Текст книги "Воины сновидений 1 (СИ)"

Автор книги: Алекс Эвейкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 68 страниц)

Потом она двинулась. И пошла вовсе не к приманке. Она повернула голову к поилке. Точно к той узкой щели в камнях, где с жалкой горстью черепков и последней флягой на ремне сидела затаившаяся Сандра.

Не знаю, чем она её так быстро взяла. Сбившимся ли дыханием, живым ли теплом человеческого тела в промёрзлом воздухе или резким запахом пролитой на деревянную пробку воды, который вдруг оказался для неё сильнее звона целого роя слепней. Знаю только то, что было дальше: гигантская бледная туша с пугающей грацией развернулась прямо на мою напарницу, и весь наш умный, математически выверенный план в одно мгновение стал дорогим, но абсолютно бесполезным мусором.

Времени на раздумья больше не было. Его вообще в природе больше не было. Я выпрямился из-за спасительного венца в полный рост, набрал в грудь столько спёртого воздуха, что у меня тоскливо затрещали рёбра, и заорал во всю лужёную глотку, срывая голос: – ЭЙ! СЮДА! Я ЗДЕСЬ, ТВАРЬ!

И затопал по мягкому песочному наносу – со всей дури, обеими ногами, остервенело впечатывая грубые каблуки ботинок так, что по земле пошла ощутимая волна дрожи. Для твари, что читает мир через землю, я в этот миг стал самым громким, самым сочным и самым раздражающим куском мяса во всём этом проклятом дворе.

Она развернулась. Одним текучим, невообразимо плавным для такой огромной массы рывком, всем своим белёсым корпусом, с такой немыслимой скоростью, что трусливая мысль «успею отойти» умерла в моей голове, так и не родившись на свет. Она пошла на меня. Прямо врубаясь мощными лапами в мягкий нанос, вдоль венца, через приманку, раздавив наш кувшинчик в мелкую пыль, насквозь пробивая звенящее облако одуревших слепней. И когда она оказалась всего в трёх шагах от меня, ровно в одном шаге от рухнувшей сверху чёрной тени, я со всей оставшейся силы ударил брусом и выбил клин.

Плита сорвалась с каменного венца.

Грохот встал до самого неба, ударив по ушам так, что я чуть не оглох на месте. Плита обрушилась на матку поперёк – точно по задней трети, по её последней паре толстых бронированных ног. Бледный хитин с тошнотворным, громким влажным треском лопнул под многопудовым гранитом. Тушу юзом протащило по песку вперёд, вздымая густые, удушливые облака пыли. Клешни судорожно, вслепую загребли нанос, одна лапа дико дёрнулась на песке, начисто отсечённая камнем, во все стороны брызнула густая, тёмно-зелёная сукровица. На половину короткого удара сердца я свято поверил, что мы победили. Что всё наконец-то кончилось.

Зря. Как же я был потрясающе глуп.

Матка взвыла – не звуком, у неё не было голосовых связок, а концентрированной дрожью небывалой ярости: песок вокруг неё пошёл мелкими концентрическими волнами, как вода от брошенного валуна. Она упёрлась передними массивными клешнями в гранитную плиту, в каменный венец, во всё подряд, что попалось под руки, и с жутким, леденящим кровь скрежетом поволокла себя вперёд. Беспощадно выдирая себя из-под раздавившего её камня, на шести ногах из восьми.

Её раздавленная треть тащилась за ней кровавым, сочащимся слизью мешком, цепляла край плиты, рвала песок глубокими, уродливыми бороздами. И при всём этом она пёрла на меня быстрее, чем ползала бы целая. В ней не осталось инстинктов самосохранения, в ней была только чистая, концентрированная ярость существа, которому сломали хребет и которому больше нечего терять.

Я не был никаким героем. Герои в Песках долго не живут, они обычно остаются красивыми трупами, обглоданными добела местной фауной. Я был просто злым, напуганным до усрачки парнем, которому очень, до дрожи в коленях хотелось жить. И эта ярость гнала меня вперёд лучше любой сказочной отваги.

– Лево! – звонкий, отчаянный крик Сандры ударил от каменной поилки. – Она берёт левее! Твоё лево, Марк!

Я уже катился вправо, сдирая локти в кровь о камни двора. Огромная белёсая клешня с шипением просвистела ровно там, где секунду назад была моя грудь. Удар по венцу выбил сноп ярких искр и тучу острой каменной крошки. Я вскочил на ноги, сорвал из-за спины своё копьё – длинное, острое жало скорпиона на крепком деревянном древке, моё единственное спасение, – и отступил спиной вперёд к плитам, туда, где мягкий песок кончался. Брус, которым я выбил клин, остался валяться где-то у венца; рычаг своё отработал, теперь всё зависело исключительно от моих рук и реакции.

Она была немыслимо быстрая, но уже битая: раздавленная задница срывала ей виражи, её тяжело заносило на резких поворотах. Когда она бросалась прямо на меня, как живой локомотив, я стремительно пятился по плитам, рискуя споткнуться и свернуть шею. Когда её заносило, я зло колол жалом копья в толстые суставы её клешней и уходил обратно к венцу. Один раз остриё соскользнуло с гладкого хитина, и мощная отдача отсушила мне ладонь до самого локтя, кость мучительно заныла. Второй раз клешня резанула по рукаву куртки, чудом не задев плоть, и вырвала из него длинную серую ленту ткани.

Дыхания катастрофически не хватало, лёгкие горели огнём, пот заливал глаза, невыносимо щипал, мешал смотреть. В какой-то момент я перестал понимать, где я вообще нахожусь во дворе, где стена, а где колодец, – остались только мелькающий перед глазами бледный панцирь, металлический лязг клешней и чёткий, как удар пастушьего хлыста, голос от поилки.

Сандра вела меня в этом смертельном танце. «Заходит! Правее! Назад два!» – она слышала каждый мышечный рывок перекошенной твари раньше, чем я его видел своими залитыми потом глазами. И дважды этот крик выдернул меня из-под смертельного удара, который я тупо прозевал. Слепая девчонка, стоявшая в стороне, видела этот бой в сто раз яснее зрячего меня. Ушами.

– Шов! – сорвалась на пронзительный визг Сандра. – Над жвалами разошёлся, я слышу, как он сипит! Она его не сводит – плита перекосила ей панцирь!

Легко сказать – шов. Шов над жвалами – это значит сунуться внутрь её рук, в самую мясорубку, в пасть неминуемой смерти. Я перехватил влажное от пота древко обеими руками, до громкого хруста сжал челюсти, дождался её очередного яростного выпада – и когда правая клешня пошла на меня, шагнул не назад, а вперёд и вбок. Нырнул прямо в её мёртвый угол и со всего размаха, вкладывая весь вес своего отчаявшегося тела, всадил жало копья в расщелину над клацающими, исходящими ядовитой пеной жвалами.

Раздался громкий, сухой хруст. Древко копья жалобно треснуло у самого жала, не выдержав удара об кость. Матка судорожно, от пронзившей её боли, мотнула чудовищной головой, и отлетевшая назад массивная клешня – вскользь, самым краем, но мне и этого хватило с лихвой – поймала меня поперёк рёбер.

Удар был такой сокрушительной силы, что меня развернуло в воздухе, как брошенную тряпичную куклу. Серые камни двора прыгнули навстречу. Я рухнул на спину, высекая затылком искры из глаз. Весь воздух разом, со свистом выбило из груди, оставив там лишь горящую, невыносимую пустоту. Я лежал с жалкими деревянными щепками в руках и просто не мог вздохнуть. Рот бессильно хватался за пустоту. Перекатился в сторону – не от ума, в голове гудело, просто побитое тело само спасалось по старой памяти, – и в тот же миг огромное чёрное жало со звоном ударило в камень ровно там, где только что лежал мой висок. Осколки гранита больно осыпали мою щёку.

Жало. Твою мать. У неё, оказывается, на том раздавленном обрубке ещё было и скрытое жало. И она прекрасно умела им пользоваться.

– Марк!! – отчаянно, надрывно закричала Сандра.

Воздух наконец вернулся в лёгкие – судорожным рывком, со свистом и такой пронзительной, яркой болью, будто мне в грудину вбили раскалённый железный клин и с силой провернули. Я глухо закашлялся, брызгая слюной и задыхаясь.

Тварь нависала прямо надо мной. Перекошенная, истекающая вонючей тёмной слизью, бесконечно страшная. Между её белёсыми клешнями чернел пробитый мной шов. Она медленно заводила свой толстый хвост для второго удара – медленнее, чем раньше: хвост шёл от раздавленной камнем трети, и эта омертвевшая половина её уже откровенно плохо слушалась.

Но она всё равно успевала. Я не успевал отползти. В правой руке у меня остался жалкий обломок моего копья – само жало скорпиона на коротком расщепе древка, всё, что уцелело от грозного оружия. Я рванул его снизу вверх. Не целясь, вкладывая в этот последний удар всю свою злость, весь свой страх и всю пульсирующую боль сломанных рёбер. Прямо в зияющий, уже разбитый шов на её омерзительной морде. По самую свою руку, пробивая мягкое.

Матка замерла. Встала как вкопанная. Вся, разом, от страшных клешней до поднятого хвоста. Постояла надо мной – один нескончаемо долгий удар сердца, второй оглушительный удар, – и начала медленно опадать на залитые слизью плиты. Сначала неохотно, с омерзительным скрипом суставов, потом вся сразу, с тяжёлым, мокрым стуком обрушившись на камень рядом со мной.

Мёртвая тишина тяжёлым, пыльным одеялом легла на двор. Только неутомимые слепни всё так же деловито и мерзко звенели над опрокинутым кувшинчиком – этим мелким тварям было всё нипочём, они всегда побеждали.

– Марк? – голос Сандры прорезал эту давящую, тяжёлую тишину. Он был неестественно тонким и очень ровным. Тем самым особым, натянутым тоном, за которым прячется истеричный крик ужаса. – Скажи что-нибудь.

– Что-нибудь, – просипел я, с трудом выплёвывая вязкую, отдающую железом слюну. В груди всё горело. – Жива?

– Я-то жива. – Она медленно шла ко мне через плиты, точно на звук моего хрипа, вытянув вперёд худую руку. – А ты дышишь так, как старые дырявые кузнечные мехи.

– Это рёбра. – Я с трудом сел, осторожно держась за левый бок. Болело знатно, каждый мизерный вдох отдавал чистым огнём, но воздух всё-таки проходил. Значит, треснули, а не сломались в щепки. Разницу я очень хорошо знал ещё по приютским массовым дракам. – Считай, невероятно легко отделался. Она была… она была умная, Сандра. Она в эту каменную приманку не поверила ни на грош. И шла она не на пролитую воду. Она шла за своими – я ведь вчера убил её сторожа, разворошил её уютное гнездо. Это была мать. Я убил мать, которая просто пришла за выводком, и почему-то от этой идиотской мысли мне сейчас паршивее, чем от треснутых рёбер.

– Зато в тебя поверила. – Сандра наконец нашла моё плечо. Сжала его своими тонкими пальцами так, что точно остались синяки, и долго не отпускала. – Громкий ты мой.

* * *

Трофеи мы брали сильно позже, ближе к местному «полудню», когда у меня перестали мелко трястись руки, а сбивчивое дыхание немного выровнялось. И я перечислю их с огромным, почти неприличным удовольствием, потому что такой поистине царской добычи у меня в руках не было никогда.

Во-первых, жало матки. Размером с широкую мужскую ладонь, круто изогнутое серпом, благородного цвета потемневшей бронзы. Вдвое крупнее и злее того шипа скорпиона, что служил остриём моего копья всю последнюю неделю и сегодня благополучно хрустнул. Я с превеликим трудом выломал этот серп, очистил его сухим песком и перенасадил своё копьё заново – на новое крепкое древко, сменив прежнее жало на этот тяжёлый бронзовый коготь. Старый шип, что верой и правдой служил мне, я не выбросил – сунул на пояс, про запас. В Песках за такое острое добро держатся обеими руками. Остриё копья стало несравнимо лучше прежнего. Моё оружие росло и злело вместе со мной.

– Михель говорил, – Сандра осторожно провела пальцем по бритвенно-острой кромке нового жала и уважительно присвистнула, – за жало гнездовой матки лоденский скупщик давал тридцать крон, даже не глядя на весы. Не вздумай его потерять по дороге.

Тридцать полновесных крон. Я нёс теперь на поясе тридцать крон – больше, чем видел за всю свою прошлую нищую жизнь разом. Если, конечно, донесу его до той стороны, до врат. Закон границы я крепко помнил с подслушанных приютских пересудов: что на тебе при выходе из области – то твоё по праву, никто из таможни не отнимет, этим безумные ходоки и живут. Янтарь, сонная сталь, редкая кость – всё это баснословно дорогое добро родом из таких вот проклятых мест.

Я на мгновение закрыл глаза и мысленно прошёлся по лоденской бирже, мимо зарешёченных окошек скупщиков, с этим серповидным жалом на поясе. И впервые подумал: Пески убивают, да, жестоко и быстро. Но за кое-что тут всё-таки щедро платят. Платят так, что можно купить себе новую, чистую жизнь.

– Половина твоя, – сказал я Сандре, возвращаясь в мрачную реальность. – Уговор есть уговор. Работаем в доле.

– Пятнадцать крон. – Она медленно попробовала эти немыслимые слова на вкус, словно боясь обжечь язык. – Я никогда в жизни не держала в руках и пяти.

– Привыкай. У нас на редкость прибыльное предприятие вырисовывается: два налёта – два шикарных трофея. Осталась сущая ерунда – дожить до кассы.

Дальше: мясо. Много мяса, белого, плотного, как хорошая парная свинина. Мы потратили на разделку добрый час. Сандра работала вслепую, но её пальцы знали анатомию смерти лучше любого городского мясника. Она безошибочно находила сочленения панциря, поддевала их острым краем кремня, а я орудовал ножом, вырезая куски белой плоти. Мы нарезали его длинными полосами и развесили на краю каменной поилки – Сандра сказала, что сухой здешний воздух высушит его за день-два не хуже любой мясницкой коптильни. Резал я, поминутно морщась от резкой боли в боку, вешала она. На ощупь, ровно, полоса к полосе – у неё это выходило куда аккуратнее, чем у меня с двумя зрячими глазами. Отличный дорожный припас на целую неделю сытой жизни. Широкую хитиновую пластину с её спины, выгнутую глубоким лотком, я отложил тоже: чем не таз? В нашем хозяйстве, начатом вчера с пары жалких черепков, это была уже непозволительная роскошь.

И, наконец, вода. Ради чего всё и затевалось. Мы долили всю нашу тару до самых краёв – фляга, туго перемотанная тряпками, кувшинчик, сорок восемь больших глотков под самую пробку. А потом я припал к каменной лужице и напился сверх того, до громкого бульканья в животе. Треснувшие рёбра протестовали при каждом глотке, но я их с удовольствием игнорировал.

К местному, всё такому же серому «вечеру», когда мясо подвялилось до твёрдой тёмной корки, мы собрали лагерь. И впервые были готовы в дальнюю дорогу по-настоящему: вода, сытная еда, оружие, годная тара, четыре обострённых чувства на двоих и чёткий план из трёх слов.

Перед самым уходом я сделал ещё одно дело. Маленькое и совершенно бесполезное с точки зрения выживания в Песках. Подобрал у колодезного венца плоский гладкий черепок, с усилием нацарапал на нём новым жалом «68 – вода» и положил мёртвому на его иссохшие колени. Если сюда когда-нибудь выйдет кто-то из наших, из партии, – пусть знает: колодец живой, открывается рычагом, спасибо вот этому безымянному человеку с затёртым номером на куртке. В приюте так иногда помечали верные, безопасные ночлеги на чердаках. Пусть и здесь будет хоть какой-то мизерный человеческий след среди этой хтони.

– Что ты там скребёшь? – подозрительно спросила Сандра, заслышав звук камня о камень.

– Оставляю расписку. – Я тяжело поднялся, привычно держась рукой за бок. – Мы ему сильно должны, между прочим. Флягу, чистую воду и отличную гранитную плиту.

– Тогда правильно, что расписку, – совершенно серьёзно кивнула она. – Долги надо признавать письменно. Михель так говорил про артельные паи.

Я оглядел залитый тусклым светом разорённый двор напоследок. Плита косо лежала на наносе, разрубленная матка растекалась тёмными пятнами по плитам, шестьдесят восьмой всё так же тихо сидел у венца с моей распиской на коленях. Я мысленно отчитался ему: колодец твой работает, перебоев с водой нет, сторожей больше нет, прости за небольшой беспорядок – уборщица приберёт.

– Марк, – неожиданно тихо и странно сказала Сандра.

Я обернулся. Она стояла у самого выхода со двора, повернувшись лицом к дальней гряде – той самой, через которую лежал наш долгий путь, – и лицо у неё было такое, какого я ещё никогда не видел. Не страх. Хуже. Сбивающая с ног, полная и абсолютная растерянность.

На далёком скалистом гребне гряды, высоко в сером сумрачном свете, ровно горели два жёлтых огонька. Маленькие, парные, на высоте крупной собачьей холки. Они не приближались. Они просто смотрели – я кожей, затылком чувствовал, что тяжело, внимательно и пугающе осмысленно смотрят на нас, – а потом разомкнулись, мигнули и беззвучно погасли. Как прикрылись.

– Что там? – сдавленным шёпотом спросила Сандра. – Я слышу, как ты весь напрягся. Сердце колотится. Что там, Марк?

– Глаза. Жёлтые. Смотрели на нас и только что спрятались за камни. – Я сглотнул вязкую, горькую слюну. – Ты их слышишь?

Сандра молчала долго. Невыносимо долго.

– Нет, – сказала она наконец, и вот теперь в её срывавшемся голосе прорезался страх – чистый, животный, без всяких примесей. – В той стороне никого нет, Марк. Ни единого шага, ни дыхания, ни шороха песчинки. Там абсолютно пусто.

– Но я их видел.

– В том-то и главная беда. – Она вслепую, спотыкаясь, шагнула ко мне, нашла мою руку и встала так близко, что я спиной почувствовал её дрожь. – Я их совсем не слышу.

Глава 11. Семь входов

Спина у меня закончилась на третьем шаге от порога. Просто взяла и отказалась быть спиной, превратившись в один сплошной, натянутый до глухого звона воспалённый нерв.

Вышли мы со следующей вспышкой мертвенных зарниц – гружёные до такого неприличия, за которое в приюте пороли мокрыми вожжами по голым икрам, чтобы с малолетства отучить жадничать. Но здесь, в областях, жадность была синонимом слова «завтра». Хитиновый лоток, пристроенный между лопаток, оттягивал плечи с упорством заправского висельника, нашедшего наконец свою петлю. Ремённая вязь, скрученная из чего бог послал и пары старых, жёстких как проволока жил, вгрызалась в шею, стирая кожу до липкой сукровицы. В рёбрах кололо на каждом втором вдохе, а на каждом первом – просто жгло тупым, ровным огнём, словно кто-то забил мне под лопатку раскалённый сапожный гвоздь и ушёл обедать, забыв его вытащить.

И всё-таки богаче нас в этой проклятой пустыне ещё никто не ходил. По крайней мере, из тех, кто дышит, переставляет ноги и имеет пульс.

Опись нашего предприятия на день выхода выглядела так, что впору было нанимать вооружённую охрану из ветеранов. Фляга на сорок глотков – полная под завязку. Кувшинчик на восемь – тоже под пробку, запечатан так, что не просочится ни капли. Вода булькала у Сандры на левом бедре, и этот влажный, тяжёлый звук был для моих ушей слаще любой ярмарочной музыки в день получки. В хитиновом лотке у меня за спиной лежало вяленое мясо – увязано так туго, что без ножа не подберёшься, зубы сломаешь. Копьё, наспех собранное из шипастого жала матки и обломка крепкого бруса, – в моей правой руке. Оно лежало в ладони как влитое, пальцы сами находили центр тяжести, хотя древко и скользило от холодного пота. Острые черепки по карманам – везде, где можно было их впихнуть без риска порезать себе бедро. Ещё одно жало-шип нашего старого знакомца – на поясе, упирается в кость при каждом шаге, ненавязчиво напоминая, что мир не без добрых, легко расстающихся со своими частями тела тварей.

А ещё – тридцать крон в пересчёте на честные скупщицкие деньги. Сумма, за которую в Лодене можно было купить полгода сытой жизни в тёплом кабаке или одну очень быструю и красивую смерть в тёмном переулке. Здесь на эти деньги нельзя было купить даже лишнего глотка воздуха.

И главное наше богатство – два целых человека. Один, правда, со слепыми от рождения глазами, которые, впрочем, умудрялись видеть то, чего лучше бы в природе вообще не существовало. А второй – с трещинами в рёбрах, дышащий через раз и передвигающийся с грацией парализованного кузнечика. Но целых. Если не приглядываться в упор, не щупать руками и не заставлять бежать стометровку – почти как новые.

Сандра с утра перетянула мне грудь остатками моей же рубахи. Рвала плотную ткань зубами и пальцами, молча, деловито, как опытный мясник вяжет строптивую тушу. Тянула туго, со знанием дела, упираясь мне острым коленом прямо в позвоночник. Я только шипел сквозь сцепленные зубы, стараясь не откусить себе язык, и считал цветные круги, плывущие перед глазами.

– Терпи, – сказала она бесцветно, затягивая очередной оборот с такой силой, что у меня в грудной клетке резко стемнело. – Михеля после обвала в шахте точно так же вязали. Ничего, дошёл.

Она, конечно, не уточнила, куда именно он дошёл и сколько крови выхаркал по дороге, но в нашем ремесле фраза «он дошёл» обычно означает лишь то, что человек не подох на месте. Узел вышел ровно под левой лопаткой, там, где достать его рукой было сложнее всего. Теперь каждый шаг, каждый поворот корпуса, каждая попытка просто сглотнуть напоминали мне, что у меня есть рёбра и потрясающая, ни с чем не сравнимая способность чувствовать боль в мельчайших архитектурных деталях. Дышать, впрочем, и впрямь стало легче – грудную клетку больше не разносило в стороны при попытке втянуть в себя местный пыльный воздух. А вот смеяться стало физически больно до искр из глаз.

Невелика потеря. Поводов для смеха в ближайшие дни всё равно не предвиделось, даже если бы нам навстречу с песнями вышли бродячие циркачи.

Маршрут я выбрал накануне вечером. Выбрал так, как выбирают лезвие, которым будут резать собственную шкуру: какое меньше заржавело, тем и полоснём. Я осмотрелся с высокой каменистой гряды, пока было светло и видимость позволяла не щуриться. Выбор оказался из тех, что заставляют крепко задуматься о ценности человеческой жизни вообще и моей в частности.

Жилка бледного света, наша единственная путеводная нить в этом мраке, стояла далеко за городом. Не просто за дальним его краем, а как бы за углом, скрытая массивом зданий. Сам мёртвый город, точнее то чудовищное нагромождение камня, что от него осталось, лежал на огромном холме широкой, выщербленной подковой, похожей на разбитую челюсть дохлого пса. И наша текущая дорога, петляющая среди дюн, упиралась ровнёхонько в его древние старые кварталы.

Выбора было ровно два, и оба дрянь. Классика.

Первый – обходить эту циклопическую каменную подкову по открытым пескам. Полтора дня крюка. Полтора дня на открытом месте, как вошь на плешивой макушке, на виду у всего, что там ходит, ползает, дышит и ждёт в темноте. Мимо тех самых мест, где я уже успел разглядеть с высоты широкую, до блеска приглаженную полосу в чёрном песке. Полосу, оставленную чем-то таким объёмным и тяжёлым, рядом с чем моё самодельное копьё будет выглядеть зубочисткой в руках идиота.

Второй – идти прямо краем старых кварталов. Это экономило нам время – всего один день пути. Под высокими глухими стенами, по глубокой, ледяной тени, прячась в каменных кишках и молясь, чтобы тысячелетний потолок не рухнул на голову.

– Михель говорил: в сердце города заходить нельзя, – сказала Сандра, когда я, мучительно морщась от стрельнувшей в боку боли, разложил ей эту чудесную перспективу на словах.

Она стояла рядом, чуть склонив голову к плечу, слушая сухой ветер, перебирающий мелкие песчинки у её сапог. – Никогда. Ни за чем. Ни за какие деньги.

– А краем? – спросил я с надеждой висельника, которому внезапно предложили верёвку потоньше и помягче.

– Краем – можно. Если очень надо и если вести себя тихо.

– Это даже не край края, – попытался я убаюкать нас обоих дешёвым утешением. – Так, одна старая забытая улица, пара глухих поворотов, куча битого каменного лома под ногами, и мы снова вываливаемся в чистые пески. Проскочим за несколько часов и забудем.

– Тогда чего ты ждёшь? – она раздражённо повела острым плечом, поправляя съехавший грубый ремень своей фляги. Вода спасительно булькнула, и у меня пересохло во рту.

– Жду, чтобы кто-нибудь из нас двоих отговорил меня от этой блестящей затеи. Желательно с вескими, убедительными аргументами.

Никто никого не отговорил. Аргументов у нас не было от слова совсем. Была только жажда, тупая боль и расстилающийся впереди чёрный песок. Мы пошли.

Гряду, на которой вчера в непроглядной темноте горели жёлтые, полные холодного интереса глаза, я взял первой. Нарочно попёрся туда, волоча непослушную ногу по шуршащей осыпи, чтобы посмотреть. Мне было жизненно нужно своими глазами увидеть, с чем именно мы разминулись этой ночью. Убедиться, что я не сошёл с ума от усталости.

Пусто.

Ни единого следа на выветренном гребне. Ни вмятины от тяжёлой когтистой лапы, ни сдвинутого камешка, ни малейшей царапины на застывшей корке соли. Песок у чёрных валунов лежал абсолютно ровный, гладкий, будто его отродясь не касались ни лапы, ни копыта, ни щупальца. Будто эти жёлтые глаза висели сами по себе, подвешенные в густом воздухе на невидимых нитях, или смотрели прямо из-под земли, не нарушая её покрова. В областях бывают твари тяжёлые, от поступи которых земля протяжно стонет, а бывают такие, что не оставляют следов вовсе. И я до сих пор так и не решил, какие из них мне нравятся меньше.

Сандра простояла лицом в ту сторону полсотни ровных вдохов. Она не двигалась, превратившись в соляной столб, только тонкие ноздри чуть вздрагивали, жадно ловя сухие запахи, да голова едва заметно покачивалась, как у настороженной слепой птицы, почуявшей незримого хищника. Потом она коротко, резко качнула головой.

– Тихо. Там ничего нет.

Я не стал развивать тему и уточнять детали. Я стоял, тяжело опершись на копьё, смотрел на девственно гладкий песок, и не знал, что мне сейчас не нравится больше – липкое воспоминание о том, как эти глаза на нас смотрели, или вот это ледяное понимание, что они перестали смотреть. И ушли в неизвестном направлении, не оставив ни единой зацепки.

На прощание я оглянулся на наш сарай у подножия.

Четыре кривые глиняные стены, здоровенный зияющий пролом вместо двери, песчаный нанос в тёмном углу, в котором навсегда остались глубокие вмятины от наших тел – от наших коротких, тревожных ночёвок. Смешно и бесконечно глупо. Я прожил в этой развалюхе жалкие четыре ночи, насквозь пропах её затхлой пылью, а сейчас уходил отсюда с таким тяжёлым сердцем, как уходят из родного, обжитого дома. А что? Подумаешь, слежавшаяся глина и сквозные дыры. Я здесь спал. Я здесь просыпался – живым, что характерно, в полном комплекте конечностей и со своей головой на плечах. Меня здесь сторожили, пока я отключался, проваливаясь в мутное, болезненное забытье. По суровым приютским меркам – дом и есть.

– Вернёмся? – ровно, совершенно без интонаций спросила Сандра. Она всегда безошибочно чуяла мою внутреннюю заминку. Затылком, кожей, вибрацией воздуха – не знаю чем, но её радар работал на зависть безупречно.

– Нет, – я с раздражением дёрнул плечом, поправляя ремень хитинового лотка, который уже начал методично натирать ключицу. – Дорога в один конец. Обратно не пойдём.

– Тогда не оглядывайся, – отрезала она так, словно с силой захлопнула крышку тяжёлого сундука. – Брам говорил – примета плохая. Уйдёшь в землю.

– Брам говорил про ворота в Лодене. Когда в области оттуда выходишь.

– А я расширяю науку на ходу, – сухо парировала она. – Идём. Время не ждёт.

* * *

Старые кварталы начались не постепенно, не через переходные, размытые зоны из щебня и песка, а сразу, как ножом отрезало. Прямо с мостовой. Только что под истёртыми подошвами ботинок мерзко чавкал и шуршал вязкий песок, перемешанный с утоптанной глиной окраин, а на следующем шаге каблук с сухим, хрустким стуком ударился о древний тёсаный камень.

Ровный. Твёрдый. Огромная плита подогнана к плите. Стыки такие ювелирные, что между ними лезвие хорошего ножа не просунешь при всём желании.

Окраина города, мимо которой мы тащились из последних сил до этого, была глиняная, жалкая, убогая: крошащиеся дома-коробки без окон, низкие дверные проёмы, в которые приходилось протискиваться боком, сдирая плечи. Бедность, высохшая на безжалостном солнце, окаменевшая от времени и благополучно рассыпавшаяся в прах тысячу лет назад.

А здесь начался настоящий, вечный камень.

Тёсаный, тёмно-серый, почти матовый, жадно поглощающий скудный свет областей. Монолитные блоки в человеческий рост, подогнанные друг к другу с пугающей, совершенно нечеловеческой точностью. Никакого связующего раствора, один чистый вес. И резьба. Сначала она шла редкая, ненавязчивая, будто мастер только расписывал ленивую руку перед настоящей, серьёзной работой: странные геометрические завитки по массивным дверным косякам, колючие многолучевые звёзды по выступающим карнизам. А потом – сплошная, плотная, не оставляющая пустого места на фасадах.

Мы шли, стараясь ступать как можно тише, перенося вес с пятки на носок, а слева от нас на сотни шагов тянулись целые отвесные стены, густо исписанные значками и фигурами. Процессии маленьких, сгорбленных людей в странных, тяжелых многослойных одеждах. Они шли длинным гуськом, бережно неся в руках маленькие дары – резные шкатулки, тугие свёртки, пузатые кувшины. И шли они куда-то влево. Всегда только влево, строго против нашего хода. И у каждого, абсолютно у каждого в этой каменной толпе лицо было повёрнуто назад, через плечо. Они уходили в неизвестность, но с ужасом смотрели туда, откуда пришли.

– Расскажи, – властно, не терпящим возражений тоном потребовала Сандра.

Она крепко держалась цепкими пальцами за мой левый локоть. Улица здесь шла неровно, местами огромные неподъёмные плиты вздыбились, лопнув от времени или чудовищных подземных толчков, превратившись в опасный каменный лом, и ей нужна была твёрдая опора, чтобы не сломать ногу в этих руинах.

– Стены в картинках, – сказал я вполголоса, жёстко контролируя дыхание. – Камень чёрный, резьба на удивление глубокая, резкая. Люди идут бесконечной цепочкой, несут подарки. Оглядываются. Птицы летят прямо над ними. Странные жирные птицы, с большими крыльями и человеческими головами. Улыбаются так, что хочется взять булыжник потяжелее и разбить эту мерзкую ухмылку в крошево. А вот тут…

Я резко остановился, намертво вкопавшись в плиты. Сандра послушно замерла следом.

– Глаз. Огромный. Большой, зараза, в полстены, от каменного цоколя до карниза. Вырезан так глубоко в камне, что в самом зрачке густая тень собирается, кажется – сейчас моргнёт и посмотрит прямо на нас. И с такой… слезой, что ли, прямо под нижним веком. – Я шагнул чуть ближе, с опаской присматриваясь к серым, покрытым пылью граням древней резьбы. – Нет. Это ни черта не слеза. Это гиря. Обычная кованая железная гиря с дужкой, какие у нас мясники на рынках используют, чтобы обвешивать покупателей. У них этот глаз натурально плачет гирями.

– Красиво? – тихо спросила Сандра. В её сухом, ровном голосе проскользнула острая, сосущая жадность слепого к чужому зрению.