Текст книги "Воины сновидений 1 (СИ)"

Автор книги: Алекс Эвейкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 68 страниц)

Я послушно подложил гранёный, тяжёлый обломок – мой старый боевой камень, которым я когда-то промахнулся по твари, пригодился и тут. Подбил его пяткой вплотную к каменному венцу, чтобы не скользил на гладком. Завёл сжёванный конец бруса заново, поглубже, под самое каменное брюхо плиты, упёрся ботинками в песок и повис на дальнем конце, вкладывая в рывок весь свой скудный вес и всю накопленную злость.

Плита пошла.

Честное слово, она пошла. Тяжело скрипнула, словно жалуясь на грубое обращение, и приподнялась над венцом на палец, затем на полтора. Из расширившейся щели мне в лицо дохнуло настоящим, глубоким подвальным холодом. Влажным, густым, пахнущим мокрым камнем и спасительной глубиной. У меня от этого запаха чистой воды так свело челюсть, что заныли зубы.

А потом моя левая рука сказала своё тихое «всё». Повреждённые пальцы разжались сами собой, не выдержав чудовищного напряжения. Брус выстрелил вверх, больно ударив меня по рёбрам, плита рухнула обратно с коротким, гулким ударом, отбившим мне ладонь, и я тяжело осел на плиты рядом. Сидел, баюкая пульсирующую болью левую руку на животе, и хватал ртом сухой воздух. Звук удара камня о камень ушёл гулять по мёртвому городу, отражаясь от пустых стен. Я слушал его, замерев, до последнего, самого слабого отзвука. Долго слушал, забыв про ноющие рёбра. Никто не пришёл бить меня по голове за поднятый шум.

Стиснув зубы, я попробовал ещё дважды, с перестановками. Совал рычаг глубже, рискуя его намертво защемить. Перекатывал камень-опору, ища лучший угол для упора. Заводил брус с другого края венца, где щель казалась чуть шире. На третьей, самой отчаянной попытке догадался подкладывать в расширяющуюся щель мелкие плоские черепки по мере подъёма – самодельные клинья, чтобы неподъёмная плита не садилась обратно до самого конца, когда силы кончатся. Выиграл таким образом жалкие полпальца зазора. Плита теперь висела, тяжело опираясь на мои хрупкие клинья. Из щели ощутимо тянуло восхитительным холодом и водой, и где-то далеко внизу, во мраке колодца, гулко капнуло.

Один раз. Плюх. Это было слишком громко для такой малости, звук ударил по натянутым нервам почище городского набата.

Дальше ситуация зашла в глухой тупик. Нужно было либо намертво держать рычаг, навалившись на него всем телом, и подкладывать клинья одновременно – задача для трёх рук, по моим скромным подсчётам, – либо рвануть плиту разом вбок, на себя, сбросив её с венца общим весом двоих крепких парней. У меня не было в запасе ни третьей руки, ни второго веса. Я повисел на своём брусе ещё раз, до кровавых искр в глазах и противного хруста в позвоночнике, выиграл ещё ничтожную четверть пальца, засунув новый черепок, и окончательно понял, что следующая подобная попытка добудет мне отличную грыжу вместо питьевой воды.

Под плитой была вода. Теперь я знал это наверняка, уже не слепой верой измученного жаждой путника: я знал это ушами и носом. Холод, густая влага, та единственная, драгоценная капля. Она стояла там, в темноте, может быть, всего в трёх локтях подо мной. Целый чёртов колодец чистой воды – на недели пути, на любую, самую вместительную флягу, на саму жизнь. И поднять плиту было в моих силах – мой рычаг работал, подложенные клинья держали вес, не хватало сугубой малости.

Второй пары рук. Одной целой, не покалеченной левой. Одного человека – да кого угодно, любого, хоть самого завалящего и трусливого оборванца.

Смешно. Всю свою лоденскую жизнь я искренне гордился тем, что мне никто не нужен. Я сам добывал еду, сам дрался в грязных подворотнях за медяки, сам штопал рваную куртку. Я был одиночкой до мозга костей. И вот вам блестящий итог этой гордой, независимой жизни: сижу грязный, злой, с отбитыми рёбрами над спасительной водой, которую не могу взять один, и мысленно торгуюсь с мёртвой пустыней, умоляя, чтобы она выдала мне напарника. Любого. Я был согласен даже на разговорчивого.

– Эх, шестьдесят восьмой, – сказал я вслух трупу, сидевшему у камня. Голос прозвучал хрипло, сорванно. – Ну что ж ты так не вовремя поторопился помереть. Подождал бы недельку, а? Сидели бы мы сейчас с тобой вдвоём, пили бы колодезную от пуза, как приличные люди в трактире.

Ответа не последовало. Я убрал брус с глаз долой – уложил его вдоль каменного венца, тщательно присыпал песком со двора. Хорошая вещь в этом вымершем городе стоила дороже золота, и оставлять его лежать на виду, как приманку, я не собирался. Клинья из щели под плитой я вынимать тоже не стал. Пусть тяжёлый камень держит мои отвоёванные полпальца выигрыша; когда приду со вторыми руками – продолжим ровно с этого места. Ни шагу назад.

«Приду со вторыми руками». Я поймал себя на этом мысленном «приду» и зло хмыкнул. Ишь, разогнался, мечтатель. Где я собрался брать эти самые руки в мёртвом мире – об этом мой гениальный план тактично умалчивал. Вариантов, если подумать трезво, было ровно два: сидеть здесь и ждать, что кто-то из нашей раскиданной партии случайно выйдет к городу, как вышли мы с покойным шестьдесят восьмым. Или разворачиваться, идти к жилке света на горизонте и жарко молиться, чтобы по дороге попался хоть кто-то живой.

Оба варианта густо пахли долгим, изматывающим ожиданием, а у жажды, сушащей горло, со временем были свои, очень короткие и жестокие отношения.

Я сидел на горячих плитах между колодцем, который не мог открыть, и мёртвым, который ничем не мог мне помочь. Сидел и мрачно прикидывал в уме, на сколько жалких глотков мне хватит невидимой кубышки, если выжимать её каждое утро досуха.

И тут со стороны каменного венца, прямо из-за того самого камня, у которого сидел труп, послышался звук.

Дыхание.

Тихое. Частое. Абсолютно живое. И это было не моё дыхание.

Я замер, не шевельнув ни единым мускулом, даже не моргнув. Правая рука сама, без доклада и отдельной команды от мозга, скользнула вниз и намертво легла на рукоять копья-черепка за поясом.

Дыхание за венцом не прервалось от моего движения, не сбилось и не отдалилось. Кто-то сидел там, всего в трёх шагах от меня, по ту сторону раскалённого камня, и дышал. Вдох-выдох. Вдох-выдох.

И вот что было самое странное, самое жуткое в этой ситуации: тот, кто там сидел, больше не старался делать это беззвучно.

Тот, кто целую неделю ходил за мной по пятам, след в след, не издавая ни единого звука, не шурша песком и не задевая камни, теперь дышал вслух. Дышал так, чтобы я его слышал.

Нарочно.

Глава 8. Девять шагов

Я обогнул венец колодца по растрескавшимся плитам – медленно, дюйм за дюймом, вжимаясь животом в шершавый ледяной камень. В правой руке был намертво зажат тяжёлый, острый глиняный черепок – в тесноте, для короткого броска и жёсткой проводки он куда удобнее длинного дрети. Само копьё, выломанное жало скорпиона на обломке рассохшейся балки, с трудом добытое день назад, болталось у меня за спиной, наискось через здоровое правое плечо. А вот левая рука, та самая, которая после слишком близкого знакомства с тварью теперь слушалась через раз, беспомощно волочилась следом. Очень удобно, если вдуматься: одна рука нужна для драки, а вторая работает постоянным, пульсирующим напоминанием о том, что драка уже была и повторять этот опыт настоятельно не рекомендуется. Камень ощутимо холодил грудь сквозь пропитанную потом и кровью рубаху, чёрный песок противно скрипел под подошвами ботинок, а во рту прочно поселился железистый вкус крови и вековой пыли.

За камнем венца кто-то дышал. Часто. Тяжело. И совершенно не таясь.

В мёртвом городе, где любой лишний звук обычно становился последним, это откровенное, живое дыхание резало слух хуже тупого ножа по кости. Я замер, вдавив щёку в плиту.

За эту бесконечную неделю я успел придумать своему неведомому провожатому добрый десяток подходящих лиц. Это могла быть тварь-имитатор, натянувшая на себя чью-то детскую рубаху, чтобы приманивать сердобольных дураков. Или какой-нибудь высохший мёртвый ребёнок вроде шестьдесят восьмого, чьё тело лежало у противоположного края колодца, только теперь вдруг решивший встать и пообщаться. Или просто мелкий, юркий мертвец с бесшумной походкой, который долго шёл по пятам, методично выжидая, пока я ослабею в край, и теперь готовился прыгнуть на спину. Список в голове сложился богатый и разнообразный, спасибо Пескам за неиссякаемое вдохновение. Я уже почти приготовился вонзить черепок в какую-нибудь гниющую плоть. Но к тому, что ждало меня на выщербленном венце, меня всё равно не подготовило.

На другом краю колодца, поджав под себя ноги, сидела девочка.

Стриженая под машинку. В безразмерной казённой рубахе приюта, которая из грязно-белой давно стала равномерно серой от въевшегося чёрного песка. Острые, угловатые колени были плотно обхвачены тонкими, почти прозрачными руками. Казённые туфли до самой щиколотки оказались туго обмотаны каким-то серым тряпьём – видимо, чтобы не оставить обувь в вязких барханах, которые засасывают ноги с мерзким чавканьем. Губы у неё потрескались до глубокой крови и покрылись тёмной, сухой коркой. Лицо было абсолютно спокойным, застывшим, как у фарфоровой куклы, которую забыли на морозе, а голова чуть-чуть наклонена набок – правым ухом к просторному колодезному двору.

– Сандра?.. – сказал я шёпотом.

Собственный голос царапнул горло и прозвучал чужим. Скрипучим, надтреснутым, как у дряхлого старика. Я целую неделю не произносил нормальных человеческих имён, только мёртвые номера на холодных бляхах.

– Привет, Марк, – сказала слепая девочка из нашего эшелона так ровно и буднично, будто мы случайно столкнулись у приютской раздачи за порцией пустой баланды, а не в проклятом всеми богами месте под вечной ночью. – Не подходи ко мне. Тут гнездо.

Я послушно опустил взгляд вниз.

Весь песчаный нанос, широким кольцом обнимавший венец колодца, был живой. Тот самый нанос, который ещё недавно казался мне таким подозрительно идеальным, приглаженным огромной тварью-уборщицей до состояния ровного стола. Сейчас по этому столу деловито ходили скорпионы. Мелкие, с ладонь взрослого человека, мерзкого цвета запёкшейся глины; пока они не шевельнутся, сливаясь с темнотой – в жизни не заметишь. Один медленно, рывками высунулся из рыхлого песка прямо у каменной поилки, щёлкая жвалами, будто пробуя спёртый воздух на вкус. Второй бесшумно прополз вдоль выщербленного камня, оставляя за собой тонкую, извилистую бороздку. Третий ткнул кривой клешнёй в старую, глубокую рытвину, оставшуюся от моего недавнего боя с большим скорпионом, словно дотошно проверяя качество проделанной работы.

Я начал было их машинально считать, но быстро бросил это гиблое дело. Твари плавно уходили под песок в одном месте и тут же вылезали в другом. Поверхность наноса непрерывно и едва заметно бугрилась, как густая кипящая смола.

– Их двенадцать, – прошептала Сандра с венца, не меняя позы. – Девять ходят. Три лежат под песком. Лежачие тикают реже, они так спят или караулят. Один сейчас прямо справа от тебя, под поверхностью. Не ставь туда ногу.

Я осторожно, стараясь не дышать и не издать ни единого звука, перенёс вес тела назад, на правую пятку. В одном жалком шаге от моего сбитого ботинка чёрный песок едва уловимо шевельнулся. Тихо, плавно, почти вежливо. Бугорок чуть приподнялся, осыпав несколько сухих песчинок, и снова осел. Спасибо, что предупредил, приятель.

– Ты их видишь? – спросил я, не отрывая напряжённого взгляда от шевелящегося песка, и только когда слова слетели с пересохшего языка, услышал, какая это вышла феноменальная глупость.

– Слышу, – так же ровно ответила она. Ни обиды, ни усмешки в голосе. Слепая констатация факта. – Когда они ходят – они скребутся. Хитин треплется о песчинки. Когда они говорят друг с другом – они тикают. Глухо, как испорченные часы. Сейчас они говорят про нас. – Она медленно повернула грязное лицо в мою сторону; серые, подёрнутые мутной пеленой глаза смотрели куда-то мимо моего плеча. – Ты долго ходил за своей палкой, Марк. Я пришла ждать тебя к колодцу, а они проснулись прямо подо мной. Сижу тут. Очень достойно.

– Ты всё это время ходила за мной? – Между лопаток, под прилипшей к спине рубахой, неприятно стянуло кожу ледяным обручем.

– Шесть дней. Может, семь. Я не знаю, как здесь считать время. Прости. Я не знала, что это именно ты.

* * *

Мы говорили сдавленным шёпотом: я распластался грудью на холодных плитах, стараясь слиться с камнем в единое целое, она сидела на возвышении венца, а между нами медленно и непрерывно кипело гнездо. Скорпионы тикали под песком сухим, отрывистым звуком и иногда замирали все разом, как по невидимому приказу; тогда я тоже замирал, вжимаясь щекой в камень, потому что у меня хорошее воспитание. Воспитание суровых Песков: если мелкая смертоносная тварь вдруг замолкает, значит, крупная может оказаться где-то совсем рядом и прислушиваться.

Сидеть в такой позе было до одури неудобно. Выщербленная плита ледяным компрессом холодила стёртые колени, острый край черепка немилосердно резал ладонь, левая рука монотонно ныла под тугой грязной повязкой, дёргала болью в такт заполошному пульсу и настойчиво требовала отдельной мягкой койки где-нибудь в Доме Первого Сна, чистых бинтов и кружку горячего бульона. Сандра держалась куда лучше меня: спина идеально прямая, подбородок чуть вздёрнут, тонкие перепачканные пальцы крепко лежат на гладком камне. Только один раз она быстро облизнула треснувшую губу, и по этому одному, едва заметному судорожному движению мне стало совершенно ясно, сколько в ней на самом деле осталось воды. Нисколько.

История Сандры, слепой девчонки в мёртвом мире, сложилась из коротких, рубленых фраз.

Её выбросило сюда совершенно одну. Без ничего. Слепую. В эту вечную ледяную ночь, которой она, впрочем, не видела, но прекрасно чувствовала кожей, среди голодных тварей, которых не видел вообще никто.

– Сначала просто сидела, – сказала она тихо. Песок у её обмотанных ног чуть слышно зашуршал. – Михель в приюте всегда учил: потерялся – сиди на месте, не дёргайся, тебя найдут. Сидела долго. Замёрзла так, что зубы стучали. Потом поняла, что искать меня здесь некому. Пошла на звук.

– На какой звук? – Я перехватил черепок поудобнее, следя за ближним скорпионом, который вдруг решил прогуляться в мою сторону.

– На любой. Здесь земля удивительно звонкая, как натянутый барабан. Камень хорошо отдаёт. Обычный шаг живого человека слышно за триста шагов, если прижаться ухом к земле. Тяжёлую тварь – ещё дальше. Идёт гул, низкий такой. Услышу этот гул – сразу ложусь плашмя. Большое обычно идёт прямо, напролом. Ему лень искать, сворачивать, вынюхивать, если ты уже замолчал и слился с камнем.

– А если оно идёт не прямо?

– Тогда ползёшь в сторону. Осторожно. Пока песок не перестанет дрожать под животом. Медленно-медленно. Носом в землю. Один раз я так лежала очень долго. До следующей зарницы – я её не видела, но почувствовала, как изменился воздух и пахнуло озоном. Во рту потом был сплошной песок, хрустел на зубах, в ушах тоже было полно песка. Зато я осталась с ушами.

Хорошая новость: большим местным тварям лень суетиться. Плохая новость: это была лучшая новость за сегодняшний бесконечный день.

– А ела что? Пила? – Я смотрел на её ввалившиеся щёки, обтянутые серой, безжизненной кожей.

– Слепней. Они на мокрое звенят крыльями. Тонко так, противно, прямо над ухом. Идёшь на этот звон, садишься рядом с влажным камнем, ждёшь. Рано или поздно они сядут на тебя. Прямо на лицо или на руки. Потом ловишь. – Голос у неё был абсолютно деловой, почти равнодушный. Никакой жалобы, словно она рассказывала о сборе мелких ягод в приютском саду. – Невкусные. Жёсткие. Первые хуже всего шли, тошнило страшно.

– Потом привыкаешь?

– Нет. Потом просто меньше думаешь. Жуёшь и глотаешь.

Вот это было очень похоже на правду. Жестокую, голую правду Песков. Если будешь много думать – сдохнешь.

– А воду?

Она медленно, чтобы не издать лишнего шороха, сняла с тонкого пояса маленький пузатый глиняный кувшинчик на истёртой, едва живой верёвочке. Горлышко его было плотно заткнуто самодельной песчаной пробкой.

– Нашла в развалинах на третий день. Там глотков на восемь, если совсем не жадничать. Был пустой. Собирала в него по капле всё, что находила влажного. Слизывала влагу с холодных камней, когда она бывала. Один раз села посреди улицы и просто ждала дождя.

– Дождя тут не бывает, – хмыкнул я.

– Я заметила. Сидела под стеной, слушала ветер и злилась на небо. Очень полезное занятие, знаешь ли, когда пить нечего и распухший язык намертво прилипает к нёбу.

У неё едва заметно дрогнул угол рта. Сандра шутила так тихо, так экономно, что эта крошечная шутка почти не тратила её и без того скудных сил.

– Спала как? – спросил я, глядя, как скорпион у поилки нагло поднял клешни к невидимому небу, будто молясь своим скорпионьим богам.

– Вполуха. Ты, кстати, тоже так спишь. Проваливаешься, резко просыпаешься, слушаешь пустоту, бормочешь, потом снова проваливаешься. Я слышала твой ритм всю дорогу.

– Значит, это ты ходила за мной след в след.

– Да. Ты громкий, Марк. Ты шагаешь тяжело, дышишь со свистом. Ты самый громкий живой человек во всей этой проклятой пустыне.

– Спасибо на добром слове.

– Это не похвала.

– Я понял. В приюте меня тоже как-то редко хвалили за громкость. Там больше ценились те, кто умел вовремя сливаться со стеной.

Она чуть наклонила голову, прислушиваясь. Скорпион у венца резко тикнул три раза и смолк. Песок под ним замер, превратившись в камень.

– Два дня я не знала, человек ты или оно, – продолжила Сандра. – Шла поодаль. А потом услышала, как ты разговариваешь с флягой. Вслух.

– Фляга умнее многих людей. С ней приятно вести содержательную беседу.

– Она тебе не отвечала.

– Тем более. Идеальный собеседник. Никогда не перебивает и не читает нотаций.

Сандра тихо выдохнула. Это был не смешок, просто долгий, усталый выдох. Потом она заговорила снова, и теперь уже без всякой усмешки, сухо и тяжело, как падают камни:

– Я слышала другого. Раньше. За день до того, как нашла твои следы. Кричал долго, где-то очень далеко. Я к нему не пошла. Послушала землю и поняла, что просто не успею дойти по камням. Сидела и слушала, как он орал. А потом слушала, как он перестал. И всё закончилось.

– Сорок первый, – сказал я, глядя в стылую темноту над двором. – Я тоже там был. Я бежал. Тоже не успел.

Она кивнула один раз. Медленно. Двор не стал от этого тише, твари продолжали деловито шуршать под песком, но мне почему-то на миг показалось, что стал. Гладкий металлический номерок сорок первого, тот самый, что я с трудом срезал в темноте дрожащими руками, сейчас лежал у меня на шнурке, холодный, давящий на грудь. Я машинально тронул его через плотную ткань рубахи и тут же убрал руку. Мёртвый металл. Мёртвый город. Очередная галочка в длинном списке потерь.

Надо было срочно менять тему, иначе мы оба тут сдохнем от тоски ещё до того, как нас начнут жрать.

– В вагоне ты говорила, – сказал я, пытаясь вытащить нас обоих из этой невидимой ямы, – во сне, может, увидишь. Первый раз в жизни.

Сказал – и сразу понял, что ляпнул зря. Мой внутренний умный человек имеет дурную привычку появляться ровно на секунду позже нужного, когда слова уже вылетели изо рта и повисли в воздухе.

Но Сандра не обиделась. Она медленно повернула лицо к высокому, затянутому вечной мглой небу.

– Увидела. Темноту. Тут ведь совсем нет света, да?

– Нет. Почти нет. Так, серость. Грязь, размазанная по потолку. И редкие мутные зарницы, от которых только хуже.

– Я всю свою жизнь слушала, как люди вокруг рассказывают про цвета. Про красное, синее, зелёное. Думала: вот усну по-настоящему, войду во врата – и посмотрю сама, каково это. Уснула. Посмотрела.

Она провела узкой ладонью по неровному, выщербленному камню венца. Пальцы у неё были все в мелких, запекшихся царапинах, ногти обломаны и сбиты до мяса, под ними забилась густая грязь.

– Говорят, кому-то в областях снится солнце. Настоящее, яркое.

– Тут солнце паршивое, – сказал я со злостью, вспоминая тусклый блин над разбитым горизонтом. – Блёклое. Серое, как старая половая тряпка. Ничего ты не потеряла, Сандра.

– Врёшь.

– Вру. Небо тут – единственное, на что вообще можно смотреть, чтобы не свихнуться окончательно. Но оно того не стоит.

– Вот и смотри за двоих. А я буду слушать за двоих. Договорились?

Сделка. Честная, сухая, простая как обломок кирпича по голове. С такими сделками здесь жить можно. Иногда даже удаётся выжить, если повезёт с напарником и если напарник не окажется гнидой.

– Почему не подошла ко мне раньше? – спросил я. Этот вопрос мучил меня больше всего, саднил, как ржавая заноза под ногтем. – Шесть дней. Ты шла за мной шесть дней по пятам и молчала, как рыба об лёд.

– Потому что я слепая. – Она сказала это абсолютно ровно, без малейшего нажима на жалость. Простая констатация уродливого факта. – Кому здесь, в этих долбаных Песках, нужна слепая девчонка? Калека – это обуза. А с обузой в таких местах не доходят. Я думала так: пойду следом на расстоянии. Если ты вдруг найдёшь людей, лагерь, свет – выйду за тобой следом. Если погибнешь по дороге – тебе хотя бы не придётся знать, что у тебя за спиной кто-то есть. И умирать с паскудной мыслью, что ты кого-то не спас.

– Дура.

– Возможно. – Теперь она усмехнулась куда заметнее, обнажив неровные зубы. – А потом ты сел у этого колодца и громко, с выражением сказал, что тебе нужен человек. Любой живой человек. Желательно разговорчивый. Я подумала, послушала и решила, что идеально подхожу под эти высокие критерии. Пришла наниматься.

Я открыл рот. Закрыл. Вчера я, значит, сидел тут, привалившись к ледяным камням, жалел себя и откровенно ныл в пустую темноту о своей несчастной доле. А пустота в это время внимательно слушала меня в оба уха, тщательно проверила условия найма и вежливо явилась на работу.

– Беру, – сказал я. Горло вдруг стало противно тесным, словно я проглотил горсть песка. Совершенно не вовремя. – Жалованье – половина всего, что мы тут с тобой добудем. Довольствие с первого дня, как положено по уставу. Но для начала надо снять тебя с этой печки.

– Печка холодная, – резонно заметила Сандра, потирая худые плечи, обтянутые серой тканью.

– Значит, это плохая печка. Будем менять.

* * *

Дело было скверное, зато предельно понятное в своей скверности. Сандра сидела на высоком венце. Скорпионы почему-то не лезли на гладкий камень, видимо, им там было не за что зацепиться когтями, но весь рыхлый чёрный песок вокруг венца безраздельно принадлежал им. До спасительных плит, где лежал я, было ровно девять шагов. Её коротких, осторожных шагов. Вслепую. По живому, кишащему верной смертью наносу.

У нас на двоих было четыре нормально работающих чувства. И ещё моя давняя, въевшаяся в подкорку привычка лезть в самые отвратительные неприятности с куском битой глины в руке. Несметное богатство, если не придираться к мелочам вроде скорой смерти.

– Они чуют дрожь песка, – сказал я, до боли в глазах всматриваясь в шевелящуюся поверхность. – Тот большой на голос не шёл. На шаг – шёл, как привязанный. Я буду кидать мелкие черепки в дальний угол двора. Ходячие побегут туда на вибрацию. Один мой щелчок пальцами – твой шаг. Два щелчка – замри и не дыши.

– Один – шаг. Два – замри, – чётко, как солдат, повторила Сандра. – А лежачие? Они никуда не побегут, они спят.

– Лежачих я вижу. Двоих.

– Их трое.

– Трое. Один лежит у камня справа. Я поведу тебя чуть левее, в обход.

– Левее у каменной поилки сейчас ходячие. Скребутся.

– Уведу. Постараюсь увести.

Я тяжело лёг грудью на холодную плиту, вытянулся и опустил лицо почти к самому песку. Жёсткий неровный камень больно давил в рёбра. Левая рука под грязной повязкой взвыла новой порцией ноющей боли, потому что ей, очевидно, тоже очень хотелось активно участвовать в этом общем празднике жизни. Я прищурился и просмотрел будущую дорожку от венца до края плит: вот тут небольшой песчаный бугорок, потом ровная плешь, мелкий, едва заметный след от клешни, дальше чуть более тёмная полоска. Ровно девять шагов по прямой. Если она от страха шагнёт шире – будет семь, но широкий шаг с размаху глубже продавит песок. Гнезду такое грубое письмо явно не понравится, и они обязательно придут читать ответ, вооружившись жалами.

Я заставил себя выдохнуть, проверил маршрут ещё раз и приказал себе не торопиться. Черепков у меня осталось всего пять крупных, увесистых, и небольшая горсть совсем мелкой крошки; каждый мой бросок должен был купить ей ровно один безопасный шаг, максимум два, если повезёт. В дальнем углу колодезного двора песок был рыхлее, там дрожь от удара уходила глубже и звала громче. А вот у самой поилки лежал гладкий камень: если промажу и попаду в него – будет резкий звон, и тогда весь двор радостно поднимет хвосты с жалами. Прекрасная арифметика. Простая, понятная, смертельная. И всё это великолепие зависело от моих кривых, трясущихся от дикой усталости рук.

– Репетиция. Слушай внимательно. – Я громко щёлкнул пальцами правой руки один раз. Звук разнёсся сухим, резким треском в тишине. – Шаг.

Щёлкнул дважды. Быстро.

– Замри.

– Запомнила.

– Я ведь ещё ничего у тебя не спросил.

– Зато я уже всё поняла и ответила. Кидай давай, наниматель.

Она не спеша перевесила свой пустой кувшинчик за спину и туго затянула верёвочку на поясе, чтобы он не болтался и не бил по спине в самый неподходящий момент. Потом, не меняя позы, сказала:

– Марк. Если меня всё-таки ужалят… не лезь в гнездо. Понял? Вытащишь потом… что сможешь.

– Тебя не ужалят.

– Я серьёзно. Не вздумай геройствовать.

– Я тоже серьёзно. Ты мне нужна целиком и живой. У меня там, сзади, каменная плита тайника неподнятая лежит.

– Очень хорошая причина спасать человека. Практичная.

– У меня других причин сейчас под рукой мало.

Она медленно, плавно встала на венце. Выпрямилась во весь свой небольшой рост. Туфли поставила носками точно на мой голос. Руки чуть-чуть развела в стороны, как слепой канатоходец, ловящий равновесие над тёмной пропастью. Лицо её стало абсолютно пустым, отрешённым и жутко внимательным.

Я глубоко вдохнул вонючий пыльный воздух. И начал.

Первый тяжёлый черепок ушёл высокой дугой в дальний угол наноса и глухо ударился о землю. Песок там мгновенно вскипел: трое ходячих скорпионов рванули на дрожь с поразительной скоростью, закрутились над местом падения, бешено зашуршали клешнями, перекапывая пустоту.

Щёлк.

Сандра шагнула с камня.

Стертая тряпичная туфля легла на песок мягко, с правильным перекатом с пятки на носок. Тише моего щелчка. Она плавно перенесла вес тела и застыла изваянием.

Второй черепок полетел дальше, ближе к поилке. Ещё двое сорвались с места, ринувшись выяснять отношения с куском обожжённой глины.

Щёлк.

Шаг. Второй шаг.

Третий бросок лёг хорошо, точно в рыхлую плешь. А вот четвёртый вышел дрянной, слишком сильный: неровный черепок в полёте зацепил край каменной поилки и предательски звякнул о гранит. Удар чисто, звонко ушёл по плитам, потом мелкой вибрацией отдался в песок. Гнездо поднялось всё разом. Клешни взлетели вверх, раскрываясь. Гибкие членистые хвосты с толстыми каплями жёлтого яда встали торчком.

Два резких щелчка.

Сандра застыла на полушаге. Её левая нога так и осталась висеть над песком в нелепой позе. Лодыжка не дрожала. Даже серые тряпки на её туфле не шевелились от сквозняка.

Я забыл, как дышать. Скорпионы стояли. Сандра стояла. Мне в этот бесконечный миг до одури захотелось оказаться тем самым сказочным наследником из хорошего дома, которому верные слуги подают воду, мудрые советы на серебряном подносе и запасную жизнь в коробочке. Но, увы, на складе выдали только Марка из приюта города Лоден. С окровавленной рукой, битыми черепками и полным отсутствием удачи.

Первым, наконец, отмер ходячий у поилки. Опустил хвост, лениво заскрёбся дальше. Потом успокоился второй. Потом весь песок снова зажил своей обычной, тикающей жизнью.

Щёлк.

Она закончила шаг. Опустила ногу.

Пятый. Шестой. Она шла с закрытыми глазами на сухой звук моих пальцев, а я вёл её своими воспалёнными глазами по этому минному полю и искренне ненавидел каждую отдельную чёрную песчинку на её пути. На седьмом шаге, когда до плит оставалось совсем немного, слева вдруг поднялся лежачий.

Слева. Именно там, где я дважды до рези в глазах просмотрел дорожку и ни черта не увидел.

Он просто бесшумно вышел из-под песка ровно в одном шаге от её ноги. Без предупреждающего скрежета. Без тика. Хвост с изогнутым жалом уже стоял над бугристой спиной, готовый к броску.

Думать было некогда. Правая рука метнула черепок сама. Глина ушла в хитиновую тварь с трёх шагов, с отвратительным хрустом ударила в жёсткий панцирь и развернула скорпиона боком. Тварь взвилась. Хвост с бешеной скоростью хлестнул по черепку. Раз. Второй. Острое жало с сухим треском пробило глину насквозь.

Я заорал дурным голосом, срывая глотку:

– Два шага вправо! Бегом!

Сандра рванула с места. Слепая, не рассуждая, по одному чужому ору, прямо через взбесившееся гнездо. Первый её отчаянный шаг прошёл на волос от мелькающего хвоста. Второй выбросил её на самый край холодной плиты. Я не раздумывая схватил её за худые предплечья, изо всех сил дёрнул на себя. Левая рука при этом вспыхнула такой ослепительной болью до самого плеча, что в глазах потемнело, и мы оба тяжёлым мешком рухнули на твёрдый камень.

Ровно за нашими ногами жало с силой ударило в то место, где только что была её ступня. Взвился веер чёрного песка.

Мы, не сговариваясь, судорожно откатились дальше, к самой середине плит. Я тяжело сел, сжавшись в комок, до звездочек в глазах зажимая покалеченную левую руку под мышкой. Сандра сидела напротив меня, подтянув острые колени к подбородку, и дышала часто, загнанно, широко открытым ртом. К её грязной щеке прилипла одна мелкая песчинка. Обычная, чёрная, совершенно дурацкая песчинка. Я, сам не зная зачем, протянул дрожащую руку и грубо смахнул её большим пальцем.

Гнездо позади нас кипело яростью. Скорпионы метались, тыкали жалами в брошенные черепки, в оставленные нами следы, с остервенением набрасывались друг на друга, сплетаясь в клубки. А мой крик всё ещё висел над мёртвым двором, и только сейчас, когда горячка боя чуть-чуть отступила, я с ледяным ужасом услышал, куда именно он ушёл: в тёмные узкие улицы, в пустые дверные проёмы разбитых домов, в далёкие каменистые гряды за окраиной города.

Первое, самое главное правило выживания в этом месте я только что нарушил в полный голос: тьма всегда ходит на звук.

Я проорал на весь этот мёртвый город. Где-то там, в лабиринте улиц, бродила огромная, тупая тварь-утюг. Где-то шире и куда хуже делала свою страшную работу безмолвная уборщица. Где-то кто-то заботливо и методично складывал человеческие кости аккуратными кучками. Теперь у всех у них было персональное, очень громкое приглашение на ужин. Очень любезно с моей стороны.