товар, чтобы ты её приценивал, – процедил я, вставая между ними.

– В этом мире все товар, водник, – сказал он спокойно, с интонацией школьного учителя. – Далеко не всем хватает духу это честно признать. Ты вот сейчас на этих весах явно что-то про себя понял, я по твоей перекошенной роже вижу. Так вот, я добавлю для ясности. Ты и я – мы одно и то же. Только я не вру себе и окружающим. – Он проигнорировал меня и снова уставился на Ариану. – Иди ко мне в отряд, Сольвей. Всё будет по честному уставу. Вода в равную долю, дар твой в долю, доля по реальной работе. Тебя у меня кормить сытно будут, беречь в бою будут, как зеницу ока. А не таскаться по безводной пустыне с хромым калекой и больной, припадочной девчонкой.

– Со слепой, – хмуро поправил я его.

– Со слепой, – легко согласился он, даже не моргнув глазом. – Её, кстати, я с собой не беру. Сразу говорю, на берегу, чтоб ты потом не торговался и сопли не жевал. Глаза, которые не смотрят и не видят опасности, я кормить не стану. Это чистый балласт.

Сандра рядом со мной даже не дрогнула. Она всё это уже слышала – давно, у стен старого дома-храма. Тогда она сама, по доброй воле, предложила себя бросить, чтоб мы вдвоём спаслись. Сейчас она не проронила ни звука, стояла прямая, как струна, и крепко держала меня за левую руку.

– Нет, – сказал я как отрезал.

– Я никуда не тороплю, – Эрик пожал плечами, сунув руки в карманы куртки. – Подумаешь. Время пока есть. – Он небрежно мотнул головой вперёд, за нашу спину, туда, где за каменистым гребнем долины под всполохами молний темнело что-то огромное, чего я отсюда ещё толком не разглядел. – Там, куда ты сейчас так упорно лезешь, втроём не пройти. Совсем без шансов. Я хорошо знаю эти гиблые места – мой гимназист по стенам выбитым читал, что на них выбито. То, что там впереди сидит на проходе, в одиночку не берёт никто. Ни один герой. Так что ты ещё прибежишь. Сам ко мне приползёшь. И вот тогда мы поговорим о твоей доле. По-человечески поговорим. – Он усмехнулся краешком губ. – Строго по уставу.

– Не дождёшься, мразь.

– Дождусь, – сказал он мягко, без всякого картинного зла, как говорят о неизбежной смене погоды. – Я парень терпеливый. И, в отличие от тебя, у меня вода есть. А у тебя, я смотрю, кожаный бурдюк к спине прилип – пустеет?

Я стиснул зубы и не ответил. Бурдюк на моём боку и вправду висел почти плоский, жалкий. Девятнадцать крошечных глотков тёплой, отдающей тиной воды на троих – это не вода. Это злая, изощрённая насмешка над жаждой. А он всё это прекрасно видел и наслаждался тем, что я знаю, что он видит.

– Беги, водник, – сказал Эрик почти добродушно, махнув рукой. – Беги к своему персональному пеклу. Я тут пока постою, отдохну. Эти камни меня всё равно не пустят – придётся крюк давать, обойду лощиной по широкой дуге, к самому утру буду на той стороне, у воды. Там и свидимся.

Он неспешно развернулся и отступил в темноту, к своим теням с шестами. Пронзительный свист он на этот раз пускать не стал. И от этой неожиданной тишины стало только хуже. Мурашки поползли по спине.

Мы пошли вперёд. Прочь от гудящих весов, прочь от самоуверенного Эрика, к спасительным синим молниям на горизонте.

Я отвёл девчонок шагов на полста от круга, за невысокий каменный гребень, чтоб нас гарантированно не было видно от весов. И тут силы кончились. Ноги у всех троих подкосились разом. Мы без сил повалились на жёсткий песок в неглубокой ложбинке. Очередной привал – какой ни есть, но привал. Тридцать первый за всю эту кошмарную дорогу, если я, конечно, ещё не сбился со счёта в своём воспалённом мозгу.

Я дрожащими пальцами отвязал бурдюк от пояса. Поболтал им возле уха. Булькнуло жалко. Дал каждому по два мизерных глотка – себе, как всегда, отмерил последнему, – и с остервенением поскрёб грязным ногтем по сухому кожаному дну. Тринадцать глотков. Тринадцать глотков мутной жижи осталось на троих, а где-то там, прямо по курсу – то, чего даже вооружённый до зубов, прагматичный Эрик со своей ватагой берёт с явной опаской.

– Что он там такое увидел? – тревожно спросила Сандра. Слух к ней окончательно вернулся, и теперь она напряжённо вслушивалась в темноту за гребнем, чуть повернув голову. – Куда именно мы идём, Марк?

– К воде идём, – сказал я, пытаясь придать голосу уверенности. – К молниям. К выходу.

– Нет, – сказала она ровно. И внезапно замерла, окаменев всем телом.

Она долго молчала. Я уже открыл было рот, чтобы рявкнуть и спросить, в чём дело, но осёкся на полуслове – у неё на лице появилось то самое знакомое, пугающее выражение, как всегда бывает перед большой бедой, которую она слышит своими чуткими ушами раньше нас, зрячих.

– Послушай, Марк, – прошептала она, вцепившись мне в руку. – Сам внимательно послушай.

Я затаил дыхание и прислушался.

И не услышал абсолютно ничего.

Сзади, за спиной, низко и утробно гудели древние камни весов, далеко на горизонте бил глухой синий треск разрядов. А прямо впереди, за каменным гребнем, куда нам предстояло идти, к спасительной воде и выходу, не было ни-че-го. Ни малейшего шороха осыпающегося песка. Ни тонкого писка слепня. Ни шёпота ветра, ни чужого дыхания, ни стука когтей. Навалилась та самая мёртвая, неестественно плотная, звенящая в ушах тишина, какую я слышал в своей жизни всего один раз – над сладкой медовой лощиной, за мгновение до того, как из зелёного обманчивого рая на нас неспешно вышел истинный хозяин.

Такая тишина бывает только там, где никто из мелких тварей просто не смеет шуметь, потому что рядом затаился тот, кого до ужаса боятся все остальные. Высший хищник.

– Там кто-то есть, – прошептала Сандра, и её пальцы до боли впились в моё запястье. – Очень большой. Такой огромный, Марк, что вокруг него от страха всё замолчало. И мы идём прямо туда. Ему в пасть.

Я с трудом проглотил сухой ком в горле, опираясь на кхопеш, приподнялся и осторожно поглядел вперёд, за гребень, в синий, мёртвый отсвет.

И там, в этой абсолютной, сводящей с ума тишине, очень далеко, что-то медленно, невообразимо тяжело шевельнулось под чёрным песком. Что-то длинное, многосуставчатое, покрытое буграми панциря, размером с хороший многоэтажный дом. Оно лениво приподнялось чуть-чуть, перегоняя тонны песка, и снова с глухим, неразличимым ухом, но ощутимым кожей вздохом улеглось на место. Будто истинный хозяин пустошей просто повернулся с боку на бок в своём вековом сне.

Вода была прямо за ним. Выход был за ним.

Обойти это было невозможно.

Глава 40. Хитиновые поля

Первое, что звонко и паскудно хряснуло под моим сапогом, когда мы сползли с каменного гребня вниз, я по дурости принял за лёд.

Тонкий, хрустящий звук, будто наледь на луже проломилась под каблуком по перволедью. Я замер. Замер слишком резко – раненое бедро тут же отозвалось горячей, дёргающей болью, свежая подсохшая корка на ране лопнула, и по грязной коже поползла мокрая тёплая капля крови. Великолепно. Только этого не хватало для полного счастья. Я осторожно перенёс вес назад, на левую, здоровую ногу, стараясь даже не дышать, и опустил глаза.

Разумеется, не лёд. Откуда бы в этой мёртвой, вымороженной суши взяться льду? Но мозг в Песках цепляется за привычное, за то, что помнит тело. В синюшном, болезненном отсвете далёких молний, которые беззвучно лизали чёрное небо на горизонте, подо мной лежала выгнутая полупрозрачная скорлупа. Клешня. Размером аккурат с мою широкую ладонь. Пустая, высохшая, тонкая и ломкая, как старая, пожелтевшая слюда в окнах приюта. Я раздавил её в труху, даже не заметив. Запахло пылью и чем-то древним, затхлым – так пахнет в давно заброшенных склепах.

А дальше, за этой раздавленной клешнёй, до самого горизонта, до того места, где глухая тьма смыкалась с синими всполохами, тянулось поле.

И всё оно от края до края было устелено вот этим. Панцирями.

Пустыми хитиновыми шкурами, сброшенными при линьке. Клешни, изогнутые хвосты, шипастые сегменты спин, ребристые брюшные пластины. Целые выгнутые оболочки величиной с хорошую бродячую собаку. Другие – с откормленного телёнка. А вон та, дальняя, торчащая из чёрного песка, как остов сгнившей на берегу лодки, – с добрую крестьянскую телегу. Их тут были тысячи. Десятки тысяч. Слой лежал на слое, поколение покоилось на поколении, перемешанное с въедливой пылью. Будто кто-то огромный и невыразимо мерзкий жил в этой низине от самого сотворения мира, жрал, рос, перерастал свою броню, с отвратительным влажным хрустом вылуплялся из неё и рос дальше, а старая шкура оставалась лежать там, где упала.

– Не нравится мне тут, – сказал я.

Сказал тихо. Очень тихо. Потому что иначе в этом проклятом месте говорить не получалось – язык не слушался, горло сжималось само.

Тишина здесь давила на уши, как давит толща воды на ныряльщика, который ушёл слишком глубоко. Та самая, мёртвая, тяжёлая тишина, в которой ни одна живая тварь не смеет не то что пискнуть, но даже громко вздохнуть, боясь выдать себя. Она встретила нас ещё на гребне и с тех пор висела над полем битых панцирей, забиваясь в уши ватой. А где-то глубоко под ней, под слоями мёртвого хитина и чёрного песка, спал тот, ради кого она на самом деле молчала.

– Хитин, – произнесла Ариана у меня за плечом. Голос у неё мелко дрогнул.

Она наклонилась, подобрала с земли уцелевшую пустую клешню, повертела в тонких испачканных пальцах. Руки у неё всё ещё подрагивали – отголосок суда на весах, где её вывернуло наизнанку, заставив признать то, чего она так боялась.

– Это всё сброшенная кожа, – тихо добавила она, с отвращением отбрасывая клешню. Та стукнулась о другие панцири с сухим, костяным, отдающимся в животе стуком. – Они тут линяют. Их тут… много, Марк. Очень много.

– Я заметил, – сказал я, не оборачиваясь. – Глазастый стал на старости лет. Прямо вижу то, на чём стою.

Шутка вышла так себе. Совсем мимо. Никто даже не усмехнулся. Сандра стояла в двух шагах правее, чуть наклонив голову вбок, будто прислушивающаяся к шорохам слепая птица. Вид у неё был такой, словно она вслушивается в эту самую давящую тишину, а тишина в ответ ласково шепчет ей на ухо всякую дрянь о том, как именно нас будут рвать на куски.

– Я их не слышу, – сказала Сандра наконец. Голос её был ровным, без единой тени жалобы, только слишком сухим, натянутым как струна. – Почти не слышу. Но они тут. Под нами. Я… чувствую, как они дышат сквозь песок. Тяжело. Медленно. Их там сотни. – Она сглотнула, и в этой звенящей тишине звук показался мне оглушительным. – А под ними – один. Большой. От него всё и молчит.

Замечательно. Просто чудесное местечко мы выбрали для вечернего променада. Умеем мы находить лучшие курорты этой изнанки.

Я медленно, стараясь не скрипеть коленями, присел на корточки. Раненое бедро немедленно взорвалось привычной злой болью, словно в стянутое мясо снова, по самую шляпку, вогнали ржавый гвоздь. Я стиснул зубы до скрежета, перетерпел первую горячую вспышку, дождался, пока она схлынет в тупую пульсацию, и положил голую ладонь на чёрный песок в прорехе между двумя сброшенными спинными панцирями. Закрыл глаза.

Дёсны почти сразу заныли. Потянуло горькую, вязкую слюну, знакомая глухая ломота ударила в корни зубов, заставляя челюсти сжаться. Я повёл этим внутренним чутьём по сторонам, как вожу языком по больному месту во рту, нащупывая края пустоты.

Слева – сушь. Голая, мёртвая, выжженная добела сушь на много привалов вокруг. Справа – то же самое. Песок, кость, камень, пыль и ни единой капли. А вот впереди, далеко впереди, за этим проклятым полем панцирей, за тем самым местом, где ворочался во сне большой хозяин, дёсны заломило по-настоящему, до режущей боли в корнях.

Вода. Много воды.

Целое подземное озеро, холодное, чистое, бездонно глубокое. Влага ощущалась так отчётливо, что мне почудился её запах сквозь хитиновую вонь. Рукой подать – если, конечно, эта самая рука способна прорубиться насквозь через кишащее гнездо тварей и не остаться лежать в песке.

Я открыл глаза и зло сплюнул горькую слюну на бурый хитин.

– Обойти нельзя, – сказал я, рывком поднимаясь и стараясь не опираться на правую ногу. – Я мерил. Кругом одна сушь, на много привалов в обе стороны. Мокро только впереди. – Я кивнул в синюю мглу, перечёркнутую беззвучными разрядами. – За ними.

– Сколько у нас? – спросила Ариана.

Она смотрела на мой кожаный пояс. Она уже знала ответ, мы обе прекрасно знали, но она спросила всё равно. Потому что цифры, даже самые дрянные, почему-то всегда немного легче вязкой неизвестности. Они ставят рамки.

– Тринадцать глотков, – ответил я, глядя ей прямо в глаза. – На троих.

Тринадцать глотков. Я отвязал бурдюк, поболтал его возле уха. Внутри плеснуло жалко, сиротливо, на самом донышке, издав булькающий звук. Тринадцати глотков нам не хватит, чтобы обойти это поле по широкой дуге, даже если мы будем ползти на животах, глотая пыль. Я знал это так же твёрдо, как знал, что меня зовут Марк и что я по уши в дерьме. Мой дар воды не врёт: где мокро – там есть призрачный шанс выжить, где сухо – там ты просто ляжешь лицом в песок и высохнешь на ветру, как те несчастные дураки у отравленного колодца.

По краю – это три, может, все четыре привала по голой, вымершей суши. Мы не дойдём. Никто не дойдёт.

А насквозь – это полдня хода. Через само гнездо. Через дышащий, шевелящийся песок. Через того, кого Сандра назвала большим.

– Значит, насквозь, – сказала Сандра.

Это был не вопрос. Утверждение. Сухое, холодное, точное. Она всё поняла первой, слепая девчонка, которая видела этот мир яснее нас зрячих.

– Насквозь, – подтвердил я, перевешивая полупустой бурдюк обратно на пояс. – Только тихо. Очень тихо. Сандра – ты слушаешь землю, ведёшь нас, мы идём след в след. Ариана – света не зажигать, пока я сам не скажу. Совсем не зажигать. Вспыхнешь – и сюда на свет разом сбежится всё это поле, и нас порвут раньше, чем ты моргнёшь.

Ариана молча кивнула. Лицо у неё было белым как мел, губы сжаты в тонкую линию. После того, как на весах она при всех прокляла собственный дар света, ей и самой меньше всего на свете хотелось зажигать свой огонь.

Я положил влажную от пота ладонь на потёртую рукоять кхопеша, проверил большим пальцем, легко ли клинок выходит из ножен. Легко. Скользит как по маслу. Хоть что-то хорошее в этой дыре.

И мы пошли через поле мёртвых панцирей.

* * *

Идти по сброшенному хитину было всё равно что красться впотьмах по полу тесной лавки, густо заваленному битой фарфоровой посудой, точно зная, что злобный лавочник спит тут же, под прилавком, в обнимку с заряженным ружьём.

Каждый шаг приходилось ставить с мучительной, выматывающей душу оглядкой. Сперва занести ногу. Потом носком сапога осторожно, миллиметр за миллиметром, сдвинуть верхнюю ломкую шкуру в сторону. Нащупать подошвой твёрдый песок в прорехе. Медленно, затаив дыхание и слушая стук собственного сердца в висках, перенести вес. Замереть. Убедиться, что ничего предательски не треснуло. Повторить.

Звонкие пустые оболочки лежали внахлёст, цеплялись друг за друга кривыми зазубринами и шипами, и стоило задеть хоть одну неловко – она противно, резко хрустела на всё поле. Этот хруст катился в глухую тишину, как тяжёлый булыжник в глубокий колодец, многократно отдаваясь эхом.

После каждого такого хруста мы намертво вмерзали на месте. Я просто переставал дышать, чувствуя, как холодный пот катится по спине под рубашкой. Песок под нашими ногами в эти долгие мгновения медленно, тяжело вздыхал – там, внизу, под нами недовольно ворочались сонные сотни.

Сандра вела. Она шла впереди меня – слепая, на ощупь, выставив вперёд раскрытую левую ладонь. Она слушала землю лучше, чем я видел её своими глазами. Коротко поднимала руку с растопыренными пальцами – стой. Вела кистью чуть в сторону – там пусто, обойди по дуге. Я шёл след в след за ней, стараясь ставить ноги в её отпечатки, держа её за плечо, чтобы не потерять в синей обманчивой мгле, а Ариана крепко держалась сзади за мой ремень. Старая, надёжная цепочка, отлаженная в кромешной темноте наших скитаний.

И всё-таки я едва не убил нас всех, когда мы миновали примерно половину этого проклятого поля.

Я заметил беду в самый последний, отчаянный миг. Сандра как раз плавно увела нас влево, огибая особенно высокую кучу крупных, сваленных в холм панцирей. Я шагнул следом за ней, поставил правую ногу на чистое место между двумя хвостами – и под моим сапогом песок вдруг поехал.

Не хрустнул ломкий хитин. Именно песок – подозрительно гладкий, чистый, без единой лежащей на нём шкуры, без единого камешка, – потёк вниз с тихим, зловещим шипением, как вода стремительно уходит в сливную воронку.

Я инстинктивно отдёрнул раненую ногу, рванулся всем телом назад и, не удержав равновесия, тяжело повалился на спину прямо на груду битого хитина.

Поле под моей спиной зазвенело и захрустело так, будто разом обвалилась целая витрина со стеклом в лавке ростовщика. Грохот показался мне чудовищным, оглушительным.

Но мне было плевать на грохот, потому что передо мной, там, куда я едва не перенёс весь свой вес и где только что была твёрдая земля, в песке вдруг распахнулась зияющая яма. Воронка. Идеально гладкая, круглая, геометрически правильная, шага в три поперёк, с круто уходящими вниз сыпучими стенками. И на самом дне этой жуткой воронки, в густой чёрной тени, что-то быстро и нетерпеливо шевельнулось, громко клацнув жвалами в предвкушении добычи.

Я знал такие штуки. Я видел подобную ловчую воронку под третьей аркой во дворе семи входов, давным-давно, ещё в самом начале своего пути. Туда сползает всё живое, что по глупости ступит на край: песок течёт под ногами, как жидкая грязь, неумолимо утягивая вниз, прямиком к ждущим на дне жвалам. И чем больше ты дёргаешься, барахтаешься и паникуешь, тем быстрее съезжаешь в голодную пасть. Только та, старая воронка во дворе, была брошенная, пустая, засыпанная мусором.