Текст книги "Воины сновидений 1 (СИ)"

Автор книги: Алекс Эвейкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 68 страниц)

Глава 16. Кольцо семи

Жрать чёрный песок горстями – так себе финал для долгого перехода. А если вспомнить, что с этого самого песка когда-то началась моя паршивая карьера, так и вовсе тянет на злую, затянувшуюся шутку создателя, у которого явно проблемы с чувством юмора.

Спуск в котловину шёл круто, почти отвесным обрывом, изломанным, как разбитые ступени в преисподнюю, где подрядчик явно сэкономил на материалах. Чёрный песок, похожий на колкую угольную крошку, предательски поехал под моим стёртым ботинком. На первом же шаге меня страшно повело в сторону, земля буквально выдернула себя из-под ног с противным шуршащим звуком. Правая рука дёрнулась за равновесием, рефлекторно вбивая истёртое древко копья в склон, – и распухшая от укуса слепня ладонь взорвалась горячей пульсирующей болью, отдавшей в самое плечо. Старая рана не прощает суеты. Особенно резких движений в темноте, когда мышцы стянуты холодом, а суставы скрипят от жажды, как немазаные тележные колёса.

Я зло зашипел сквозь зубы, глотая забористое ругательство вместе со скрипучей пылью. Великолепно. Просто великолепно. Начать спуск с того, чтобы чуть не свернуть шею на ровном месте и заново разодрать укушенную руку. Можно ещё ногу сломать для полноты картины, чего уж там. Перехватил копьё в левую, сжал скользкое от холодного пота древко так, что побелели костяшки, и пошёл дальше. Медленнее. Вбивая каждый шаг в осыпающийся склон, словно методично заколачивал гвозди в крышку собственного гроба.

Ноги налились мёртвым свинцом – это был третий перегон подряд. Три перехода без нормального привала, без сна, без полного глотка воды, от которого не сводит горло судорогой. А до того была целина. Бесконечная мёртвая равнина, по которой гулял только колючий ветер, забиваясь под одежду, вымораживая нутро и высушивая кожу до состояния пергамента. Она выпила из нас половину жил, выжала досуха, как старую половую тряпку, оставив одну злость и тупое звериное упрямство. В Песках всегда так: идёшь, слепо переставляя ноги, ненавидя каждый свой шаг, каждую чёртову песчинку, забившуюся в ботинки и стирающую пальцы в кровь, пока не поймёшь, что сил больше нет. Что ты пуст, как выпотрошенный мясником мешок. Мышцы горят, лёгкие со свистом качают пыль вместо воздуха, а перед глазами плывут цветные круги. А потом земля уходит из-под ног, темнота скалит зубы, и ты непостижимым образом находишь где-то на самом дне, под осадком отчаяния, ещё немного тяги. Просто чтобы не сдохнуть на потеху местным тварям. Назло всему. И, может быть, ради того, чтобы однажды снова увидеть нормальное небо над головой, а не этот бесконечный чёрный саван.

Но впереди, далеко внизу, было не привычное чёрное ничто. Котловина открывалась широкой и глубокой каменной чашей, выскобленной до дна когтями неизвестного гигантского зверя. И на её дне жил свет.

Слабый. Дрожащий, жалкий, как пламя грошовой свечи на сквозняке в дешёвом кабаке. Совершенно неправильный для этой вечной липкой ночи, где всё либо жрёт, либо прячется. Белый, чистый, а не мутный, как гнилой фосфор зарниц над мёртвыми болотами. И, главное, живой. Пока он жил, упрямо цеплялся за черноту из последних сил, я бежал вниз. Скользил по осыпи, оступался, выравнивал тело древком, рискуя вывихнуть кисть на каждом неверном уступе. Свет в областях – всегда лотерея с паршивыми ставками, где заведение почти всегда забирает всё, а ты остаёшься без штанов и без головы. Либо чудом уцелевшее спасение, либо хитрая, изощрённая приманка. И чаще – второе. Какая-нибудь хищная дрянь с половиной мозга развешивает в темноте красивые фонарики, чтобы отчаявшиеся дураки вроде нас пришли к ней на ужин, пуская слюни от радости. «Идите к свету», ага. Заходи, дорогой путник, мы как раз проголодались, рассаживайся поудобнее, сейчас мы тебя будем жрать. Но когда за спиной клубится бесконечная темнота, полная зубов, и дышит тебе в затылок могильным морозом, ты идёшь на любую приманку. И молча надеешься успеть всадить копьё в ответ, испортив ей аппетит перед неизбежной смертью.

На полпути ко дну, когда безумный уклон немного выровнялся и камни перестали уходить из-под ног сплошным потоком, я услышал её вдох.

Не свой. Мой хрипел в груди, как порванные кузнечные мехи, отмеряя каждый удар сердца тупой болью под рёбрами. И не Сандры – та, шедшая след в след за мной, дышала так тихо, что казалась бесплотной тенью, скользящей по камням. Чужой вдох. Девочка сидела в самом центре круга дрожащего белого огня и дышала часто, коротко, со свистом хватая спёртый холодный воздух пересохшим ртом. Так дышат, когда из последних сил держат на худых плечах рухнувшую потолочную балку. Когда мышцы горят в агонии, связки трещат, готовые лопнуть, а сил не осталось ещё час назад, но ты всё держишь, до крошева стиснув зубы и зажмурив глаза. Потому что отпустишь – тяжесть рухнет и раздавит тебя в кровавую кашу, перемешав кости с песком.

Живая. Правило четвёртое сработало в голове холодной вспышкой: нет вдоха между словами – нет человека. Твари в областях обожают играть в людей. Они подслушивают, а потом копируют голоса, плачут пронзительным детским плачем, скулят до боли знакомым голосом твоей мёртвой сестры. Но дышать так, как дышит живой измученный человек, у которого лёгкие рвутся от усталости, они не умеют. Здесь вдохи были. Рваные, надсадные, отчаянно человеческие. Настоящее мясо, кости и кровь. Я отметил это молча, кивнул сам себе и скользнул ещё ниже, гася инерцию шагов.

Кольцо я начал считать, ещё не добравшись до ровного дна. Глаза выхватили в непроглядной темноте вокруг девочки яркие жёлтые точки. Они висели в воздухе, не мигая, словно приколотые к мраку булавками.

Восемь пар.

Нет. Я моргнул, согнав едкий пот с ресниц. Пока я прикидывал правый сектор, крайняя тройка огней моргнула и растворилась во тьме, не оставив после себя даже тени. А левее, у самой границы света, беззвучно вспыхнула ещё пара.

Двенадцать.

Я до боли стиснул челюсти, чувствуя, как на зубах мерзко скрипит вездесущий песок. Снова мимо. Опять не сходится проклятая арифметика. Ещё три пары жёлтых бусинок моргнули и исчезли без звука, словно кто-то равнодушно задул праздничные свечи. На их месте тут же появились две, плотнее, ближе друг к другу, будто сдвигаясь плечом к плечу в невидимом строю. Я сплюнул горькую, вязкую слюну, от которой пересохло в горле ещё больше, и бросил считать. Бесполезно. Они не стояли на месте дольше трёх-четырёх долгих секунд. Это была не бестолковая возня слепых щенков и не нервозность голодной стаи перед решающим прыжком на добычу. Это была тактика. Идеальная, отточенная в тысячах успешных охот. Они ломали мой счёт осознанно, методично, с ледяной, нечеловеческой насмешкой. Без единого шороха когтей по камню, без шороха чешуи или шерсти. Без лишнего движения, которое выдало бы их массу, размер или форму. Тёмные, подлые, расчётливые твари, которым очень не нравилось, когда их загоняют в понятные людям цифры. Они знали главное правило Песков: человек, который не может сосчитать врага, рано или поздно начинает паниковать. А паника сбивает дыхание, путает мысли и заставляет делать глупости. Идеальная приправа к свежей крови.

– Сколько? – шепнула Сандра у меня за плечом. Её узкая рука легла мне на локоть. Не вцепилась мёртвой хваткой тонущего – просто легко обозначила присутствие, считывая каждое малейшее напряжение моего тела, каждый резкий удар пульса под кожей.

– Не знаю, – так же тихо и зло ответил я, не отрывая воспалённого взгляда от жёлтых огней. – Не складывается чёртова арифметика. Плывут, гады. Играют в напёрстки, как рыночные шулера.

– У меня ничего. Пустая котловина, Марк.

Сандра говорила ровно, чеканя слоги, без малейшей тени страха. Сухая констатация факта от человека, который давно разучился бояться темноты, потому что жил в ней всю свою жизнь, не зная света. Слепая от рождения, она читала Пески ушами, кожей, подошвами стёртых ботинок в сотню раз лучше, чем я читал их двумя здоровыми, зрячими глазами. Её мир состоял из тончайших вибраций, отражённого эха, изменения плотности воздуха и перепадов температуры камня. Для неё мир не делился на свет и тьму, он делился на то, что можно услышать, и то, что прячется. И если она своим безошибочным чутьём уверенно говорила «ничего», значит, там, за границей этого дрожащего круга света, была абсолютно мёртвая, ничем не нарушаемая пустота. Звенящий, ледяной вакуум. Ни хруста песчинки, ни шороха, ни запаха пота.

– Их полный круг, – добавила она секунду спустя, чуть повернув голову вбок, словно прислушиваясь к чему-то известному только ей одной. – И ни одного я не слышу. Ни сиплого дыхания, ни скрежета когтей, ни удара сердца. Глухо, как в заколоченной могиле на старом кладбище. Слышу только её. Девочку. У неё сердце бьётся так, что вот-вот рёбра изнутри проломит. Как у птицы, застрявшей в силках.

Праздник какой-то, честное слово. Твари, которые не дышат, не топчут песок, не имеют веса для её сверхчувствительного слепого слуха, но зато прекрасно знают, как обмануть человеческий глаз и сбить счёт до нуля. Я крепче перехватил копьё, чувствуя, как шершавое древко ложится в ладонь. Если их нельзя услышать, бить придётся вслепую, по одним иллюзорным огонькам. Паршивый расклад. Даже хуже, чем паршивый. Но выбирать не приходилось.

Мы наконец спустились на ровное дно котловины, сделали несколько осторожных шагов и замерли у самого края белого свечения. Вблизи всё стало видно куда чётче. Они сидели по всей окружности. Равные промежутки, словно выверенные по линейке педантичным чертёжником. Все на одной точной дистанции от границы спасительного света – натяни верёвку, и нигде она не провисла бы ни на палец. Никто не переступал с лапы на лапу, не вертел башкой в нетерпении, не скалился, обнажая клыки. Они просто сидели. Как сидят высохшие нищие у наглухо закрытых кованых ворот богатого храма: терпеливо, без суеты, с первобытным пониманием, что эти ворота рано или поздно откроются. Дерево сгниёт, замок заржавеет, стража уснёт или просто сдохнет от старости. И тогда они зайдут внутрь и возьмут своё законное мясо.

А в самой середине белого огня девочка смотрела прямо на нас.

Маленькая. Тощая, одни выпирающие ключицы да острые коленки, обтянутые серой, шелушащейся кожей. На ней висела, как на деревянной вешалке, грубая казённая рубаха до колен. Наша партия, приютский пошив – такие кривые, царапающие швы и гнилые, расползающиеся нитки я узнал бы из тысячи с закрытыми глазами. Лет двенадцать на глаз, может, тринадцать, если в приюте кормили чуть лучше, чем помоями. В Песках возраст стирается пугающе быстро, сгорая в постоянном липком страхе, сосущем голоде и сводящей с ума жажде. Она обхватила острые колени почти прозрачными руками, покрытыми гусиной кожей; под ней не было ни мягкой подстилки, ни брошенной куртки – только голый, выстуженный до звона песок, жадно вытягивающий из тщедушного тела последние крохи тепла. Лицо мертвенно-бледное, выбеленное её собственным холодным огнём, губы искусаны в кровь. Тени под огромными, недетскими глазами были не просто чёрными – глубокими, сизыми, как застарелые синяки от жестоких побоев. Это была далеко не первая её ночь без спасительного сна. И, судя по тому, как мелко дрожали её плечи, она готовилась к тому, что эта ночь станет последней.

– Вы дышите? – спросила она.

Не закричала истерично «кто вы такие, откуда взялись». Не заскулила «помогите, спасите меня, умоляю». Не кинулась навстречу, роняя горячие слёзы радости и спотыкаясь о собственные ноги. Вы дышите? В этом коротком, страшном своей практичностью вопросе была вся жестокая суть областей, выжимающая из людей всё человеческое. Девочка не ждала отважных героев с фанфарами и начищенными мечами. Она ждала смерть, которая умеет прекрасно притворяться долгожданным спасением. Если ты не дышишь – ты пришёл сюда не спасать. Ты пришёл жрать парное мясо, накинув на себя иллюзорный человеческий силуэт, чтобы подойти поближе, усыпить бдительность и ударить наверняка, без единого промаха. Разорвать горло до того, как жертва успеет вскрикнуть.

– Дышим, – коротко ответил я. – Оба. Проверяй.

Она не поверила мне на слово. И правильно сделала. Дураки в областях не живут дольше первого перехода, их съедают ещё до заката. Она смотрела на нас несколько долгих секунд, не мигая, и её воспалённый, почти лихорадочный взгляд скользил с меня на Сандру, цеплялся за моё зазубренное копьё, за её слепые пустые глаза, и снова возвращался ко мне. Она слушала нас по вдохам, а не по словам. Ждала ту крошечную физиологическую паузу, когда грудная клетка опускается вниз, выталкивая отработанный воздух. Потому что нельзя подделать ритм живых лёгких, если внутри у тебя только звенящая пустота.

– Двое – это хорошо.

Голос прозвучал на удивление гладко, ровно, до жути вежливо. И от этой неестественной, нездешней вежливости по моей покрытой испариной спине пробежал неприятный, колючий холодок. Та самая пресловутая выученная вежливость старших домов, что въедается в кровь калёным железом ещё в раннем детстве, вместе с уроками осанки и этикета. Она остаётся с ними даже тогда, когда уходят последние капли надежды, когда мясо слезает с костей кровавыми кусками, а мир вокруг с грохотом рушится в бездну. Они продолжают упрямо держать спину прямо и говорить так, будто предлагают дорогому гостю фарфоровую чашку чая в уютной гостиной, а не ждут неминуемой смерти на клочке чёрного промёрзлого песка, окружённые тварями.

– Входите, – сказала девочка, чуть подавшись назад, словно гостеприимно освобождая нам место у камина. – Только не резко. Очень прошу, без резких движений. Они не любят суеты. Они сразу отзываются на резкое, как голодные собаки на брошенную кость.

На слове «резко» по её спокойному, выверенному голосу прошла тонкая трещина. Острая, как лопается на жестоком морозе дорогой фарфор под струёй кипятка. Она держалась на одной упрямой, голой воле, которая не давала ей просто лечь, закрыть глаза и умереть.

Я сделал осторожный, плавный шаг и пересёк черту.

Белый свет тронул обветренную, покрытую коркой грязи кожу плотным, почти осязаемым теплом. Не обжигающим, как от близкого ревущего костра, а ровным, густым, ласковым – и оттого совершенно, абсолютно неправильным для этой ледяной чёрной пустыни. Оно обволакивало со всех сторон, как тяжёлое пуховое одеяло, заботливо подоткнутое матерью. Темнота за кольцом разом стала чужим, далёким миром, оставшимся где-то далеко за бортом безопасного, надёжного корабля. Здесь, внутри купола, было почти уютно. Слишком уютно. И это «почти» действовало на мои оголённые до предела нервы хуже любого ледяного ветра. Оно предательски расслабляло сведённые судорогой мышцы, вкрадчиво шептало на ухо медовым голосом: сядь, вытяни гудящие ноги, брось это тяжёлое дурацкое копьё, посмотри на красивый ровный огонь, закрой глаза хоть на одну маленькую минуту. Ты ведь так устал, тебе нужен заслуженный отдых. Сладкий, тягучий смертельный соблазн, от которого мутило. Тот, кто поведётся и закроет здесь глаза на минуту, больше их не откроет никогда. Его просто сожрут во сне. Я со всей силы прикусил щёку изнутри, до резкого солоноватого вкуса свежей крови, и заставил себя стоять прямо, упрямо опираясь на древко, как на костыль.

Сандра бесшумно вошла следом, держа ровно полшага дистанции, точно выверяя каждое движение. Слепым свет не нужен, чтобы чувствовать ловушки, расставленные в темноте.

Кольцо снаружи даже не шелохнулось. Ни один жёлтый глаз не моргнул быстрее, ни один комок мрака не придвинулся к границе. Хорошо. Значит, к идущим в свет они не лезут. Им плевать на пополнение в капкане – еды просто станет больше. Я заметил это на спуске, теперь проверил на практике, переступив черту. Два раза в Песках вполне сходит за надёжный закон, на котором можно строить тактику выживания.

Изнутри котловина выглядела иначе. Сверху это было слепящее белое пятно в сплошной черноте. Здесь, из самого центра, иллюзии спали, обман зрения развеялся, и я видел кольцо целиком, больше не отвлекаясь на хаотичное мигание глаз-обманок.

Семь мест.

Не восемь, не двенадцать. Ровно семь. Семь безмолвных сгустков, где темнота была чуть плотнее, на тон тяжелее, чем в промежутках между ними. Ни формы, ни силуэта, ни мягкого брюха на песке. Ничего, за что зацепился бы человеческий глаз. Только давящее, почти физическое ощущение, что там сидит что-то тяжёлое, изощрённо разумное и невероятно голодное.

Я медленно, очень плавно присел на корточки перед девочкой. Стоять над ней в полный рост в чужом огне, который она держит своей кровью и последними силами, было попросту неуместно.

– Марк, – я коротко кивнул. – Это Сандра. Она слепая, так что не маши руками перед лицом. Ей твой свет не нужен.

– Я слышу, – спокойно сказала Сандра, останавливаясь в двух шагах. – И сердце у тебя частит, как у пойманной птицы. Успокойся, мы не кусаемся. По крайней мере, не сразу.

– Знаю. – Девочка не стала отпираться или строить из себя неуязвимую железную леди. – Так всегда бывает, когда долго держишь напряжение. Меня зовут Ариана Сольвей. – Она тяжело, с видимым усилием сглотнула сухим горлом. – Я не знаю, сколько я здесь дней. Сбилась со счёта.

Ариана Сольвей. Громкое, звенящее золотом имя резануло по ушам, как зазубренный ржавый нож по стеклу. Старший дом, далёкие богатые западные земли, чистокровные светоносцы, чьё генеалогическое древо толще и крепче мраморных колонн в столичном императорском дворце. Я слышал это надменное имя в Лодене – в высоких, обитых дорогим бархатом кабинетах, где такие фамилии произносят вполголоса, с почтительным придыханием и лёгким, угодливым поклоном. Но слепым областям было глубоко и искренне плевать на громкие титулы, древние гербы и абсолютную чистоту голубой крови. Области перемалывали всех одинаково. Сейчас, на колючем, промёрзлом песке, передо мной сидела не наследница состояния, а просто измученная девочка-подросток, которая из последних сил держала свой огонь и давно потеряла счёт мучительным, слившимся в одну долгую ночь суткам.

Свет резко просел. Стал вдвое тусклее, покрылся серой, мелко дрожащей каймой по краям. Ариана дёрнулась всем телом, вскинула ладони коротким привычным толчком, даже не поднимая глаз, на одной лишь мышечной памяти, – и свет с натугой поднялся, наливаясь слепящей белизной. Но горел он теперь чуть ниже прежнего уровня. Может, на дюйм, не больше. Её силы безвозвратно уходили в песок, вытекая по капле.

Я расспросил её быстро и строго по делу, как опытный дознаватель допрашивает раненого разведчика, вытащенного из-за линии фронта. Свет она держит давно. Удар светом – выплеснуть весь купол в одну сторону, как кипяток из ведра прямо в харю, – отбросил их один раз, и они запомнили границу жестокого ожога с первого раза. Сели сразу за ней, не пытаясь больше лезть напролом. Семь, она уверена: считает не по иллюзорным глазам – глаза они закрывают нарочно, чтобы счёт ехал и жертва путалась, – а по тому, как они занимают воздух, как тяжело давят на неё невидимым весом. Голоса ночью она тоже слышала – и сама, без моих подсказок, дошла до правила четвёртого: между словами хитрого зова не было вдоха.

– Нет вдоха – нет человека, – подтвердил я, стирая пот со лба грязным рукавом. – И нечего туда соваться, даже если позовут голосом родной матери.

– Я сформулировала для себя иначе. Но суть та же.

Свет снова дрогнул, мигнул, заставив длинные уродливые тени судорожно метнуться по песку.

– Сколько у вас воды? – прямо спросила Ариана. Не заискивающее, жалкое «есть ли у вас водичка, господа». Деловое, сухое «сколько».

– Мало. Но пока есть.

– Я предлагаю сделку. – Она посмотрела мне прямо в глаза воспалённым взглядом. – Дадите попить сейчас – верну с хорошим, полновесным долгом, когда выйдем. Клянусь именем дома Сольвей.

Она не просила как отчаявшаяся нищенка. Предложила твёрдый, обоюдовыгодный контракт. Аристократический рефлекс, вбитый розгами гувернёров, живёт в крови гораздо дольше, чем физические силы на его исполнение.

– Сначала нам нужно окно для выхода, – отрезал я, не покупаясь на громкие клятвы. – Выберемся живыми – поговорим о воде и щедрых процентах. Мёртвым вода без надобности.

В её огромных глазах не мелькнуло ни капли обиды, ни малейшего удивления моей резкости. Только взрослое, тяжёлое понимание правил игры.

– С этим огнём мы – ходячий сияющий маяк на всю округу, – объяснил я, обводя рукой белый купол. – На такой роскошный свет прибежит всё, что умеет жрать плоть, за целый дневной переход. Без него мы тихо уйдём во тьму и, может быть, затеряемся. Но уходить в слепую темноту с семью парами голодных глаз на хвосте – совсем другая задача. Если часть стаи уйдёт в сторону, пока твой свет ещё крепко держит их внимание, у нас появится приличная фора.

Я медленно снял с пояса кожаный лоток, достал затёртый жестяной кувшинчик, в котором плескалась жизнь.

– Слепни знают мокрое, правило третье. И те матёрые твари, кто жрёт слепней, мокрое тоже слышат за милю. Здесь ровно восемь небольших глотков. Восемь. Это всё, что осталось нам с Сандрой на два полных, изматывающих дня пути по мёртвой пустыне. Цена жизни, отмеренная в унциях. Я отдам их вон тому плоскому, блестящему камню за чертой.

Ариана смотрела на кувшинчик расширенными, потемневшими глазами. Её грудь судорожно поднялась, но она не перебила меня, не бросилась отнимать бесценную влагу. Молча отвела взгляд на стену огня, сцепив худые пальцы в замок так, что они побелели. Сильная девочка. Уважаю.

Я встал – простуженные колени звонко хрустнули в тишине, – подошёл к плоскому, обточенному злым ветром камню у самой границы купола.

– К идущим в круг они не лезут. Посмотрим, как им понравится идущий из круга.

И шагнул за черту.

Темнота навалилась на плечи мгновенно, как мокрая, ледяная, грязная тряпка. Воздух снаружи был совершенно другим – тяжёлым, спёртым, пахнущим гнилью и пылью, как в давно забытом, замурованном подвале. Жёлтые точки по кольцу вспыхнули ярче, напряглись. Они смотрели прямо на меня – я физически чувствовал эту липкую, мерзкую тяжесть чужих плотоядных взглядов между лопатками. Я пошёл прямо, не сбивая дыхания, не ускоряя шаг, держа кувшинчик в вытянутой левой руке. Двадцать ровных, отмеренных шагов до невысокого песчаного бугра справа. Опустился на одно колено, поднёс узкое горлышко к гладкому краю камня, медленно наклонил.

Вода пошла. Ударила о сухой, пористый камень тонко, звонко, коротко звякнув, как брошенный щедрой рукой серебряный медяк о каменную брусчатку площади. В мёртвой, давящей тишине бездонной котловины этот чистый, кристальный звук казался оглушительным взрывом. Внутри у меня всё болезненно сжалось в тугой, пульсирующий узел от первобытной, звериной жадности – тело кричало, умоляя сделать глоток, – но я вылил всё. Без остатка. До самой последней капли. Подождал, стиснув зубы, пока последняя влажная слеза медленно сорвётся с жестяного горлышка и разобьётся о тёмное мокрое пятно, навсегда исчезая в проклятом камне.

Почти сразу над мокрым пятном появился первый слепень. Жирный, басовито жужжащий ублюдок. За ним из темноты вынырнули ещё два. Через секунду они шли уже плотным, гудящим роем. Над мокрым в Песках всегда так: любая жизнь, даже самая мелкая и мерзкая, лезет из всех щелей напиться, пока не высохло.

Я выпрямился и пошёл обратно к белой черте, стараясь дышать ровно и не срываться на трусливый бег.

Справа, в непроницаемой темноте, что-то неуловимо изменилось. Не звук мягких шагов – сам объём, плотность холодного воздуха. Будто часть давящей темноты стала чуточку легче, прозрачнее. Я не обернулся. Шёл вперёд, вперив взгляд в спасительное белое пламя. Переступил черту, с хрипом выдохнул застоявшийся в лёгких воздух. И только тогда резко обернулся, вскинув копьё на уровень груди.

Трёх пар жёлтых глаз не было. Там, где я щедро вылил воду, кольцо хищников открылось: три твари ушли беззвучно, поведясь на гул роящихся слепней. Слева осталось четыре неподвижных сгустка мрака.

– Трое ушли, – бросил я через плечо, не сводя глаз с оставшихся. – Четыре осталось. Терпимо.

– Над камнем сейчас вьётся слепней дюжина, не меньше, – ровно сказала Сандра. – Воды там уже нет, впиталась в камень. А они всё идут на влажный запах.

– Покружат, подождут, – зло ответил я, не опуская боевого копья. – А потом туда придут те, кто жрёт жирных слепней. Начнётся кровавая возня.

– Они вернутся, все семь, – твёрдо сказала Ариана, ни на секунду не расслабляясь. – Просто не сразу. Они умные.

– Не сразу – это всё, что нам нужно. Время. Кусок времени, чтобы унести ноги.

Брешь справа разомкнулась. Туда нам и надо было выходить – к крутому валу, за гребень, на старый пересохший жёлоб и к молниям. Я выложил Ариане короткий, рубленый план: идём цепочкой, Сандра крепко ведёт её за локоть, я впереди пробиваю дорогу своим копьём. Молнии бьют далеко за жёлобом, мы как раз оттуда пришли, дорогу в темноте знаем наизусть.

Огонь снова просел, ещё глубже прежнего. Ариана с усилием вскинула руки, до скрипа стиснув зубы; белый купол поднялся, жалко дрожа на краях. Но это была уже не та плотная белая стена, что встретила нас вначале. Тусклая, серая по изломанной кромке, держащаяся на последнем издыхании.

– Я ведь никогда не гасила его сама, – сказала Ариана вдруг. Не мне – вслух, пробуя страшную, непривычную мысль на язык. – Первый раз он сел сам, когда я потеряла сознание от истощения. Осознанно я не гасила ни разу. Не умею. Нас этому не учили.

– Скажу, куда прыгать. Под руку толкну в нужный момент. – Я перехватил копьё двумя руками, чувствуя знакомую тяжесть боевого хвата. – Гаси, как будешь готова. Пока их только четыре.

Она сделала глубокий, рваный вдох. Подняла усталый взгляд на жёлтые точки за спасительной чертой – они не пошевелились, смотрели в ответ ровно, терпеливо, как смотрят матёрые хищники, которые точно знают, что их долгое ожидание с лихвой окупится парным мясом.

Я толкнул её в хрупкое, дрожащее плечо:

– Гаси.

Огонь моргнул в последний раз и умер.

* * *

Темнота рухнула на нас, как обвалившийся каменный свод. Раздавила, сплющила, лишила пространства.

Я ослеп начисто. Не просто «стал плохо видеть» – ослеп тотально и абсолютно: после яркого белого огня в глазах плавали жирные багровые пятна, и за этими пульсирующими пятнами не было ничего, кроме глухого чёрного монолита. Я знал, что справа зияет брешь, знал, куда именно вести девочку, выучил это проклятое место до каждого камешка, пока горел свет, – но между «знал» и «вижу сейчас» лежала бездонная пропасть, и в эту пропасть мгновенно, без единого звука хлынули четыре твари.

Они не ждали ни единой секунды. Они ждали ровно этого – мига, когда свет погаснет и зрение жертвы отключится.

– Воздух! – отчаянно выдохнула Сандра, и в её всегда ровном, лишённом эмоций голосе впервые за всё это долгое время лязгнул холодный металл настоящего, неподдельного страха. – Слева идёт! Быстро идёт, Марк, толкает тяжёлый воздух перед собой, как поршень!

Я крутнулся влево, наудачу выбросил копьё на звук её голоса – вслепую, в густую, удушающую багровую черноту. Остриё со свистом вспороло пустоту. Мимо. Хуже, чем мимо: я полностью открылся, потерял шаткое равновесие на ноющей больной руке, и что-то невыносимо холодное, невероятно тяжёлое, плотное, как цельный куб мокрой глины, с размаху ударило меня в бок – прямо туда, где беззащитные рёбра. Старое сломанное ребро дёрнуло слепящей белой вспышкой агонии, дыхание выбило вон, как из пробитого кожаного бурдюка, оставив в груди только хрип. Я отлетел назад, с размаху, плашмя упал на спину, больно вспахал лопатками колючий каменный песок. Тварь была уже сверху – не обычный зверь с вонючей шерстью, не туша из горячего мяса, а чистый, концентрированный кусок уплотнённой темноты, ледяной и абсолютно безмолвный. И Сандра не слышала его приближения, потому что он не дышал, не рычал, не клацал зубами и не топал когтистыми лапами. Она слышала только волну вытесненного воздуха, который он гнал перед собой своей огромной массой.

– На тебе! – отчаянно крикнула она из непроглядного мрака, шаря руками в пустоте. – Сверху на тебе, Марк, я не слышу точно где!

Глаза не помогали, издевательски подсовывая лишь багровые вспышки лопнувших сосудов. Идеальный, феноменальный слух Сандры не дотягивал – она ловила движение воздуха, но воздух уже стоял на месте. Тварь навалилась на меня всем своим могильным весом и замерла на томительное мгновение, по-гурмански выбирая, куда вгрызться помягче и поглубже: в пульсирующее горло или прямо в лицо. Я лежал распластанный под холодным безмолвным прессом и впервые за всю свою короткую, дрянную и никчёмную жизнь абсолютно не понимал, куда мне бить. Глаза нагло врали. Уши беспомощно молчали. Смерть была уже здесь, сидела на моей груди и примерялась к первому укусу.

А потом я просто перестал слушать глаза и уши.

Не знаю, как это вообще вышло. От запредельного животного ужаса, от болевого шока в пробитом боку, от того, что больше опираться в этом мире было абсолютно не на что. Я просто на один короткий, страшный миг ПЕРЕСТАЛ их слушать – и почуял эту невидимую тварь совершенно иначе. Не увидел. Не услышал. Почуял так, как в кромешной темноте чуют лицом близкую холодную стену, ещё не коснувшись её шершавых кирпичей: место, где сама пустота была гуще, тяжелее, плотнее, чем везде. Давящий, чужеродный, пульсирующий холодом сгусток справа над собой, у самого моего беззащитного горла. Промежуток между ним и моей плотью – до смешного короткий, в один жалкий локоть. Я абсолютно точно знал, где он находится. Не бесполезными слепыми глазами. А местом. Каким-то проснувшимся диким шестым чувством пространства, о котором я никогда раньше даже не подозревал.

Я ударил туда. Снизу вверх, судорожно перехватив древко двумя руками, вкладывая всем оставшимся весом в этот толчок всю свою накопившуюся злость, весь свой животный страх и ненависть к Пескам. Я методично вбил зазубренное остриё копья прямо в это пульсирующее тяжёлое место во мраке, надеясь лишь на то, что это не пустая галлюцинация умирающего мозга.

Копьё с влажным хрустом вошло.

И тварь закричала.

Первый звук, который она издала за всю бесконечную ночь, – высокий, леденящий душу, скрежещущий, абсолютно нечеловеческий, как будто разом лопнули сто туго натянутых металлических струн. Холодная плотная масса конвульсивно забилась на острие, плеснула мне на руки чем-то обжигающе-ледяным и густым, рванулась прочь, сдирая саму себя с копья с мерзким звуком рвущейся плоти. Я держал мокрое древко, пока хватало сведённых судорогой сил, потом меня просто стряхнуло в песок, как назойливую букашку. Скрежет стремительно ушёл во тьму – туда, к остальным, – и с влажным бульканьем захлебнулся.