Текст книги "Воины сновидений 1 (СИ)"

Автор книги: Алекс Эвейкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 68 страниц)

Покажи я им эту послушную тьму сейчас – и всё. Конец истории. Я перестану быть Марком, злым, ироничным и живучим парнем, который таскал их на своей спине через смертоносную пустошь, который делил с ними последний глоток воды. Я в ту же секунду стану тем самым безымянным ужасом, чем пугают непослушных детей на ночь. Монстром. Чудовищем во плоти. Врагом, от которого нужно бежать сломя голову, пока он не выпил твою бессмертную душу.

А не покажи я им её – и проводить их будет некуда. Мы гордо, с чистой совестью шагнём в проход, вспыхнет зарница, и девять беззвучных, глазастых монстров разорвут нас на куски ровно за три удара сердца. И нас проведёт мимо них только она. Проклятая, отторгаемая миром ночь.

Я подержал этот выбор в себе. Один долгий, мучительный, сдавленный вдох. Воздух царапнул горло сухой пылью, оставив привкус железа и отчаяния. Я медленно выдохнул и принял решение.

Своих не отдают в чужую долю. Я кристально ясно понял это час назад, стоя у Эрика на пороге, когда смотрел в его сытое, расчётливое, гладкое лицо торговца чужими жизнями. И, видимо, от своих не прячут того единственного, пусть и грязного оружия, которым можешь их спасти. Даже если это оружие проклято всеми законами земли и неба.

Костёр, если что, будет потом. Палёным мясом будет вонять потом. А сейчас передо мной лежал выбор настолько простой, что аж зубы сводило от его примитивности: либо я открываю проход и беру тяжкий грех на душу, либо мы все трое здесь сдохнем прямо сейчас, чистые, праведные и мёртвые.

– Слушайте оба, – сказал я тихо. Очень тихо, до боли напрягая сухое горло, чтобы голос не дрогнул и не выдал моего подлого страха. – Сейчас будет темно. Темнее, чем сейчас. Гораздо темнее, чем вы вообще можете себе представить.

Я сделал крошечную паузу, собираясь с духом, проглатывая костлючий комок.

– Что бы ни случилось – рук не отпускайте. Как бы страшно ни стало, что бы вам ни померещилось во мраке – не смейте вскрикивать. И ни о чём пока не спрашивайте. Все разговоры, все гневные вопросы оставим на потом. Если у нас вообще будет это «потом».

* * *

Сандра, не задавая лишних вопросов, не тратя драгоценного времени на препирательства, пошарила свободной рукой в темноте. Она безошибочно нашла мою левую руку – ту самую, бесполезно висевшую плетью, потому что здоровее у меня просто не осталось, – и крепко, жёстко взяла за запястье. Прямо там, где было не так больно от ушибов. Ариана стояла позади, держась за мой ремень, как привыкла за долгие, выматывающие часы нашего хода. Я потянулся назад негнущейся спиной, нащупал её тонкую, дрожащую ладонь, осторожно перехватил и переложил себе на правое, уцелевшее плечо.

Касание должно быть живым. Кожа к коже. Плотное сукно куртки или грубая кожа солдатского ремня не пропустят этот ток. Иначе ночь не пойдёт, остановится на границе мёртвой ткани, споткнётся и рассеется дымом.

Я крепко зажмурился. И позвал тьму.

Прежде, когда я только робко пробовал свои новообретённые, пугающие силы, она приходила нехотя. Выдавливалась по капле, по жалкой крупице. Тянуть её из собственных ладоней стоило огромного, изматывающего труда, это было похоже на то, как тащить из глубокого, пересохшего колодца пудовую бадью на гнилой, скользкой верёвке. Одно неверное движение – и сорвётся. Но сегодня всё было иначе.

Сегодня она пришла сама.

Она рванула отовсюду разом. Из всей необъятной чёрной степи, из-под каждого холодного камня, из каждой невидимой глазу трещины в сухой земле. Она обрушилась на меня так стремительно, будто долгие века сидела на цепи и ждала, когда же её наконец позовут в полную силу, когда разрешат развернуться и показать себя во всей красе. Вчерашний песок убитой твари, что впитался в мою горячую кровь и погасил часть моего стихийного долга, она отлично помнила. Теперь она шла ко мне не как подневольная пленница, которую тащат волоком, а как старая, верная и вечно голодная собака. Она шла ко мне охотно, с жадной радостью.

И это было стократ хуже, чем нехотя. Это ледяное, жадное, услужливое послушание пугало меня до крупной дрожи в коленях куда больше её прежнего тупого упрямства.

Непроглядность натекла на меня невидимым, ледяным потоком. Она загустела в воздухе, стала плотной, как стоячая вода на большой глубине. Она легла на мои плечи неподъёмно тяжёлым, стылым плащом и тут же потекла дальше – по левой руке к крепко сжатым пальцам Сандры, по правому плечу к напряжённой ладони Арианы.

Сандра вздрогнула. Один раз, очень коротко, резко, как от сильного удара током в обнажённый нерв. Я отчётливо услышал, как она до зубовного скрежета сжала челюсти. Тонкая жилка под моими пальцами на её запястье дёрнулась, забилась раненой птицей, готовой вырваться – и тут же снова пошла ровно, медленно и мерно. Эта слепая приютская девчонка взяла себя в железные руки за один-единственный, судорожный удар сердца.

Ариана не вздрогнула. Она просто застыла. Пальцы её на моём плече мгновенно окаменели, впились в ткань грязной куртки и в плоть под ней с нечеловеческой, отчаянной силой. Дочь дома света, выросшая среди торжественных гимнов лучам, воспитанная в строгом почтении к огню, поняла, что именно на неё сейчас легло. Поняла раньше, чем я успел бы выдавить из себя хоть одно слово жалкого оправдания.

Свод накрыл нас всех троих. Холодный. Живой. Абсолютно, пугающе послушный моей воле. Он держался исключительно на одной моей натянутой, звенящей, как струна, решимости.

«Стой, – сказал я ему мысленно, до боли стискивая зубы. – Не десять шагов. Этого ничтожно мало. Больше. Накрой нас всех и накрой дорогу перед нами, до самих монстров».

И он покорно раздался. Раздвинулся в стороны не на жалкие десять шагов, как в каморке убежища, а на добрую полсотню. Я почти физически чувствовал его дрожащий, зыбкий край где-то там впереди, у первой пары невидимых вражеских глаз.

Тянуть эту густую, упругую, сопротивляющуюся массу на такую ширь оказалось непосильно, адски тяжело. Жилы на моей шее мгновенно вздулись толстыми, горячими канатами. В висках застучал тяжёлый кузнечный молот, отмеряя короткие секунды. Дыхание сбилось, превратившись в сиплый хрип загнанной лошади. Я держал эту исполинскую невидимую махину на одних жилах, на одном голом упрямстве, и уже сейчас, на первых же секундах, отчётливо понимал, что долго так не выстою. Меня просто расплющит в кровавую лепёшку под этим давлением.

А потом непроглядность взяла своё.

Плату она брала всегда и строго вперёд – это я знал ещё с первой ночной пробы, когда временно ослеп, провалившись до Сандриного уровня, и с размаху принял на себя всю заглушённую до того телесную боль разом. Но тогда я брал скромный свод всего на десять шагов. И только для себя одного. Теперь я натянул его на полсотни шагов, накрыв площадь, достаточную для маневра, и закрыл под ним нас троих.

И мгла, не торгуясь, выставила мне счёт по новой, грабительской цене.

Зрение у меня погасло.

Оно не размылось мутной пеленой, не затуманилось серой дымкой, как в прошлый раз. Оно погасло наглухо. В абсолютный, звенящий ноль. В ту самую бездонную, непроницаемую черноту, что я сейчас набросил на пустошь. Ещё секунду назад я различал хотя бы тусклый, серый отлив на собственных закрытых веках, чувствовал призрачные, едва уловимые очертания высоких скал – и вот не стало ничего. Мир просто задули, как оплывшую свечу.

Я резко махнул перед лицом свободной рукой и не увидел ни руки, ни даже размытого следа от движения. Меня сильно качнуло в сторону; внутренний компас, лишившись зрительной опоры, сошёл с ума. Я вдруг перестал понимать, где верх, где низ, где под растоптанными подошвами сапог твердь, а где зияющая пустота.

Никогда ещё в своей недолгой, дрянной, перебитой жизни я не был слеп по-настоящему. И первое, что поднялось во мне из самых тёмных глубин желудка к горлу, была не боль от воспалённых ран. Это была чистая, незамутнённая паника. Мутная, липкая, первобытная, унизительно детская паника из тех давних времён, когда за тобой гонятся в темноте приютских подвалов старшие, и инстинкт велит только одно – бежать незнамо куда, биться головой о кирпичные стены, орать благим матом.

Я стиснул эту панику в кулак. Вдавил её обратно в живот с такой бешеной силой, что заныли треснувшие рёбра. Бежать здесь означало умереть в пасти твари за три жалкие секунды.

Я стоял посреди девяти смертоносных монстров. Слепой, как Сандра.

Нет, всё было гораздо хуже. Я был слепее Сандры. Потому что она в этой плотной темноте была дома. Она жила в ней всегда, от первого вздоха, она знала её неписаные законы и её архитектуру. А я в неё только что провалился вниз головой с большой высоты и размазался по дну, совершенно не понимая, как тут вообще дышать.

Слепой собирался повести слепую. Вернее – уже и не повёл. Вести мне было решительно нечем. Я стал просто куском напряжённого, потеющего мяса, живой гирей, которая тянет жилы и из последних сил держит свод.

* * *

– Марк? – сухой, до предела деловитый Сандрин шёпот раздался у самого моего уха. Она чутко поймала мой неверный, заваливающийся на бок шаг и намертво вцепилась в запястье, не давая позорно упасть на колени. – Что с тобой.

Она не спрашивала. Она утверждала железный факт: со мной что-то не так, система дала сбой.

– Ослеп, – сказал я одними пересохшими, потрескавшимися губами, едва шевеля непослушным языком. – Совсем. В полный ноль. Веди ты.

Я ждал, что она испугается. Что запаникует, что поймёт: мы обречены, наш единственный зрячий поводырь и защитник сломался. Зря ждал. Слепота была её законной, неоспоримой землёй, её вотчиной, единственной территорией в этом проклятом мире, где она ходила увереннее и быстрее всякого зрячего гордеца. И вот теперь эта страшная ничья земля стала у нас одной на двоих.

– Тогда слушай меня очень внимательно, – сказала она всё так же ровно, без единой нотки дрожи в голосе. Тем самым скучным, ровным тоном, каким раньше мерила шаги до привала и вычисляла расстояние до врагов. – Я помню, где они легли. Я их чую. Веду в щель между второй и третьей тварью, с левого края дуги, там зазор чуть пошире. Шаг делаешь только с моей руки. Сам никуда не суйся, ногами не размахивай и не торопись. Молчи и не дыши так громко: они на твоё пыхтение не пойдут, им голос нужен, но лишний шум по камням нам ни к чему. Готов? Пошли. Шаг.

И я пошёл за слепой девчонкой. За той самой, которую всю эту бесконечную, кровавую, выматывающую дорогу вёл за руку сам, бережно ограждая от острых камней, коварных ям и поджидающих монстров.

Первый шаг дался мне страшнее всего, что я когда-либо делал в своей жизни. Шагнуть в вязкую, плотную, удушливую черноту, не видя пола под ногами, зная с математической точностью, что всего в десяти шагах впереди сидит многотонный зверь, что ты не увидишь и не услышишь, пока он не сомкнёт свои вонючие челюсти на твоей шее. Моё тело отчаянно упиралось, мышцы бедра свело болезненной судорогой, ноги налились чугуном и категорически отказывались отрываться от земли.

Я загнал свой животный, скулящий страх туда же, куда загонял его всегда – глубоко под рёбра, в самый тёмный, дальний угол души, – и заставил себя сделать этот чёртов шаг.

Песок под подошвой тихо хрустнул. Твёрдый, обычный, привычный степной песок. Зверь впереди не бросился на звук. Мгла держала надёжно, работая как идеальный изолятор, глуша наши запахи, скрывая тепло наших тел. Я медленно выдохнул сквозь стиснутые зубы и шагнул ещё раз.

Хуже этого сосущего ощущения я в степи ещё не испытывал. Не страшнее – липкий страх был там, когда я один на один дрался с разъярённой маткой, когда уходил от стремительной десятой, когда мы неслись сломя голову к каменной гряде под смыкающимся кольцом преследователей. Там кипела кровь, там я дрался, там моё тело работало на пределе, там я хоть что-то решал.

Тут я не решал ровным счётом ничего. Я превратился в слепую, покорную куклу. Я просто переставлял непослушные ноги туда, куда неумолимо тянула чужая твёрдая рука. В черноте без верха, низа и линии горизонта каждый следующий шаг уходил в абсолютную пустоту, как шаг слепца с высокой крыши в открытый колодец: а вдруг там, подо мной, уже нет дна? Вдруг сейчас я оступлюсь, нога провалится, и я полечу в пропасть?

Под подошвой шуршал плотный песок, потом ботинок скользил по гладкому, вылизанному ветрами до бритвенного блеска камню, потом хрустела мелкая, острая крошка. Я читал невидимую дорогу одними только ступнями, каждой клеточкой изношенной подошвы, и до одури боялся им верить.

– Левее, – шептала Сандра, едва слышно дыша мне в самое ухо. – Тут острый камень торчит, переступи высоко. Так. Ровно. Стой.

Я послушно переступил невидимый камень – и всё равно, проклятье, зацепил его носком сапога. Меня сильно качнуло вперёд, я потерял драгоценное равновесие и чуть не загремел всем своим изломанным телом на острые скалы. Сандрина рука рванула меня назад с неожиданной для её хрупкого тела силой, выправила траекторию, удержала на трясущихся ногах.

«Тише ты», – беззвучно выдохнула она мне в плечо.

Я стал ей обузой. Той самой тяжёлой, неподъёмной обузой, которой она до смерти боялась стать мне там, на каменном венце, когда просила оставить её и уйти одной. Я был лишним грузом, пыхтящим мешком с кровоточащими костями, который тянет её ко дну.

Только вот бросать этот груз слепая категорически не собиралась. Она перехватила моё запястье поудобнее, жёстче, и повела дальше. Шаг за шагом. Упрямо. Терпеливо. Безошибочно выверяя узкий маршрут.

Я замер, как вкопанный в землю столб, когда она велела. Где-то справа, совсем рядом – в пяти шагах, а может, и в трёх – сидела тварь. Я не видел её, не слышал ни единого шороха её когтей, не чувствовал тошнотворного запаха мокрой псины или запекшейся крови. Слухом эту засаду было не взять, они умели сливаться с тишиной безупречно. Сандра чуяла её тем самым нездешним, пугающим чутьём слепых, что заменяло им и глаза, и уши, и компас. И она вела нас узкой, извилистой тропой в обход, по самому краю их смертоносного круга.

Я доверился её чутью полностью, без остатка. Потому что больше мне в этой вязкой темноте доверяться было нечему.

Всю мою жизнь приют вколачивал в меня стальное правило: понадеешься на чужого, доверишься кому-то больше, чем самому себе – останешься в дураках. Или в покойниках, что гораздо вернее. Никто в этом жестоком мире не будет беречь твою шкуру, кроме тебя самого.

А тут я отдал себя слепой девчонке целиком. Вверил ей свою жизнь до последней капли крови. Велит взять левее – беру левее, не пытаясь инстинктивно проверить, что там скалится в ночи справа. Проверить её мне было физически нечем. Ослушаться её – значило гарантированно умереть. Оставалось только слепо верить, покорно шагая в бездну по её команде.

И я верил.

Пустошь полыхнула.

Самой белой вспышки я, конечно, не увидел. Моё зрение не вернулось ни на гран. Я только почувствовал её невероятную мощь сквозь закрытые, ослепшие веки – тусклой, далёкой, едва уловимой тепловой волной, будто в лицо ударил сильный свет, процеженный через многометровую толщу грязной болотной воды. Зарница неминуемо встала над степью в свой черёд и осветила всё вокруг: каждый серый камень, каждую впадину песка, девять затаившихся в ожидании тварей.

И огромное, неестественно чёрное пятно прямо посреди них, внутри которого, затаив дыхание, медленно шли мы.

Свод держал. Непроглядность послушно выпила, сожрала весь этот яростный свет, поглотила его без остатка, не дала ему лечь на наши лица и сгорбленные плечи. Для фасеточного тварьего глаза там, на ярко освещённой дороге, зияла лишь непроглядная дыра, оптический провал в никуда. Ни одна жуткая морда не повернулась в нашу сторону. Ни один тяжелый мускул не дрогнул на их массивных спинах.

Я выдохнул беззвучно, не разжимая стиснутых до боли зубов. Мгла умела прятать. То, что она умеет глушить чужой слух, я узнал ещё вчерашней ночью. Теперь я открыл её второе, не менее ценное свойство: она могла прятать, держать непроницаемое чёрное пятно посреди ослепительного света, пятно, в которое не проникнет ни лучистая зарница, ни чужой зоркий глаз.

И за каждое новое умение, за каждую кроху принесённой пользы она драла с меня втридорога. Вперёд и без сдачи.

И тут пришла боль.

Она ударила не мелким, раздражающим уколом – она обрушилась на меня гигантским, сокрушительным валом, в один миг снеся все выстроенные плотины воли. Та самая боль, что я кропотливо копил, глушил, терпел неделями, прятал по самым дальним углам сознания, вдруг поднялась вся разом. Будто с моих воспалённых, гноящихся ран одним безжалостным, резким движением содрали все присохшие грязные повязки вместе с мясом.

Левая кисть, в которую глубоко впивались зубы, разорванное когтями в лоскуты предплечье, треснувшие от удара рёбра, распухшее, пульсирующее колено, ноющее плечо от тяжёлого удара шеста – всё это закричало во мне одновременно, в полную силу, в тысячу невыносимых голосов. Мгла брезгливо вернула мне мой старый, отложенный долг боли, от которого я так удобно избавился куполом, и тут же, не дав даже вздохнуть, накинула сверху новый, свежий процент за свои услуги.

Мои колени подогнулись сами собой, суставы отказали. Я стал стремительно оседать на песок. В пересохшем горле раскалённым, колючим шаром вспух отчаянный, животный крик – тот самый громкий, неконтролируемый вопль боли, на который эти степные твари идут, как на зов охотничьей трубы. Я рванул челюсти навстречу друг другу, неистово закусил этот рвущийся наружу крик, проглотил его вместе со спёртым воздухом, удавил на самом корню. Зубы глубоко пробили нижнюю губу, и в рот хлынула кровь, густая, солоноватая и тошнотворно тёплая.

Меня сильно повело в сторону, я почти упал, потеряв ориентацию, но Ариана поймала меня.

Её узкая, удивительно горячая ладонь на моём правом плече стиснулась – жёстко, решительно, до новых синяков поверх старых. И в этом отчаянном, стальном пожатии я понял абсолютно всё. Я понял, что её быстрый ум уже всё сложил в одну ясную картину. Что это за густая, осязаемая, чужая тьма вокруг нас. Кто я такой, если эта проклятая тьма меня беспрекословно слушается. И чем за такое дьявольское фокусничество щедро платят в просвещённом мире людей, где безраздельно заправляют старшие дома.

Она поняла это в полной мере – и не отдернула руку, как от прокажённого. Не отшатнулась в священном ужасе. Не закричала, призывая очистительный огонь.

Она стиснула мою плотную куртку и плоть под ней ещё крепче, до боли. И с невероятной для её хрупкого сложения силой шагнула вперёд, толкая меня плечом, заставляя силой выпрямиться, держа на себе львиную долю моего веса, чтобы я не рухнул беспомощным кулем посреди девяти убийц. Дочь дома света, благородная светоносица, которую с самых нежных пелёнок, с первых молитв учили, что мгла – это главный враг, вечная погибель и невыразимая мерзость, теперь тащила грязного кошмарника за плечо сквозь тьму, им же и поднятую. И молчала. Ни единого слова упрёка, ни вздоха возмущения.

Между ослепительными вспышками зарниц пустошь снова проваливалась в полную, непроницаемую черноту. И слепы в ней теперь были все мы трое, уравненные мраком. Меня ослепила непомерная плата за растянутый свод, девочек ослепила сама плотная тьма моего щита – свет она без разбора гасила всем. Одной только Сандре слепнуть было некуда, она оставалась в своей привычной, безопасной стихии.

В эту самую чёрную дыру, где время, казалось, словно остановилось, Сандра вдруг судорожно стиснула мне запястье. Сжала так, что громко хрустнули кости. Знак был предельно ясен: стой. Замри. Обомри. Не смей даже дышать.

Я застыл, боясь сделать даже самый поверхностный вдох. Совсем близко от нас. Не дальше чем в одном коротком шаге.

Мимо прошло что-то огромное, невероятно тяжёлое и абсолютно беззвучное. Я не слышал стука его когтей о камни, не видел даже размытого силуэта, я только всей кожей лица, каждой открытой порой понял: рядом прокатилась близкая, стылая, плотная волна воздуха. Она разила сухой пылью, застарелой кровью и гнилой мертвечиной. Тварь прошла плотной, массивной тушей, в полушаге от моего левого плеча – и сгинула в ночи.

Она тяжело брела через проход по своим тёмным, звериным делам, пересекая нашу невидимую тропу. И не учуяла трёх живых, потных людей, замерших в шаге от её морды. Нас троих здесь для неё просто не существовало. Мы были начисто стёрты из её хищного мира.

Мгла держала намертво. Свои деньги она отрабатывала честно.

Я не дышал, казалось, целую вечность, пока Сандра наконец не разжала сведенные судорогой пальцы на моём запястье. Моё сердце в груди колотилось с такой бешеной силой, отбивая пулемётную дробь о больные рёбра, что я всерьёз испугался – не услыхали бы эти живые локаторы хотя бы его стук?

Не услыхали. Твари не охотились на стук чужого сердца, им нужен был голос, открытый крик, явный звук страха. Мой страх, к счастью, оставался абсолютно беззвучным.

* * *

На самой середине дуги, когда мы миновали уже четверых, меня едва не сломало пополам.

Воспалённая боль в теле и растянутый свод над головой тянули из меня жилы в две разные стороны разом. Воля, на которой всё это хлипкое сооружение держалось, поползла по швам, затрещала, как старая, гнилая парусина на штормовом ветру. Темнота начала стремительно истончаться. Я чуял это всем своим вывернутым наизнанку нутром – по дальнему краю, там, у массивных спин последних сидящих тварей, она теряла густоту, становилась прозрачной, рыхлой.

И ровно в этот самый гибельный миг Сандра шепнула, едва шевеля сухими губами:

– Стой. Сейчас зарница.

Она, слепая от рождения, и безмолвным зарницам вела точный, безошибочный счёт. Она знала их неумолимый ход наперёд, впитала этот ритм вместе со страхом.

– На счёт три встанет. Держи свою тьму, Марк. Слышишь? Держи её.

На счёт три. А мой спасительный купол уже тёк сквозь пальцы, как ледяная вода. Порвись он сейчас, дай он слабину на вспышке – и нас всех троих высветит ослепительно белым светом. В двух жалких шагах от тварьей зубастой морды. И тогда конец.

Держать мне было больше решительно нечем. Рук нет – они отнялись от дикого напряжения. Глаз нет – они пустые и мёртвые. Ноги дрожат крупной дрожью и не держат веса тела. Резерв был пуст до самого дна.

У меня осталась только одна злость. Та самая, густая, чёрная приютская злость на собственную паршивую, невезучую жизнь, на всех самодовольных надзирателей и на этот проклятый, несправедливый мир. Злость, на которой я только и выгребал из всех передряг всегда, когда остальные ломались, сдавались и начинали жалко скулить.

Я вцепился этой яростью в расползающийся на лоскуты купол так, как вцепляются ободранными в кровь пальцами в острый край обрыва, с которого уже срываются в пропасть. Я рванул его обратно к себе, рыча про себя: стой. Не смей течь, тварь. Рано. Рано, я сказал.

Тьма недовольно огрызнулась в ответ. Она заломила новую, космическую цену за это сверхусилие. Ещё долю невыносимой боли, ещё кусок моей угасающей жизни, бери в долг, парень, после сочтёмся, счётчик тикает.

И я взял. Взял не глядя в условия договора, не торгуясь, скрипя зубами от простреливающей рези в голове, лишь бы этот чёртов шатёр над нами не порвался.

Степь полыхнула во второй раз.

Купол выдержал. Он стал втрое тоньше, чем нужно, он стал хрупким и прозрачным, он ходил ходуном и дрожал от напряжения, натянутый на одной лишь моей жгучей ненависти к поражению – но он удержал свет. Резкий белый свет зарницы прошёл по его верхушке, бесплодно скользнул по краям, и ни одна из сидящих каменными изваяниями тварей не повернула массивной морды в нашу сторону.

Зарница медленно, словно нехотя, села. Степь снова утонула в привычной спасительной ночи. Тьма вокруг нас жадно напилась с меня свежей платы и снова загустела, став надёжно непроницаемой.

– Прошли вторую линию, – выдохнула Сандра, и я впервые услышал в её ровном, сухом голосе крошечную каплю облегчения. – Третья уже дальше. Пошли. Ещё немного.

Это ободряющее «ещё немного» тянулось дольше, чем вся наша предыдущая дорога от самого каменного венца. Каждый новый, неверный, шаркающий шаг тьма отмеряла мне новой, непомерной платой. За шаг – долю боли, за долей – ещё долю накатывающей дурнотной слабости. Я шёл всё медленнее, постоянно спотыкаясь, волоча за собой и этот проклятый тяжёлый купол, и собственное, ставшее чужим, ослепшее тело, и двух уставших девчонок, которые на самом деле уже просто волокли меня на себе, из последних сил не давая упасть лицом в песок.

Кровь из разорванной руки и из прокушенной губы текла непрерывно, но я её больше не замечал. Тепло и тепло, пусть течёт, лишь бы ноги шли. Я держался за один только Сандрин голос. В этом новом, абсолютно чёрном, лишённом привычных ориентиров мире он остался единственной вещью, которая была прямой, надёжной и безусловно верной.

* * *

Полсотни шагов темноты – это и был весь мой натянутый купол, вытянутый от края до самого края. И в эти жалкие полсотни шагов помещалась вся смертоносная живая дуга тварей, перекрывших нам проход к жизни.

Я упорно отсчитывал шаги про себя, еле шевеля разбитыми губами. Считать было куда легче, чем чувствовать, как по частям разваливается тело. Тридцать шагов. Тридцать пять. Сорок.

На сорок пятом шаге Сандра потянула меня за запястье резче, куда увереннее.

– Прошли. Они остались за спиной. Ещё чуть-чуть… не отпускай свою… что там у тебя. Не бросай пока, рано.

Я тащил этот истончившийся купол ещё с десяток бесконечных шагов. Тащил через силу, на одном только тупом упрямстве, хотя тьма уже бесцеремонно драла меня изнутри острыми когтями и нагло просила всё больше. За каждый лишний, страховочный шаг она непреклонно требовала ещё долю, ещё плату моей измученной плотью.

Вот именно тогда, под невыносимой тяжестью этого растущего долга, я и дочеканил до конца ту здравую мысль, что зародилась во мне ещё вчера и которой вчера я так и не осмелился дать чёткого имени. Дал сегодня. Здесь.

Правило шестое: тьма всегда даёт в долг. Но счёт ведёт исключительно она.

Это не я, великий хозяин и повелитель стихии, решал, сколько она возьмёт за свои услуги. Решала только она. Я мог только жалобно просить: накрой нас, спрячь нас, проведи мимо зубов. А цену она назначала сама, по своему неведомому, хищному тарифу, и драла эту цену вперёд, даже не интересуясь, есть ли мне чем сегодня платить.

Свет у Арианы был устроен по-другому. Он был скупой, капризный, но честный, как старый солдат. Что в нём есть накопленного – то и выстрелит, вспыхнет и согреет. А на нуле, если сил нет, он просто не загорится, и это видно сразу, без обмана и лукавства. Темнота была устроена не как честный магазин. Темнота была как прожжённый приютский ростовщик с блатными замашками. Тот всегда даст в долг ещё и ещё, потому что точно знает: должник с крючка никуда не денется, придёт время – отдаст всё, вместе с кровью и душой.

На пятьдесят пятом шаге Сандра наконец резко остановила нас.

– Всё. Дорога пустая. Камень чистый. Гаси.

И я с невыразимым облегчением разжал невидимые пальцы разума. Я отпустил.

* * *

Темнота мгновенно сошла с нас. Она стекла с моих плеч, стекла с рук девочек обратно в степь, в свою родную, ровную чёрную ночь, из которой я её так неосторожно выдернул. Она унесла с собой и неподъёмную тяжесть купола, и тот спасительный ледяной холод, что держал нас надёжно спрятанными от чутких тварьих носов.

Как только натяжение спало, мои ноги подкосились окончательно. Я бесформенным мешком осел в мягкий песок прямо там, где стоял. Сандра молча опустилась рядом на корточки, так и не выпустив моего запястья. Ариана тяжело села с другого боку, со стоном привалившись к холодному камню.

Мы сидели втроём. Живые. Посреди чёртовой степи, которая только что должна была с гарантией нас сожрать, переварить и выплюнуть обглоданные кости. Сидели и молчали, потому что на слова не осталось ни сил, ни воздуха в лёгких, ни эмоций. Рядом тяжело, с хрипом, рвущим грудь, втягивала воздух Ариана. Сухим, воспалённым горлом надсадно сглатывала пыль Сандра.

Живые. Все трое. У нас получилось.

Я сидел, привалившись спиной к скале, и покорно ждал, когда вместе с ушедшей в песок темнотой ко мне вернётся зрение. В прошлый раз, ночью, оно вернулось. Сначала по краю, потом мутным, серым размывом, но к утру я уже видел почти нормально.

Я часто моргнул. Чернота.

Моргнул ещё раз, с силой потер глаза грязным кулаком здоровой руки. Та же абсолютная, давящая на мозги чернота. Ровная, густая, без единого просвета по краям. В ней не плавало ни серого пятна, ни тусклой тени от далёкой зарницы на веках. Я не видел даже зарева тех молний, к которым мы так отчаянно шли. Я поднёс раскрытую ладонь к самому лицу, едва не касаясь носа – и не увидел ладони. Я повернул голову туда, где, по моим расчётам, должен был сверкать шторм, наш единственный маяк и ориентир в этой бескрайней степи, – и не нашёл даже его бледных всполохов. Мир был мёртв для моих глаз.

Не вернулось.

Я раздвинул веки пальцами левой руки – может, они просто слиплись от пыли и пота и я сижу тут с закрытыми глазами, как последний дурак? Нет, открыты. Глаза открыты настежь, а чернота сидит глубоко внутри. Прямо за веками. В самом мозгу.

Я ждал ещё. Двадцать глухих ударов сердца. Тридцать. Полсотни. Я до боли вслушивался в собственные ослепшие глаза: ну давай, прорежься, затеплится ли хоть по краю серое, проскочит ли хоть искра света. Не затеплилось.

Темнота, которую я так легко и с облегчением отпустил обратно в степь, своё с собой забирать не стала. Она оставила себе мои глаза в качестве законного залога. И не сказала, когда мне их выкупать.

Я стоял на пустой каменистой дороге. За спиной у меня остались девять смертоносных тварей. Впереди лежал долгий, изматывающий путь к грозовому фронту. А я не видел ни того, ни другого. Тьма взяла моё зрение в уплату за три спасённые жизни и пока отдавать не спешила. Отдаст ли она его к утру, к завтрашнему привалу, через год или не отдаст уже никогда – об этом она мне докладывать не сочла нужным.

Сразу я девочкам ничего не сказал. Старая приютская привычка сработала раньше разума: никогда не показывай, где у тебя уязвимое место, где у тебя пусто. Я упёрся здоровой рукой в колено, сделал независимый вид, что встаю сам, шагнул вперёд с привычной уверенностью – и тут же, как слепой котёнок, с размаху ткнулся больным плечом в торчащий камень, которого в упор не видел. Едва не сел обратно в песок, нелепо взмахнув руками, пытаясь поймать равновесие.

– Ты не видишь, – сказала Сандра.

Она это не спросила. Она это констатировала. Она всю свою жизнь слышала, как ходит слепой человек; она знала эту неуверенную, осторожную поступь на себе, по своим собственным набитым шишкам.