Текст книги "Воины сновидений 1 (СИ)"

Автор книги: Алекс Эвейкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 62 (всего у книги 68 страниц)

Глава 52. Ветер

Пожирательница ударила, как рушится гора.

Я не отскочил. Не пригнулся. Не рванул в сторону, как сделал бы любой нормальный человек в здравом уме, когда на него падает кусок ночного неба. Я стоял там, где стоял минуту назад – ровно посередине между её надвигающейся чёрной тушей и исполинской мордой каменного стража, – и держал.

Держал тьмой то тонкое, хрупкое, дрожащее имя, которое только что по буквам собрал из осколков и швырнул в стылый воздух. Оно ещё висело там, перед моим лицом, несозревшее, едва живое, подрагивающее, как капля воды на стекле. Хор-эм-Ахет. Страж горизонта. Я вцепился в него всем своим чёрным нутром, всем, что ещё шевелилось под рёбрами. Как вцепляются голыми изрезанными руками в скользкую верёвку, когда под ногами разверзлась пропасть. До судороги в скрюченных пальцах. До мерзкого хруста в плечевых суставах.

Всю эту проклятую прошлую ночь я выцарапывал его из-под тысячелетней пыли. Собирал по крохам, по жалким обрывкам старых звуков, стирая пальцы в кровь о чужую упрямую память. Это было как складывать разбитый кувшин в кромешной тьме, когда осколки режут руки до кости. Возвращал каменной глыбе её собственную суть. И страж отозвался – я нутром почуял, как он дрогнул всем своим колоссальным весом, услышав себя впервые за долгие глухие века. А теперь эта тварь шла, чтобы отнять его обратно.

Слизать. Стереть. Вычеркнуть начисто, будто никакого имени никогда не было. Вся моя кровавая ночная мука, всё, чем я заплатил за эту дрянную сборку, летело псу под хвост, если я сейчас не удержу. Если разожму руки хоть на жалкую долю секунды. Красота. Лучше не придумаешь. Я вытащил бога из небытия только для того, чтобы скормить его второй смерти прямо с рук.

Амат налетела на нас ледяной сплошной волной.

Меня захлестнуло с головой. Ударило так, что выбило дух. Не было ни верха, ни низа, ни спасительного глотка воздуха – только сплошная сосущая тяга. Эта чёрная дыра тянула из меня тепло, словно насос. Тянула мою память, выматывая её, как кишки на вертел. Тянула само моё присутствие на этом куске стекла. Я физически ощутил, как имя стража под моими руками начинает мелко дрожать и таять, теряя очертания.

Мир просто выключили. Не стало шершавого стекла под подошвами сапог. Стёрлись далёкие вспышки молний на горизонте. Исчезла Сандра, что стояла за моей спиной. Исчезло само понятие света и звука. Пропало даже моё собственное избитое, ноющее тело, перестав отзываться на приказы мозга. Осталась только эта воющая прорва, которая вливалась в меня со всех сторон разом. Она вымывала всё, чем я был. Всё, что я помнил, всё, что я ненавидел и чем дорожил.

Я цеплялся за имя Хор-эм-Ахета, как утопающий цепляется за последний скользкий камень посреди бурной воды. А камень крошился под пальцами. Расползался грязной жижей. Холод пробрал до таких глубин, что из костей ушла боль. И вот это пугало до мокрого липкого пота. В приюте я выучил крепко: пока болит – ты ещё жив. Когда перестаёшь чувствовать боль, значит, тебя уже почти нет на белом свете.

* * *

Она жрала это имя. Жрала прямо у меня из рук.

Я стискивал челюсти до зубовного скрежета, чувствуя вкус собственной крови. Давил тьмой от плеча, налегая всем весом, которого у меня не осталось. Вжимал рассыпающиеся буквы обратно в гладкий камень. А они скользили сквозь мои пальцы, как сухой песок, как вода, как всё остальное, что я пытался удержать в своей паршивой жизни.

Пожирательница слизывала его по крупице, жадно и неотвратимо. С каждой её новой порцией каменный страж за моей спиной снова делался пустым, безымянным куском породы. Я прямо затылком слышал, как гаснет то живое узнавание, что минуту назад вспыхнуло в его бездонных глазах. Он опять становился ничем. Глухой декорацией для чужой смерти. Ещё немного, и он забудет, что вообще умел смотреть.

А следом за ним начал стираться я сам.

Я влез слишком близко. Встал между стирающей тварью и стираемым камнем, как кусок мяса между молотом и наковальней. А её тысячелетний голод не разбирал, где тут чужое древнее имя, а где моё собственное мелкое присутствие. Она жрала всё подряд, без разбора и остатка. Я почувствовал, как из моей головы выскабливает целые куски. Прямо с кровью и мясом.

Вот пропал солоноватый вкус воды, которую я пил утром из фляги. Только что был на языке, я помнил, как она холодила горло – и нет, пусто. Вот исчезло воспоминание о том, как я учился ходить по щелчку языком вместе с Сандрой. Я знал, что умею это делать, но как именно мы сидели на полу, как она смеялась, когда я ошибался, – стёрлось начисто. Вот утекло чьё-то лицо. Я не успел даже разглядеть, чьё оно было. Лицо, за которым стоял кто-то важный, тот, кто делил со мной пайку в изоляторе. И теперь на его месте зияла ровная, выбеленная дыра.

Мать? У меня сроду не было матери, я подкидыш. Кто-то из приютских корешей? Девчонка с соседней койки? Тот, кого я протащил через два года песка, грязи и крови, сгинул, и я даже не мог вспомнить, кого именно потерял.

Вот в чём заключалась самая поганая шутка второй смерти. Не мучительная боль. Не глухая темнота в конце. Ты просто не можешь оплакать то, что у тебя украли, потому что больше не знаешь, что оно вообще у тебя было. Пустота не саднит, как свежая рана. Пустота просто есть. Гладкая, мёртвая и совершенно безразличная.

Холодный ужас захлестнул меня с головой. Не страх за свою шкуру – к этому я давно привык. А страх за самого себя. За то немногое, из чего я состоял. За горстку чужих имён на жестяных бирках, горстку лиц в дырявой памяти, горстку серых приютских дней, намертво вбитых в подкорку. Пожирательница вычёрпывала мою личность огромными пригоршнями. Я чувствовал, как делаюсь тоньше. Бледнее. Прозрачнее. Как расплываюсь по стеклянной равнине бесцветной лужей. Ещё пара её глотков – и не станет никакого Марка. Не останется номера восемьдесят шесть по приходной книге приюта. Будет только чисто вылизанная поверхность, по которой скользнёт чужой взгляд и ни за что не зацепится.

Меня стирали заживо, а я ничего не мог поделать. Только держать, держать изо всех жил, теряя себя по кусочку.

Голым бычьим упрямством её было не взять. Волей, тупой злостью, стиснутыми зубами – тоже не прошибёшь. Я упирался изо всех сил, рвал жилы и всё равно проигрывал. Эта тварь была старше меня на тысячу лет. Она стирала имена из реальности задолго до моего рождения, до рождения моего отца, когда весь этот мир вообще жил под другим небом. Куда мне, приютскому оборванцу с окраины, бодаться со смертью на её собственном поле.

– Марк! – Голос Сандры прорвал чёрную вату. Тонкий. Отчаянный. Срывающийся на хрип. – Ты уходишь! Я тебя не чую! Ты гаснешь!

Гасну. Точно. Слепая девчонка опять была права, как всегда. Я держал имя стража и гас сам, как хреновый фитиль на ветру. Через какую-то минуту от нас обоих не осталось бы ничего, кроме чистого, идеального, вылизанного стекла. Порядок будет наведён.

И тогда я перестал упираться лбом в бетонную стену.

* * *

Я не сдался. Я перестал давить в лоб. Перестал тягаться с чёрной пустотой той грубой силой, которой у меня отродясь не водилось. Меня продрал по хребту ледяной мороз от одной простой и ясной мысли, которая вдруг вспыхнула в ополоумевшей башке. Я всё делал не так. С самого начала.

Всю свою паршивую жизнь я цеплялся за вещи. Хватал, стискивал, тащил на себе. Воду из ржавой колонки, номерки на шее, случайных девчонок, собственную драную шкуру. Держал кулаками, до ноющей боли в суставах, до судороги в побелевших пальцах. Потому что приют розгами вбил мне в спину жёсткий закон: стоит разжать пальцы – отнимут, вырвут с мясом, сожрут и не подавятся. Что не удержал зубами, то потерял навсегда.

Только кулаком не удержишь ни воду, ни имя, ни живую человеческую душу. Чем крепче ты стискиваешь пальцы, тем быстрее оно уходит сквозь них, оставляя лишь мокрую грязь на ладонях. Я всю жизнь держал не тем местом и совершенно не так.

Я пытался удержать имя стража, как держат пайку хлеба. Руками. Злой волей. Стискивая до хруста в костяшках. А имя – это не сухарь. И тьма моя, та самая, что жила под рёбрами, умела не только рвать глотки тварям и прятать по тёмным углам.

Она умела слушать – этому я выучил её ещё в мёртвых домах, когда мы крались мимо теней. Она умела прятать – я гасил ею свет фонарей и выкалывал глаза охотникам. Она умела водить – я протаскивал нас сквозь неё, срезая долгие мили смертельного песка. А теперь ей предстояло научиться держать.

Не стискивать в кулаке. А удерживать самим своим бытием. Как чёрная земля держит вросший в неё тяжёлый камень. Как небо держит звёзды, не сжимая их. Не воевать с пустотой грубой силой, а делать прямо обратное её поганой работе.

Пожирательница выскабливает присутствие – значит, я буду его наращивать. Она стирает «здесь» – а я вобью это «здесь» в камень стража намертво. Вошью. Стежок к стежку. Как сапожник пришивает новую толстую подмётку к драному сапогу.

Я уже знал этот шов. Я видел своими глазами, как стеклянная равнина сшивала коридор за спиной ушедшей ватаги. Беззвучно, бесследно, стягивая два острых края в одно целое. Тьма умеет сшивать. Стягивать, держать, запечатывать наглухо. Я почуял тогда этот глагол нутром, отложил на потом, не зная, зачем он мне.

Потом настало прямо сейчас.

Я разжал сведённые судорогой руки. Отпустил имя. И вместо того чтобы хватать, просто обнял его тьмой. Не сжал, а обхватил, окутал, врос в него своей чернотой. И потянул её глубже. Прямо в камень.

Сшивая имя со стражем, стежок за стежком. Вгоняя «Хор-эм-Ахет» в его гранитное нутро так глубоко, чтобы уже ни выскоблить, ни оторвать, ни слизать никакому тысячелетнему голоду. Держать. Вот что значила эта новая ступень, четвёртая по счёту в моей проклятой безымянной лестнице. Тьма слушает. Тьма прячет. Тьма водит. И тьма держит.

Я вбивал имя в древний камень, как вбивают толстый сапожный гвоздь по самую шляпку. Прошивал им плоскую морду стража, его вытянутые передние лапы, всю его исполинскую неподвижную глыбу. Стежок за стежком. Узел за узлом. Не давая ни единой букве выскользнуть, ни единому звуку раствориться в воющей пустоте Пожирательницы. Я загонял тьму под самый камень, цепляя за мёртвую породу так, чтобы она срослась с именем.

Хор. Эм. Ахет. Каждый слог – крепкий суровый стежок. Каждый стежок – кусок меня самого, вшитый в чужой холодный камень намертво. Тьма шила это моими руками, а я отдавал себя в нитки. Уже нельзя было различить, где кончаюсь я и начинается его древнее имя.

Имя таять перестало.

* * *

Пожирательница взвыла. Глотки у неё отродясь не было, но визгливый звук ударил по барабанным перепонкам так, что те едва не лопнули. Выл сам её голод. Сама эта тёмная пустота, что вдруг с размаху наткнулась на нежданную стену и тупо не понимала, как такое вообще возможно. Это нарушало все её законы.

Она рванула снова. Злее. Отчаяннее. Вгрызаясь в моё удержание. Мои чёрные стежки затрещали по швам. Меня качнуло на негнущихся ногах, из носа густо хлынула горячая кровь, заливая подбородок и шею. В глазах стало совсем черно. Держать этот шов оказалось немыслимо тяжело. Куда тяжелее, чем тащить на себе тысячу шагов тьмы над битым стеклом. Долг под рёбрами взвыл дурным голосом, требуя платы вперёд. И я платил. Памятью, собственной кровью, самим собой.

– Марк! – Сандра вцепилась в мой голос, как в спасательный трос, и не отпускала ни на дюйм. – Ты Марк! Номер восемьдесят шесть! Ты тащил меня на закорках через бурю! Ты не дал Эрику себя купить! Слышишь меня? Не смей забывать, кто ты, слышишь!

Она якорила меня моим именем. Тем же самым способом, каким я якорил каменного стража. Я держал его имя, а она держала моё. Слепая девчонка, единственная на всём белом свете, кто помнил меня целиком, от грязных вихров до последней старой царапины на шкуре.

И пока она орала, выкликала мои приметы в эту воющую темноту, Пожирательница не могла выскоблить меня начисто. У меня был свой собственный сторож. Своя живая учётная книга, в которой я был записан её твёрдой, не дрогнувшей рукой. Мы держали друг друга так же, как держали всю дорогу от самых врат. Иначе бы мы давно подохли тут поодиночке.

Но даже вдвоём мы едва-едва справлялись. Стежки лопались быстрее, чем я успевал класть новые слои тьмы. Пожирательница была бездонна, а я уже почти пуст. Я спинным мозгом чувствовал, как истончаюсь. Расходуюсь на это бесконечное удержание, будто дешёвая сальная свечка, которую подожгли разом с двух концов. Долго так не выстоять. Держать – этого мало. Держать без конца вообще немыслимо. Рано или поздно я иссякну, порвусь, стежки лопнут все разом, и она слижет нас обоих – и стража, и меня – одним длинным неспешным глотком.

Но теперь я хотя бы держал. А не сдавал всё без боя.

Только этого стало мало.

Одним глухим удержанием её было не прогнать. Я мог стоять тут живым щитом хоть до скончания века, врастая в чужое имя, покуда она будет грызть мои швы. Стоять до тех пор, пока не сотрусь до самого сухого донышка. Мне нужно было ударить в ответ. Отогнать тварь прочь. А ударить пустоту мне было совершенно нечем – я это уже проверил на собственной шкуре.

Мой чёрный меч валялся на стекле у правого сапога. Бесполезный кусок сгущённой тьмы. Им не разрубить того, у кого нет ни тела, ни мяса, ни густой крови.

Я потянулся к нему левой свободной рукой, не отпуская имени правой. Пальцы нащупали и сомкнулись на холодной шероховатой рукояти.

И тут случилось странное.

Клинок отозвался. Он мелко, часто дрогнул в ладони, словно живой. Он был весь насквозь пропитан тем самым именем, которое я только что орал в камень, – оно ещё звенело в стылом воздухе, оседало на стекло. И меч впитывал его. Тянул в себя, как пересохшая растрескавшаяся земля тянет первый весенний дождь. Мой безымянный тесак, просто «чёрный меч», кусок тьмы без роду и племени, впервые обретал настоящее имя. Не своё. Имя горизонта. Имя самого края, выхода, незыблемой границы между тьмой и светом. Хор-эм-Ахет. Страж рубежа.

И клинок переменился у меня в руке.

Он не сделался ни острее, ни длиннее на вид. Он просто стал совершенно другим. Густая тьма в нём разгладилась, вытянулась в тугую струну, зазвенела тонко и высоко, как ветер в старых телеграфных проводах на пустыре. Огонь, что жил в нём прежде и резал связи на расстоянии, обернулся чем-то новым.

Ветром. Клинком рубежа.

Он больше не был создан резать плоть. Он резал саму принадлежность. Само право вещи находиться там, где она есть. Имя даёт власть над вещью, вбивали мне в голову старые шептуны. А у меня в кулаке теперь пульсировало древнее имя горизонта. Я не знал этих мудрёных слов. В приюте им сроду не учили – там вбивали науку попроще: бей первым и прячь пайку. Но мои руки, привыкшие к дракам, знали всё сами.

Ветер. Я впервые до самых костей понял, отчего его зовут именно так. Понимание пришло нутром, всей тьмой, гуляющей под кожей. Земля держит мёртвой хваткой. Вода течёт куда пустят. Огонь жрёт и рвёт всё на куски. А ветер идёт всюду и не держится нигде. Ему нет преград, потому что он не спорит с преградой лоб в лоб. Он её обходит, просачивается в щели, отменяет её вовсе.

Мой новый клинок-ветер не бился с пустотой лбом, как бился я минуту назад, харкая кровью. Он проходил сквозь неё насквозь и отменял само её право здесь быть. Вот что дало мне древнее имя стража рубежа, вшитое в чёрную сталь. Не грубую пробивную силу. А свободу от любых проложенных кем-то границ.

* * *

Пожирательница рванулась ко мне. Решила сожрать наглеца, что намертво вцепился в её законную добычу. И тут мне пригодилось второе, что дала тьма-родня.

Я знал эту тварь. Мы были с ней одной дурной крови, я и эта огромная пустота. Моя тьма хранила точный отпечаток каждого её рывка, как стены узкого ущелья хранят эхо чужого крика. Я чуял, куда она метнётся, за долю мгновения до того, как она действительно метнулась. Я читал её движение, будто оно уже случилось на моих глазах. Будто я сам собирался его сделать. Эхо чужого удара в моей собственной голове.

Она бросилась влево, пытаясь обойти меня сбоку быстрой волной. А я уже был там. Стоял, расставив ноги, и встречал.

Я ударил Ветром.

Не по её невидимой туше. Я ударил по тому странному, незримому узлу, которым она цеплялась за это место, за эту гладкую стеклянную равнину, за своё древнее право стирать тут чужие имена. Клинок рубежа вошёл в неё легко, со свистом, почти без сопротивления. И отсёк.

Отрезал Пожирательницу от «здесь», как садовым ножом отрезают гнилую толстую ветку от ствола. На один короткий удар сердца она беспомощно повисла в пустоте, потеряв опору. Потеряв право тут быть. Огромная, слепая, она вдруг стала ничьей и нигдешней.

Я сам не сразу поверил, что это сработало. Только что она была неуязвима, всесильна, вечна. А теперь нелепо болталась в собственной пустоте, отрезанная от места, совершенно растерянная. Как выброшенная на зимний лёд рыбина, хватающая ртом воздух. Клинок в моей правой руке тихо пел чужим именем. Он знал своё дело куда лучше меня самого. Я лишь крепко держал рукоять и не мешал ему резать чужие границы.

Она отпрянула. Впервые.

Я не дал ей ни секунды опомниться. Эхо гудело во мне ровно, тяжело и страшно. Я чуял её следующий бросок раньше, чем она сама на него решалась, как чуешь в кромешной темноте уверенное движение собственной руки.

Она метнулась самым низом, стелясь невидимым брюхом по чёрному стеклу, пытаясь подрезать меня. Я взмахнул Ветром и срубил ей опору прямо под днищем – стекло под ней дёрнулось, и она соскользнула, потеряв тягу. Она тут же вздыбилась сверху, обрушиваясь на меня безмерной чёрной колонной, чтобы раздавить. Я вскинул меч над головой и отсёк ей право нависать надо мной – тяжесть лопнула, и пустота рассыпалась дождём, не долетев до моих плеч. Она пыталась обтекать меня слева, справа, множилась, дробилась на десяток жадных голодных языков, чтобы взять в кольцо. А я крутанулся на пятках, прочертив Ветром полный круг, отрезая её от себя сплошной невидимой стеной. Стоял в самом центре своей бушующей тьмы, слепой, оглохший, залитый юшкой из собственного носа, и читал каждое её движение загодя. И резал. Резал. Резал Ветром рубежа.

Я рубил не тушу – у неё отродясь не было туши. Я резал её право находиться здесь. Её мёртвую хватку за это проклятое место, за эту стеклянную равнину, за те древние имена, что она приходила сюда стирать.

Я бил снова и снова, читая эхом каждый её судорожный рывок. Отсекал Ветром её хватку клочок за клочком. Она была старше меня на века. Она была голоднее. Но я был её роднёй. Я знал её грязное ремесло изнутри, я чуял его в своих собственных ноющих костях.

Кровь обильно хлестала у меня из носа, из ушей, сочилась из-под ногтей. Я забывал себя целыми кусками. Вот ушло имя мелкого шкета, с которым мы делили корку в изоляторе. Вот растаяло единственное сытое лето за оградой, которого я больше никогда не вспомню. Плевать.

Я держал имя стража одной рукой, а другой отгонял верную смерть. Стекло подо мной ходило мелким ходуном от каждого её удара. Сандра что-то истошно кричала сзади, сорвав голос в хрип. Весь огромный мир сжался для меня до этой чёрной сумасшедшей пляски у далёких молний.

А потом Пожирательница отступила.

Не сразу, конечно. Она ещё долго огрызалась, кидалась из стороны в сторону, пробовала на прочность мои стежки и мой свистящий Ветер. Но что-то в ней окончательно надломилось. Та вечная тупая уверенность хищника, что рано или поздно он сожрёт всё живое на свете, дала трещину.

Впервые за тысячу лет ей попалась добыча, которую держали крепче, чем она могла отнять. Имя каменного стража вросло в скалу намертво. Моими скрюченными руками. Моей отданной памятью. Моей чёрной тьмой. Его больше нельзя было ни выскоблить, ни слизать. А без имени, которое можно стереть, ей тут было нечего ловить. Голод остался голодом. Но даровая пожива кончилась навсегда.

* * *

Она не издохла. Такую дрянь не убьёшь. Вторую смерть не заколешь ножом, не сотрёшь в порошок, не спалишь на дровах. Но я отбил её. Отогнал от добычи. Отрезал от места так жёстко, что ей больше нечем было тут кормиться.

Огромная чёрная туша тяжело осела, стекла обратно под гладь, к самым молниям. Уползла зализывать раны, которых у неё не было. Ждать следующего идиота, что дойдёт сюда и ответит на её загадку наспех. Стекло сомкнулось над ней глухо, ровно, без единой трещины. Она затаилась где-то внизу. Голодная. Злая. Бесконечно терпеливая. Никуда она не делась.

Но имя устояло.

Я отпустил тьму. И она обвалилась обратно мне под рёбра вся разом, всей своей чёрной свинцовой тяжестью. Вместе со всей отложенной на потом болью, со всем жестоким откатом, со слепотой.

Я осел на колени прямо в чёрный песок и собственную кровь. Меня рвало желчью. Руки тряслись – не свести пальцев. Долг тьмы стал такой, что не расплатиться и целым годом покоя. Тело чужое, выжатое досуха. Каждый вдох – с боем. Каждый удар сердца бил в затылок кувалдой.

В прошлый раз я держал тысячу шагов ночи над равниной и думал, что хуже уже не бывает на всём белом свете. Оказалось, бывает. Удержать одно-единственное жалкое имя против самой второй смерти вышло стократ дороже, чем накрыть тьмой целое поле.

Но я справился. Хоть раз в своей дрянной жизни справился вовремя, не опоздал.

А в памяти зияли новые дыры. Гладкие, чистые, прямо на месте того, что я добровольно отдал, удерживая чужое. Я не помнил, что именно там было. Только точно знал, что оно было, а теперь его нет.

Я ощупывал себя изнутри, как ощупывают карманы куртки после уличной драки. Чего недостаёт? Не мог сказать. Дыры были ровные, без рваных краёв, без зазубрин, за которые можно зацепиться остатками памяти. Может, там был кто-то, кого я любил. Может, суровый урок, который спас бы мне шкуру завтра. Может, какой-то пустяк, детская считалка, запах мокрой пыли перед дождём. Я уже не узнаю. Я стал на несколько кусков меньше, чем был нынче утром. Заплатил этими кусками за то, чтобы каменный истукан, которого я знал всего три дня, не сгинул навсегда во тьму. Дурак. Пустая приютская башка, что всё раздаёт и ничего не приберегает на чёрный день.

Дорого. Всё на этой изнанке стоит немыслимо дорого. А имена – дороже всего остального.

Я с трудом поднял чугунную голову.

Каменный страж смотрел на меня.

Его тяжёлые веки были подняты, и в чёрной глубине под ними горело то, чего там не было тысячу лет. Не сухая оценка весовщика. Не тысячелетний голод. Не холодный суд. Что-то живое, тёплое, совершенно ошеломлённое. Он держал своё имя, моими стежками, моей тьмой вшитое в камень. Держал крепко. И знал теперь, что оно у него есть. Хор-эм-Ахет. Страж горизонта.

Я спас его. Мелкий приютский огрызок спас древнего каменного бога от второй смерти. Абсурд. Полная дичь. Но вот он смотрел на меня, живой впервые за века. И ждал.

Он не спрашивал больше своих загадок. Он не взвешивал мою жизнь. Огромная каменная морда склонилась ко мне, медленно, с гулким нутряным скрежетом, от которого заложило уши. И в моих костях, там, где прошлой ночью упало его короткое «Что несёшь», легло теперь другое. Тихое. Почти растерянное. Так спрашивал тот, кому нечем отдать долг, а отдать непременно надо.

«Чего ты хочешь?»

Все, кто доходил до него, чего-то хотели. Пройти дальше. Выжить. Урвать кусок. Он был весовщик, он точно знал цену всему и всем. И вот кто-то впервые за века дал ему что-то даром, не требуя ничего взамен. Он не понимал, как такое бывает. Он ждал, что я вот-вот потребую свою плату.

А я стоял и думал вовсе не о плате. Я думал о том, что вот стоит передо мной древний каменный бог, страж горизонта. Старше моей приютской дыры, старше всех городов, старше всего, что я вообще знал на свете. И он, могучий, вечный, спрашивает меня, сироту с чужими жестянками на шее, чего я хочу.

Будто я вообще вправе хотеть. Будто моё слово тут хоть что-нибудь весит. За всю мою рваную жизнь никто ни разу не спросил меня, чего я хочу. Спрашивали, гожусь ли я в дело. Спишут меня в расход или пока оставят коптить небо. А хочу ли я чего-нибудь сам – до этого никому и никогда не было дела.

И вот спросил камень. Первым на всём белом свете.

Что-то больно сжалось у меня в горле. Не от пыли, не от жажды. От чего-то другого, забытого, чему я и названия-то не знал. Меня спросили. Меня, Марка, номер восемьдесят шесть, население один человек. И ждали моего ответа, как ждут от ровни, а не от грязного мусора под сапогами.

Я не потребую с него никакой платы. Мне не нужны ни его сила, ни древние сокровища, ни даровой проход к молниям. Мне нужно совсем другое. И я скажу это, когда встану на ноги. А пока надо было просто подняться и не сдохнуть прямо у него под лапами, испортив весь торжественный час.

Я встал. Медленно, на дрожащих ватных ногах. Цепляясь за меч-Ветер, что тихо звенел в руке чужим именем. За спиной догорала в лихорадочном жару Ариана, и мне пока нечего было ей дать. Впереди густо били молнии – выход, воля, чистая вода. А передо мной стоял спасённый мною бог и спрашивал, чего я хочу.

Мне было что ему ответить, и ответ этот я знал уже твёрдо. Но сперва надо было продышаться, сплюнуть горькую слюну, унять мелкую дрожь в коленях и просто устоять на ногах. Потому что говорить с богами надо стоя, а не валяясь в собственной блевотине.