Текст книги "Воины сновидений 1 (СИ)"

Автор книги: Алекс Эвейкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 55 (всего у книги 68 страниц)

Я спешно снял с себя смертельный вес. Захрипев, длинным прыжком перемахнул через громко щёлкнувшую клешню и снова ушёл под брюхо. Но вторая клешня уже заходила сбоку, ловко и неотвратимо отрезая мне путь к отступлению под защиту скал. Эта гора двигалась куда быстрее и проворнее, чем вообще имела право двигаться при таком огромном весе. И, что самое паскудное, она думала. Думала на три хода вперёд – она больше не молотила хвостом вслепую, она грамотно загоняла меня в угол. Прижимала к глухой стене, в точности так, как я сам планировал прижать её полчаса назад. Я уходил, перекатывался, рыбкой нырял под смертоносные удары, и с каждым новым прыжком лёгкие горели всё злее, а чёрных мушек перед глазами роилось всё гуще. Ещё минута таких танцев – и я просто задохнусь у её ног, свалюсь кулем, и царю даже не понадобится тратить на меня своё костяное шило.

И вот тогда я перестал махать клинком.

Я опустил бесполезный кусок бронзы. Выдохнул, стирая пот со лба. И потянулся к чёрному песку. Не к тому грязному песку, что скрипел у меня на зубах и под сапогами, – к тому, что всегда был во мне. К тому долгу, что копился под рёбрами холодным, свинцовым комом. К той непроглядной черноте, которой я платил за каждый свой шаг в этих проклятых землях. Я всегда использовал её как тупую дубину или как щит. Держал её плащом, накрывал ею свет, делал себя тяжёлым – и по наивности думал, что это предел того, на что она годна. Какой же я был идиот. Тьма – это не вещь. Это само пустое место. То самое ничто, в котором лежат и существуют все остальные вещи на свете. А если я могу провести в ней границу обычным куском металла, то смогу провести её и без всякого клинка.

Я глубоко вздохнул и просто собрал черноту в кулак.

Я силой воли сплёл её, сдавил, сплющил в одну тонкую, невыносимо злую линию. Длинную, как мой кхопеш. Чёрную, как самое начало времён. Она не блестела в полумраке. Она не отражала бледных вспышек грозовых зарниц. Она их пожирала, не оставляя даже робкого блика. Теперь в моей правой руке лежала не сталь, не бронза – в ней лежал вырванный кусок самой первородной пустоты, отточенный до абсолютного края.

Чёрный меч.

В руке не чувствовалось ни тяжести, ни отдачи, ни даже рукояти – только ледяное осознание края. А по всей расщелине, от стен до стен, вдруг резко потянуло жутким сквозняком. Ветром, задувающим из какого-то несуществующего места, которого здесь никогда не было и быть не должно.

Царь, не чуя подвоха, снова с яростным, клокочущим шипением ударил жалом мне в грудь.

Я не стал уворачиваться. Не стал трусливо отпрыгивать. Я просто сделал короткий шаг навстречу и наотмашь рубанул своим абсолютным ничто наперерез удару. Ровно там, где огромное костяное остриё сходилось с утолщением членистого хвоста, прямо по светлой, защищённой плёнке сустава. Мой чёрный меч не скользнул по броне с искрами. Он вообще не бил по броне. Он прошёл сквозь многовековое сочленение без единого звука, мягко и беспрепятственно, как ладонь проходит сквозь утренний туман.

Он просто развалил саму границу в устройстве мира – между понятием «хвост» и понятием «жало».

Жало отвалилось.

Огромное, размером с хорошую наковальню, костяное остриё рухнуло в песок у моих ног и осталось лежать неподвижной колодой. А нелепый, тупой обрубок хвоста ударил в пустоту вхолостую. Из ровного среза фонтаном плеснула густая, зловонная, дымящаяся чёрная кровь, заливая землю. И в этот момент царь впервые подал голос. Это был низкий, клокочущий, невыносимо скрежещущий рёв, от которого заныли корни зубов, а с верхних ярусов скал градом осыпалась каменная крошка.

Впервые за всю свою невообразимо долгую жизнь великому хозяину этой ямы стало по-настоящему больно.

– СВЕТ! – заорал я во всю глотку, срывая связки и даже не оборачиваясь назад. – АРИАНА, ДАВАЙ СВЕТ!

И она его дала.

С верхнего уступа ударил столб. Не просто луч – это был белый, бешеный, выжигающий сетчатку водопад света, в который Ариана вложила всю свою последнюю, отчаянную, выстраданную силу. Свет ударил не в глаза Царю – он слепой, ему до лампочки весь этот слепящий праздник. Свет ударил прямо в его внутреннюю дрожь, в его восприятие. Сияние с громким шипением вспороло многовековую черноту впадины, плеснуло через края, на ходу плавя песок в стекло. И вся кишащая по ярусам дрянная мелочь, весь этот ползучий ковёр, с визгом шарахнулась прочь от режущего жара. Они спешно забились обратно в свои смрадные норы, трусливо бросая господина. Родное гнездо на миг полностью оголилось, обнажив голые камни.

И царь, в одночасье лишённый своей преданной свиты, своих внешних глаз-теней, своей живой кишащей брони, на один долгий удар моего сердца остался абсолютно один. Растерянный. Потерявший чутьё, сбитый с толку. Ослепший по-настоящему, оказавшись в полной темноте собственного разума.

Одного этого короткого удара мне хватило с лихвой.

Я взял темп. Я не собирался давать ему передышку, не стал ждать, пока эта массивная тварь опомнится, соберёт мозги в кучу и снова почувствует себя полновластным хозяином ямы. Я резко снял с себя весь искусственный вес, метнулся к нему вплотную, ухватился за шипы и полез вверх. Прямо по огромной, суставчатой ноге, по шершавой толстой броне, цепляясь голыми пальцами за костяные наросты и панцирные щели так, как сорвиголовы лезут на отвесную крепостную стену.

Он почти сразу почуял меня на себе. Снова дико взревел, мотнул всей своей гигантской тушей в сторону, пытаясь банально стряхнуть меня, как клеща, или впечатать в отвесную стену расщелины. Монолитный камень с визгом прошёл буквально в ладони от моего затылка. Я чудом удержался, вцепившись зубами в воротник куртки. И пополз ещё выше, подтягиваясь на дрожащих руках, к самому загривку. Туда, где его исполинская башка наглухо крепилась к бронированной туше, и где при каждом судорожном движении между двумя массивными плитами хитина на долю секунды приоткрывалась узкая, светлая полоса чего-то живого и мягкого.

Я вцепился левой рукой в шип, повис над бездной и дождался, пока эта полоса приоткроется снова.

И без колебаний вогнал в неё свой чёрный меч. По самую рукоять, которой у меня не было.

Моя тьма с жадностью вошла внутрь царя, скользнула по его нутру и с точностью мясника провела внутри него самую главную, последнюю границу. Границу между понятиями «жив» и «мёртв».

Живая гора хитина подо мной судорожно вздрогнула. Один раз. Затем другой, слабее. Восемь исполинских, узловатых ног жалобно разъехались по песку, с тошным хрустом подломились, и царь начал медленно, очень тяжело оседать. Он заваливался на левый бок с грацией рушащейся подкопанной замковой башни. Я разжал пальцы, спрыгнул с загривка, неловко откатился в сторону и упал на колени, раздирая их в кровь о свежее стеклянное крошево.

Туша ударилась о землю с такой сокрушительной силой, что взрывной волной подбросило песок по всей необъятной чаше. И окончательно замерла.

Наступила тишина. Оглушительная, давящая на перепонки, вязкая тишина.

Я стоял на коленях, жадно, со свистом хватал ртом спёртый, воняющий озоном и кровью воздух. Чёрный меч в моей правой руке стремительно таял, осыпался обратно в пустоту, утекая песком сквозь дрожащие пальцы. А по моей собственной спине, вдоль взмокшего хребта, глубоко под рёбрами широкой волной разливалось горячее, сытое, почти сладкое довольство. Тьма ликовала. Мы только что своими руками убили великого хозяина этой земли, забрали его древнюю жизнь, и теперь моя тьма откровенно млела от первобытного наслаждения, отогревалась на моей крови и тихо, ласково мурлыкала под самым сердцем.

И вот это ощущение оказалось во сто крат страшнее вида мёртвого царя. Страшнее вообще всего на свете.

Потому что в глубине души, там, где не принято врать самому себе, мне тоже было хорошо. Отвратительно, до дрожи в коленях – хорошо.

* * *

Я с огромным трудом заставил себя подняться. Девчонку с нелепыми косицами я нашёл ровно там же, куда её безжалостно швырнуло царским жалом. Подходить вплотную не стал. В этом не было ни малейшего смысла. От неё на песке осталось до обидного мало, а я по своему богатому приютскому опыту слишком хорошо знал, что бывает с твоей головой, когда подходишь и начинаешь вглядываться в детали оторванных конечностей.

Я просто стоял, ссутулившись, и молча смотрел на бесформенное бурое пятно, жадно впитывающееся в сухой песок. Дал себе ровно одну минуту. Больше времени на скорбь я позволить не мог.

Мальчишка – цыплячья шея – неслышно выбрался из своей спасительной щели. Абсолютно целый, трясущийся мелкой дрожью, с ног до головы перепачканный моей собственной кровью и белой каменной крошкой. Подошёл, встал рядом со мной, плечом к бедру. Долго, не мигая, смотрел на бурое пятно. Потом перевёл взгляд на меня. В его пустых, выгоревших глазах не было ни детских слёз, ни панического ужаса. Там плескалось только тупое, безжалостно взрослое понимание того, как скверно устроен этот паскудный мир.

– Это Лиска была, – сказал он наконец, очень тихо, почти без выражения. – Мы с одного эшелона сюда приехали.

– Знаю, – соврал я не моргнув глазом, хотя, разумеется, понятия ни о чём не имел. – Иди к остальным, пацан. Тебе здесь делать нечего.

Он не шелохнулся.

– Ты ведь за ней побежал, – произнёс он, глядя мне прямо в переносицу. – Не за рычагом своим деревянным. Ты за ней прыгнул.

– Иди, я сказал, – повторил я с нажимом, отворачиваясь.

Он молча развернулся и побрёл прочь – к троим уцелевшим товарищам-загонщикам. Те сбились в жалкую кучку у стены теснины и смотрели на меня во все глаза, как на ожившее пугало. Их осталось трое. А было четверо. Если судить по неписаному уставу Эрика – это считалось вполне приемлемыми потерями. Малая, можно сказать, смешная кровь: завалили хозяина впадины, а из расходников потеряли всего-то одного никчёмного мальца. Любой ублюдок в здравом уме сказал бы, что сделка вышла просто на загляденье.

Ариана тем временем неуклюже сползла со своего уступа, держась одной рукой за стену, и, прихрамывая, кое-как доковыляла до меня. Лицо у неё было цвета старой золы, губа прокушена до крови в попытках сдержать стон боли. Про дохлого царя она не сказала ни единого слова. Она посмотрела на бурое пятно Лиски, потом подняла глаза на меня – и в её глубоко запавших глазницах я отчётливо увидел ровно ту же самую тёмную, разъедающую тоску, что прямо сейчас грызла меня самого.

Сандра так и стояла поодаль, в полумраке, отвернув своё незрячее, бледное лицо в темноту. Она всё слышала. Каждый шорох этого короткого боя. И тот единственный, булькающий, оборванный всхлип Лиски она, конечно, тоже слышала.

Я отвернулся от них всех. Сплюнул горькую слюну и пошёл искать воду. Мне просто необходимо было заняться хоть чем-то понятным и простым.

Вода обнаружилась за огромной тушей поверженного царя. Там, где эта древняя громада долгие годы сторожила свою яму, в глубокой трещине между монолитными камнями пробивалась тонкая, прозрачная, ледяная струйка, неспешно собиравшаяся в природной каменной чаше глубоко внизу. Это была та самая вода, ради которой всё это кровавое дерьмо вообще затевалось. Я спустился на корточки, припал разбитым ртом прямо к прохладной поверхности, уже не считая глотки, не отмеряя доли, – и пил, пил жадно, захлёбываясь, пока от холода не свело скулы, пока живот не сделался каменным и неподъёмным. Затем сорвал с пояса бурдюк и наполнил его до самых краёв. Двадцать пять полновесных глотков. Под завязку. Впервые за столько долгих, изматывающих дней он был полным.

Проклятая жажда, что незримо давила на наши шеи с самого суда у весов, наконец-то отпустила. Взяла и просто разжала свои сухие, костлявые пальцы, и всё.

По уму, я должен был чувствовать ликование, радость победы, облегчение. Но я чувствовал только звенящую, сквозную пустоту в груди.

Срубленное жало царя так и осталось лежать в чёрном песке – огромное, костяное, густо перепачканное чёрной кровью и оплавленным стеклом. Это были кроны. Большие, полновесные кроны, если мы, конечно, сумеем дотащить эту дуру до людей. Эрик уже топтался над трофеем, потирая грязные руки. Он в уме лихорадочно прикидывал вес, цену, долю риска при дороге назад, в точности так же, как он прикидывал и взвешивал всё на свете.

– Ну что, водник, – нарушил тишину барышник, даже не оборачиваясь в мою сторону. Но голос у него звучал совсем иначе, чем прежде. Без привычной издевки и хозяйского тона. – Удружил ты нам. Нечего сказать, удружил.

Я продолжал молчать, вытирая мокрый подбородок тыльной стороной ладони.

– Я ведь, признаться, так толком и не разглядел, чем ты его оприходовал, – Эрик наконец медленно повернулся ко мне всем корпусом. Его коронной, кривой усмешки на лице больше не было. На меня смотрел тот самый цепкий, холодный, взвешивающий прищур матёрого барышника. Только теперь он оценивал не загнанную лошадь. Он мерил меня. – Свет, конечно, был, это я прекрасно видел. Светоносица твоя постаралась на славу, тут без вопросов. А вот чем именно ты ему такую хреновину снёс, да башку непробиваемую проткнул – вот этого я не разглядел. Темно было, знаешь ли. Выглядело всё так, будто сама темнота ожила и его взяла.

Он сделал короткий, пружинистый шаг ко мне. Я скосил глаза. Прямо за его спиной, у самого выхода из теснины, плотно сгрудилась вся его ватага. Они опустили копья, но не бросили их. Они не отрываясь смотрели на меня. В абсолютном, тяжёлом молчании. И смотрели они уже совершенно не так, как смотрят на своего парня, вытащившего всех из задницы.

– Что это было, Марк? – спросил Эрик тихо, без угрозы, ровным деловым тоном, каким спрашивают, почём нынче хитин на дальнем торгу.

Я медленно обвёл взглядом их настороженные, чужие лица. Взвесил тяжёлый бурдюк в руке. И окончательно понял, что прятать мне больше нечего.

Игра в прятки закончилась.

Глава 44. Чёрный меч

Вонь от распоротых кишок мёртвого царя была такой густой, что физически резала глаза и оседала на языке горькой, тошнотворной плёнкой. Я стоял по колено в чёрном стеклянном крошеве, задыхаясь так, словно пробежал без остановки не меньше десяти миль с пудовым грузом на плечах. Сбитые в кровавое мясо костяшки пальцев невыносимо саднило, в пробитом бедре дёргало горячей пульсацией при каждом ударе сердца, а чёрная дрянь всё ещё курилась в моих руках, неохотно цепляясь за кожу и не желая уходить обратно под рёбра. Отличное завершение удачной сделки, ничего не скажешь. Просто праздник.

– Тьма, – сказал я. И с силой сплюнул накопившуюся во рту кровь на залитый слизью песок.

Не было никакого смысла врать. Отпираться, нести какую-нибудь невнятную чушь про странные подземные тени, внезапные оптические иллюзии или болотные огни. Они все, вся эта чудом выжившая свора Эрика, только что видели это своими собственными, расширенными от ужаса глазами. Видели в мельчайших подробностях, как из моих голых рук, прямо из-под грязной, исполосованной шрамами кожи, с тихим шелестом вытянулась густая, дрожащая чёрная полоса. Как она легла в правую ладонь, уплотнилась, сожрала остатки света и стала тяжёлым, длинным, звенящим от внутреннего напряжения клинком. И как этот самый клинок одним небрежным движением развалил надвое исполинскую тварь, которую до этого не брала ни калёная сталь их лучших рогатин, ни брошенный в пасть огонь. Бронированный царь лежал у моих ног в расползающейся луже собственной вонючей, дымящейся сукровицы, разрубленный от панцирной рогатой пасти до самого мягкого, пульсирующего брюха. Соврёшь тут, пожалуй. Оправдаешься.

Да я и до смерти устал врать. Без малого два года. Почти два невыносимо долгих года на этой проклятой изнанке мира я таскал свою тайну на хребте, как мелкий вор таскает пудовый мешок с краденым столовым серебром. Горбился, отнекивался, отводил глаза при любом неудобном вопросе. Трясся над каждой жалкой отговоркой, на ходу выдумывал небылицы, объясняя, почему я выжил в глубоких областях там, где другие, куда более сильные и опытные ходоки, навсегда ложились костьми. Каждый чужой, случайно брошенный вскользь взгляд я судорожно примерял на свою шею, как пеньковую петлю: разглядел или нет? Понял, что со мной не так, или просто показалось? А сейчас, стоя над мёртвой горой хитина, с пустой до стеклянного звона головой, я вдруг понял до смешного простую вещь. Прятать больше нет ни сил, ни желания. И незачем. Да и от кого? От этих? От кучки перепуганных оборванцев?

– Я ею тут выживаю, – мой голос прозвучал так хрипло и сухо, словно мне в глотку насыпали горсть битого стекла. – Гашу свет. Прохожу мимо тварей в слепых зонах, не поднимая шума. А если припрёт, как сейчас – режу. Так что вот этим самым куском мрака, на который вы все сейчас так старательно и испуганно пялитесь, вы и обязаны тем, что до воды дошли живыми, а не в виде пережёванного фарша.

Я ждал чего угодно. На изнанке за куда меньшие странности поднимают на вилы и сжигают от греха подальше, чтобы не накликать беду на всю заставу. Ждал, что они сейчас наконец опомнятся, истерично заоорут, схватятся за свои окровавленные копья. Что попятятся к шершавым каменным стенам ущелья, забормочут про порчу, про скверну, начнут призывать на мою голову кары. Ждал, что Эрик коротко и властно кивнёт своим головорезам, и мне в спину тут же прилетит тяжёлый зазубренный дротик – вязать чёртова кошмарника, пока тот не проснулся окончательно и не утянул всю ватагу в дурной, гибельный сон. Охотно. Давайте. Бейте. Мне даже с места сходить не придётся, чтобы вас тут всех положить.

Но ничего подобного не случилось.

Тишина в каменном мешке стояла такая плотная, что её, казалось, можно было резать на ремни для сбруи. Ватага молчала. Рыжий Пит, весь с ног до головы перемазанный в зелёной слизи твари, перехватил скользкое древко своей рогатины покрепче, да так, что костяшки пальцев побелели сквозь корку грязи. Он смотрел на меня снизу вверх, как смотрят на ядовитую пещерную сколопендру, внезапно обнаружив её в шаге от сапога – не нападая, чтобы лишним движением не спровоцировать смертельный бросок, но и глаз не сводя ни на секунду. Гимназист, нескладный, вечно голодный пацан, которого брали загонщиком исключительно на убой, чтобы отвлекать мелочь, сглотнул так громко, что в этой гробовой тишине звук показался ударом падающего камня. Острый кадык на его тонкой грязной шее судорожно дёрнулся. Пожилой седой мужик с кривым охотничьим копьём, имени которого я так и не удосужился узнать, молча сделал полшага назад, закрывая своим широким плечом тех, кто был помоложе.

Они боялись. До одури, до тошноты, до дрожи в поджилках боялись. Но не бросились ни бить, ни бежать. И я отлично понимал почему. Здесь, в этих глубоких областях, куда солнечный свет не заглядывал от самого сотворения мира, все они давно навидались такого, от чего на поверхности нормальные люди седели бы за одну ночь, а к утру начинали пускать слюни. Плоть, вывернутая наизнанку собственным неутолимым голодом, блуждающие по пескам хищные тени, мертвецы, скребущиеся в бронированные двери застав. Чёрная дрянь, лезущая из рук какого-то случайного оборванца? Ну и пусть. Лишь бы эта непонятная дрянь резала чужих монстров, а не своих компаньонов по переходу.

Я перевёл тяжёлый взгляд на Ариану. Она не дрогнула. Она знала про мою тьму давно, ещё с той давней клятвы у полуразрушенного дома-храма, где мы едва не сдохли под завалами. Но одно дело – знать по сухим словам и догадкам, и совсем другое – воочию увидеть, как эта живая тьма выплёскивается в мир и играючи разваливает гигантского царя, словно бумажную игрушку. Она сидела на холодном песке, тяжело привалившись спиной к обломку скалы, обеими руками прижимая грязную, пропитанную насквозь кровью повязку к пробитому боку. Лицо белое как мел, губы искусаны в кровь, чтобы не кричать от боли, но животного страха в её глазах не было. Была какая-то невероятно глубокая, горькая печаль. Будто она поняла про меня в эту секунду то, чего я сам о себе ещё ни за что не решался понять. Сандра стояла рядом с ней, прямая и жёсткая, как палка. Её слепота здесь стоила куда больше пары самых зорких глаз. Она всё слышала. Слышала, как переменилось, стало рваным и мелким у ватаги дыхание. Как чужие, потные пальцы с мерзким скрипом сжались на деревянных древках. Как мальчишка-загонщик мелкими, шаркающими шажками попятился подальше в спасительную тень.

А вот Эрику было абсолютно плевать. Страх вообще очень плохо продаётся.

Он стоял чуть в стороне от своих людей, опустив свой тяжёлый, зазубренный тесак остриём в песок, и смотрел на меня всё тем же холодным, колючим, донельзя оценивающим взглядом бывалого барышника на скотном дворе, прикидывающего вес туши. Только теперь в этом взгляде появилось кое-что совершенно новое. Уважение. Расчётливое, ледяное, сугубо деловое уважение к внезапно обнаруженной, крайне ценной находке.

– Вот, значит, какие у тебя фокусы в рукаве припрятаны, – протянул он ровно, без единой капли дрожи в густом баритоне. – То-то я всю дорогу башку себе ломал, как ты тогда от моей своры у дома-храма живым ушёл. Никак не должен был, а ушёл. Тьма. Надо же. Какая, однако, занятная штука.

Он даже не подумал спросить, откуда она у меня. Проклятие, редкий дар, укус твари или прямая продажа души по кускам – какая ему разница? Его, как и всегда, интересовало в этой жизни только одно: сколько с этого непонятного явления можно поиметь в звонкой серебряной монете.

* * *

Воду делили в глухом, тяжёлом, гнетущем молчании.

Там, за исполинской тушей разрубленного надвое царя, в природной каменной чаше скопилась вода. Густая, отдающая застоялой сыростью, старым камнем и железом. Ради неё мы сюда и тащились через пустоши. Ради неё легли под костяные жвала. Её оказалось много. На всех с лихвой хватило, и ещё на дне осталось. Ватага, ни на секунду не спуская с меня настороженных, колючих взглядов, по очереди спускалась к чаше. Пили жадно, давясь, кашляя, проливая бесценную влагу на грязные, небритые подбородки, а потом суетливо, трясущимися руками наполняли свои раздутые, провонявшие потом кожаные фляги.

Я стоял чуть в стороне, прислонившись к стене, и просто смотрел. Смотрел, как чужие кадыки судорожно дёргаются, глотая жизнь, как эта жизнь бесследно уходит в чужие бездонные бурдюки. И впервые за долгие недели бесконечной, высушивающей внутренности, сводящей с ума жажды мне было абсолютно плевать. Свой бурдюк я наполнил доверху ещё раньше, в те короткие секунды, пока тварь билась в агонии.

Ариана наконец напилась досыта. Сама она спуститься к чаше не могла – глубокая рана в боку угрожающе открывалась при каждом неверном движении, грозя новым кровотечением. Я сам принёс ей полную флягу, опустился на колени на жёсткое стеклянное крошево. Осторожно подвёл левую ладонь под её затылок, чувствуя пальцами слипшиеся от цементной пыли и крови волосы. Она пила долго. Захлёбывалась, заходилась в надсадном кашле, вода тонкими струйками текла по её шее, заливала воротник куртки, смешиваясь с бурой кровью. Но она всё пила и пила, не в силах оторваться от горлышка. Сандра, наконец получив свою долю, выпила её ровно, отмеренно, глоток за глотком, не проронив мимо рта ни единой капли, как делала абсолютно всё в этой расчётливой жизни.

Когда с водой было покончено, ватага, словно стая голодных муравьёв, облепила тушу поверженного царя и с энтузиазмом взялась за добычу.

Жало тащили из песка вчетвером, навалившись всем весом, с надсадным хрипом, кряхтением и отборным матом. Огромное, в полтора моих роста, костяное, изогнутое хищной, смертоносной дугой. На изломе, ровно там, где мой чёрный клинок без малейшего усилия отсёк его от хвоста, оно мокро и маслянисто отблёскивало в неверном свете. Пит перехватил его поудобнее, присвистнул от неожиданного веса, и тут же зло, сквозь зубы зашипел, инстинктивно отдёрнув руку – бритвенно-острый, идеальный край распорол ему загрубевшую ладонь до самого мяса. Острое, как скальпель, даже будучи отрубленным и мёртвым. При жизни эта страшная штука пробивала скальную породу с лёгкостью раскалённого гвоздя, проходящего сквозь воск.

Потом дружно пошли в ход ножи. С твари деловито срезали всё, что имело хоть какую-то цену на дальнем торгу, где скупщики не задают вопросов о происхождении товара. В дело шло буквально всё. Толстые пластины прочного хитина с боков – каждая размером с большое тележное колесо, готовый лёгкий панцирь для городской элитной стражи. Кривые, зазубренные когти с лап, каждый длиной мне по локоть. Мутные, фасеточные бусины глаз размером с крупный кулак, за которые помешанные на зельях знахари отваливали чистым серебром по весу.

Гимназист орудовал коротким засапожным ножом с невероятной ловкостью заправского мясника с бойни. Он сноровисто сортировал окровавленную добычу на расстеленную прямо на стеклянном песке грязную холстину и вёл строгий счёт. Вслух. Нараспев, как базарная торговка весенней зеленью.

В его ломком, срывающемся мальчишеском голосе звенел лихорадочный, больной, сводящий с ума азарт свежей крови и лёгких, быстрых денег. Тот самый проклятый азарт, что когда-то, в прошлой, полузабытой жизни, звенел и в моём собственном голосе. Когда я точно так же, до колен перемазавшись в кишках, сидел и судорожно считал вырванные окровавленные кроны над трупом убитой матки, радуясь только тому, что выжил и теперь наконец-то досыта набью пустое брюхо. Я знал этот азарт наизусть, до последней дрожащей нотки в горле. И от того, что я узнавал его сейчас в этом сопливом пацане так ясно и безошибочно, мне вдруг сделалось физически, до спазмов в желудке тошно. К горлу подступила горькая желчь.

– Крон на восемьдесят потянет, не меньше, – деловито изрёк Эрик. Он неспешно обошёл выломанное жало кругом, удовлетворённо пнув его тяжёлым кованым сапогом. В его прищуренных глазах щёлкали невидимые костяшки старых конторских счётов. – А если умудриться до людей дотащить этот непролом, без единой трещины… И на все полтораста верных крон потянет. Цельное жало царь-твари. За него толстосумы друг другу глотки голыми зубами перегрызут.

Я молчал, плотнее прислонившись спиной к прохладному камню и чувствуя, как монотонно пульсирует разорванное бедро.

– По уставу делим, – продолжил Эрик, и в его голосе снова зазвенела привычная командирская медь. Зазвенела уверенно, так, словно не было никакой тьмы и разрубленного надвое монстра. – Вода чья? Вода была моя, я точную наводку дал. Копья чьи? Копья мои. Загонщики – тоже мои, я их кормил. План – мой, от начала до конца.

Он размеренно, не торопясь, загибал узловатые пальцы, перечисляя свой вклад в общее дело так же скучно и буднично, как толстый лавочник в конце квартала подводит баланс.

– Свет, так уж и быть, светоносицы твоей, тут не отнять. Ну и последний удар… – Он сделал эффектную паузу, внимательно посмотрев на меня. Губы его чуть тронула снисходительная усмешка. – Последний удар твой, не спорю. Красиво сработал, чисто. Стало быть, по всем нашим справедливым раскладам, тебе с этого царского жала причитается… четверть. Тридцать пять крон. Всё по-честному, водник. По работе.

По работе. Слово ударило по лицу, как мокрым хлыстом.

Я оторвался от скалы и поднял отяжелевшую голову. Я завалил тварь размером с добротный двухэтажный дом. Один. На голом энтузиазме, вырвав из себя кусок дикой, неконтролируемой тьмы. Я лез по отвесной, скользкой от яда броне под оглушающий рёв, от которого лопались перепонки, держал в голых пальцах саму смерть и проводил ею кровавые границы. А он насчитал мне за это жалкую четверть. За работу.

И ведь самое паршивое, самое гнусное заключалось в том, что по его железному уставу, по непреложным законам этой изнанки, всё было безупречно честно. В этом-то и состоял весь ледяной ужас. Человеческая жизнь, пролитая кровь, страх, смерть – всё методично пересчитывалось в доли, проценты и четверти.

– Оставь себе своё жало, Эрик, – сказал я ровно. Голос слушался плохо, хрипел, но не дрожал. – Забирай. Целиком. Можешь даже в рамочку на стенку повесить, если допрёшь.

Эрик осёкся на полуслове. Рука с загнутыми грязными пальцами нелепо замерла в воздухе. Он удивлённо, по-птичьи моргнул. В его идеальной арифметике, где абсолютно всё продавалось и покупалось, такое просто не значилось. Не было графы для идиотов, отказывающихся от денег.

Я и сам не сразу до конца понял, зачем отказываюсь. Тридцать пять крон на глубоких уровнях – это целое состояние. Это вода на месяц вперёд. Это сытная, горячая еда с мясом. Это спасённая шкура на любой продажной заставе. Непроходимая глупость – отказываться от таких лёгких денег. Но взять свою долю из его рук означало признать сам его устав. Расписаться кровью под тем, что моя жизнь и моя тьма стоят ровно четверть, потому что так соизволил посчитать он.

А я больше не хотел. Я до зубного скрежета, до тошноты устал всё в этом мире считать по его счёту.

– Ты чего, водник? – Эрик гневно свёл густые брови на переносице. – Белены подземной объелся? Сто крон с лишним на дороге не валяются!

– Валяются. – Я брезгливо отвернулся, сплюнув солоноватую слюну в пыль. – На этой дороге, Эрик, ещё и не такое валяется.

* * *

Лиску мы хоронили не пойми когда.

Рассветов тут отродясь не бывало – живое солнце в эти глубины не пробивалось даже в лучшие века. Просто где-то над далёкой зубчатой грядой мёртвых скал фиолетовые зарницы стали бить чуть гуще и ярче, и этот бледный, выматывающий свет был ближе всего к утру, какое нам тут вообще полагалось.

Закапывать было решительно не во что – попробуй раскопай этот спёкшийся стеклянный монолит голыми, сбитыми руками. Да и некогда было возиться. Ватага уже торопливо сворачивала лагерь, спеша уйти, пока на сладкий запах свежей крови из всех щелей не сползлась голодная мелочь.

Я просто отнёс то, что от неё осталось после страшного удара жвал, к подножию отвесной скалы. В глубокую нишу под каменным козырьком – тем самым, который вчера, по идеальному плану Эрика, должен был обрушиться прямо на бронированный хвост царя. Но козырёк не обрушился, потому что я в последний миг бросил спасительный рычаг и кинулся вытаскивать её из-под удара. Не успел. Я бережно задвинул скудные останки в глубину ниши и принялся тяжело заваливать вход валунами, чтобы до костей не добрались вездесущие падальщики. Цыплячья шея – тот самый тощий, вечно испуганный загонщик – пришёл следом за мной. Он молча, надрываясь от натуги, таскал камни вместе со мной. Руки у него были сбиты, тонкие плечи дрожали от перенапряжения. Он работал серьёзно, сосредоточенно и ни разу не заплакал. Лицо его превратилось в глухую серую маску от въевшейся пыли. Лучше бы он разрыдался в голос, размазывая сопли по щекам. Но детям на изнанке плакать некогда, за слёзы здесь бьют и лишают пайка.