Текст книги "Воины сновидений 1 (СИ)"

Автор книги: Алекс Эвейкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 68 страниц)

Я упрямо лез вперед, грубо раздвигая золотой непроходимый лес двумя ладонями. Ариана постоянно спотыкалась о толстые, выпирающие из земли корни, но упорно шла следом, тяжело дыша мне в спину. Вода. Одно это заветное слово гнало нас вперед куда лучше и эффективнее любого надсмотрщичьего хлыста.

Спасительный шум становился все громче. Радостное журчание. Переливчатое, кристально чистое, звонкое. Самая лучшая на свете музыка для того, кто сдыхает от жуткого сушняка в пересохшем горле.

Толстые стебли резко расступились, открывая вид.

Прямо перед нами лежала идеальная чаша небольшого, круглой формы озера. В него с невысокого, густо поросшего изумрудным бархатным мхом каменного порога падал полноводный, бурлящий ручей. Вода была до рези в глазах кристально чистой. Сквозь нее отчетливо, до мельчайших деталей виднелось дно, сплошь усыпанное гладкой, белой, как первый снег, круглой галькой. Спокойная поверхность озера призывно, маняще блестела в отраженном золотистом свете исполинской пшеницы.

Я совершенно не помню, как именно мы преодолели эти последние, отделяющие нас от воды шаги.

Я просто с размаху рухнул на колени в поразительно мягкий, пружинящий под весом мох на самом берегу. Грязные кисти по самые локти жадно погрузились в ледяную, обжигающую кожу влагу. Я торопливо зачерпнул воду трясущимися, не слушающимися ладонями. Быстро поднес к грязному, покрытому корками лицу.

Первый, самый желанный глоток.

Это был далеко не просто приятный вкус. Это был настоящий удар жестокого электрического кнута, насквозь прошивший мое изломанное, уставшее тело от макушки до пят. Вода оказалась непередаваемо вкусной – чуть сладковатой на кончике языка, ледяной, абсолютно, первобытно живой. Она стремительно, исцеляющим потоком прокатилась по воспаленному, содранному сухому горлу, унося пыль, старую кровь и саднящую боль. Тяжелым, благодатным камнем упала в сведенный спазмами желудок. Я не выдержал и протяжно, громко застонал. Просто сидел на коленях в мокрой грязи и выл от чистого, незамутненного животного удовольствия.

Я мгновенно отбросил остатки всякой человеческой гордости и просто зарылся лицом прямо в холодное озеро. Пил по-собачьи, шумно и жадно втягивая живительную жидкость. Захлебывался, глухо кашлял, вода ручьями текла по подбородку, заливалась за воротник, пропитывая насквозь грязную куртку и охлаждая разгоряченное тело. Холодная благодатная влага успокаивала зудящую, стянутую кожу. Я неистово, остервенело тер лицо мокрыми ладонями, отдирая жесткие корки запекшейся чужой крови и въедливую черную пыль, оставленную Великой бурей.

Рядом, с громким веселым всплеском плюхнулась Ариана. Ее холодная, сдержанная аристократическая вежливость исчезла без следа, словно ее и не было. Девочка пила жадно, шумно, захлебываясь и издавая странные, гортанные, радостные звуки. Она по самые локти погрузила в воду худые предплечья, ее острые плечи судорожно тряслись при каждом большом глотке.

Сандра подошла к воде последней. Аккуратно, с достоинством опустилась на одно колено. Бережно, как величайшее сокровище, положила свое острое копье на сухой мох рядом с собой. Сложила узкие ладони изящной лодочкой и стала пить. Размеренно. Точно отмеряя порции. Глоток за глотком. Безупречная машина. Даже сейчас, на самом краю гибели, она умудрялась не терять своей железной хватки и самоконтроля.

Я с невероятным трудом оторвал лицо от поверхности воды и тяжело откинулся на спину, прямо в мох. Мокрый насквозь, дрожащий от холодной воды, но определенно живой. Дыхание совсем перехватило. В животе громко, довольно булькало. Желудок до отказа натянулся тугим барабаном, требуя немедленно прекратить вливание.

– Хватит, – тяжело, с хрипом выдохнул я. – Лопнем. Захлебнуться изнутри от жадности нам сейчас совсем ни к чему.

Ариана послушно, хоть и с явным сожалением, оторвалась от зеркальной поверхности озера. Ее измазанное грязью лицо заметно очистилось, посветлело. На бледных, впалых, осунувшихся щеках появился слабый, едва заметный здоровый румянец. Глаза снова заблестели осмысленно и ярко.

– Боги… – прошептала она, благодарно вытирая мокрый подбородок рукавом куртки. – Настоящая, чистая вода. Я думала, мы останемся лежать на том черном стекле навсегда.

– Еще не вечер, – по старой приютской привычке огрызнулся я. Но уже без прежней, едкой, разъедающей злобы. Мягкий, обволакивающий уют этого места безжалостно растворял мою желчь, не оставляя от нее и следа.

Я сел. Осмотрелся гораздо внимательнее, изучая детали.

Пологий берег чистого ручья густо, сплошным ковром зарос изумрудной, удивительно сочной травой. Никакой мерзкой плотоядной слизи, никаких кислотных щупалец из-под земли, никаких ядовитых шипов, норовящих проткнуть ботинок. Обычная, нормальная, успокаивающая зеленая трава. У мощных, узловатых корней исполинской светящейся пшеницы в изобилии лежали упавшие, перезревшие колосья. Отдельные спелые зерна в них были размером с хороший, крепкий мужской кулак.

Я на четвереньках быстро подполз к одному такому упавшему початку. С силой выковырял огромное золотое зерно. Оно неожиданно легко поддалось усилиям. Мягкое, приятно упругое на ощупь. Пахло свежим, только что испеченным хлебом и сладкой, густой патокой. Я осторожно, опасаясь подвоха, надкусил золотистый край.

Рот в ту же самую секунду наполнился густым, невероятно сладким, питательным соком. Это был потрясающий вкус печеного яблока, цветочного меда и сытного, хорошо пропеченного злака. Я быстро проглотил нежную мякоть. Никакой посторонней горечи. Никакого, даже малейшего признака отравы. Мое измученное голодом тело буквально заорало от дикого восторга, получив эту тяжелую, спасительную, сытную пищу.

– Еда, – я уверенно бросил еще одно тяжелое, увесистое зерно прямо в руки Ариане. – Жуйте. Только медленно, тщательно пережевывая. Не набрасывайтесь, иначе желудок встанет колом.

Мы ели. Молча, предельно сосредоточенно, боясь проронить хоть крошку. Золотистые гигантские зерна буквально таяли во рту, моментально наполняя пустое тело густым, расходящимся по венам горячим теплом. Утраченные силы возвращались мощными толчками. Сведенные судорогой, ноющие мышцы спины и ног наконец-то блаженно расслаблялись.

Привычная тревога, всегда зудящая на подкорке в моей голове, замолкла окончательно и бесповоротно. Рай. Ложный, искусственный рай, выстроенный кем-то в самом центре этой безумной преисподней. Идеальные поля спокойствия, где жнут гигантскую, светящуюся пшеницу.

Мне стало тепло. Очень тепло, сыто и невероятно уютно. Мокрая, грязная одежда высохла на удивление быстро в этом жарком парнике. Тяжелые, налившиеся свинцом веки неумолимо поползли вниз. Нестерпимо, до зубного скрежета захотелось просто лечь прямо в эту мягкую изумрудную траву, закинуть ладони за голову и проспать пару суток подряд, без всяких сновидений. Навсегда забыть про выживание любой ценой, про кровожадных тварей во Тьме, про бесконечный бег от смерти. Просто лежать и крепко спать.

Я с огромным усилием воли тряхнул отяжелевшей головой. Смертельная, сладкая лень наваливалась на плечи неподъемной пудовой гирей, пригибая к земле.

– Надо немедленно осмотреться, – хрипло сказал я, с огромным трудом заставляя себя подняться на непослушные ноги. Движения вышли неестественно плавными, ватными, словно я двигался под водой. – Это место… оно в корне неправильное. Слишком хорошее. Так в нашем поганом мире не бывает. За всё нужно платить.

Ариана посмотрела на меня снизу вверх расфокусированным, сонным взглядом. Она уже расслабленно полулежала на шелковистой, теплой траве, блаженно вытянув уставшие ноги.

– Марк, ну перестань. Хватит дергаться. Мы в полной безопасности. Посмотри сам вокруг. Давай просто отдохнем. Хоть немного полежим в тишине.

Сандра неподвижно стояла у самой кромки плещущейся воды. Твердо опиралась на свое верное копье, словно вросла в землю.

– Он абсолютно прав, Ариана. Подобный уют убивает гораздо быстрее и надежнее острых клыков.

Я коротко, с благодарностью кивнул слепой девочке. Мы понимали друг друга без долгих, пустых речей.

– Идем вдоль берега. Держимся плотной группой. Оружие наготове, смотреть в оба.

Мы неспешно, волоча ноги, углубились в золотистый, сияющий внутренним светом лес. Исполинские тяжелые колосья ласково, убаюкивающе шептались высоко над нашими головами. Легкий, обволакивающе теплый ветерок приносил одурманящие, сладкие ароматы. Под подошвами ботинок приятно, мягко пружинил толстый ковер из опавших сухих листьев. Картинная, идеальная идиллия. Смертельная ловушка для уставших путников.

Я шел первым, лениво, словно во сне, раздвигая тяжелые стебли предплечьями. Мое внимание стремительно рассеивалось, утекая сквозь пальцы. Хотелось остановиться и широко, от души зевнуть. Мышцы ног налились приятной, непреодолимой тяжестью.

Мой тяжелый ботинок с глухим, неожиданным стуком зацепился за что-то большое и твердое, скрытое в траве. Я неуклюже споткнулся, взмахнул руками и чудом удержал шаткое равновесие. Раздраженно раздвинул высокую траву грязными руками.

И сердце тут же пропустило удар. Замерло в груди холодным комком.

Противный холодный пот мгновенно пробил спину до самой поясницы. Липкая, сладкая сонливость слетела в ту же секунду, сдутая ледяным порывом осознания.

В высокой зеленой траве лежал человек.

Я резко присел на корточки, забыв о боли в коленях. Грубо, без церемоний перевернул неподвижное тело на спину.

Мальчишка. Лет тринадцать, не больше. Страшно худой, нескладный, угловатый, острые мослы выпирают через тонкую, протертую серую ткань. Ткань до боли, до тошноты в горле знакомая. Грубое, колючее сукно, кривые дешевые швы казенного пошива. Стандартная форма нашего лоденского приюта. Наша родная партия дешевого мяса.

Он не был мертв. Его впалая, худая грудь мерно, ритмично вздымалась. Лицо было абсолютно расслабленным, спокойным, напрочь лишенным малейших следов пережитой боли или страха. На тонких, бледных губах блуждала слабая, бесконечно счастливая, идиотская улыбка.

На тонкой грязной шее тускло блестела дешевая металлическая цепочка. Я резко потянул за нее ледяными от ужаса пальцами. Потертый жестяной номерок. Цифры выбиты криво, наспех.

«112»

Сто двенадцатый. Я прекрасно помнил этого пугливого пацана. Часто видел его в огромной, шумной приютской столовой. Он всегда затравленно сутулился за общим столом и тайком прятал черствый кусок хлеба в широкий рукав, до истерики боясь, что старшие отберут его пайку.

– Кто там лежит? – тихо, с надрывом спросила Ариана, осторожно подходя ближе и заглядывая мне через плечо. Она испуганно ахнула, в ужасе закрыв рот обеими ладонями.

– Из наших, – сквозь плотно сжатые зубы процедил я. – Лоденская партия.

Я жестко, хлестко похлопал пацана по бледной щеке.

– Эй. Подъем. Хватит дрыхнуть, мелкий.

Никакой реакции. Его дыхание оставалось таким же ровным и безмятежным.

Я ударил гораздо сильнее. Жесткой ладонью наотмашь. Звонкий, сухой шлепок громко разнесся по тихой лощине. На бледной щеке сто двенадцатого тут же проступил яркий красный след от удара. Мальчишка даже не поморщился от боли. Не дрогнули сомкнутые веки.

– Мертвый сон, – бесстрастно, словно оглашая приговор, констатировала Сандра за моей спиной.

Я тяжело поднялся на ноги. Внимательно осмотрелся по сторонам. И только теперь, окончательно сбросив пелену дурмана, я начал замечать их повсюду.

Среди сияющих золотых стеблей, в мягкой, заботливо постеленной траве, лежали тела. Десятки тел в знакомых серых лоденских лохмотьях.

Мы медленно, с замирающим сердцем пошли вперед, раздвигая тяжелую пшеницу.

Девочка с растрепанными русыми косичками. Номер сорок восемь. Спит, уютно свернувшись калачиком, подложив крошечные ладошки под румяную щеку.

Крепкий, жилистый парень, который пытался в кровь драться со старшими надзирателями в наш самый первый день. Номер тридцать один. Лежит на широкой спине, вольготно раскинув ноги, подставив довольное лицо золотистому свету колосьев.

Еще трое лежат вповалку у самых мощных корней гигантского злака.

Все стабильно, ровно дышат. Все розовощекие, полностью отмытые от грязи Песков, явно сытые. У всех на молодых лицах застыла эта тошнотворная, блаженная, пустая кукольная улыбка. Спящие живые куклы. Идеально сохранившиеся, красивые пустые оболочки.

– Их души… – с неподдельным ужасом прошептала Ариана, в панике пятясь назад от тел. – Где они теперь? Что с ними сделали в этом месте?

Я не знал никаких умных слов про души. Я видел перед собой голый, неоспоримый факт. Перед нами лежали куски живого теплого мяса, из которых аккуратно, безболезненно и чисто выкачали всё, что делало их людьми. Вечные немые слуги для этих полей, которые будут спать, пока их живые тела безропотно питают эту чертову благодатную землю своей энергией.

Рай оказался самым страшным хищником из всех возможных. Он не рвет глотку острыми клыками. Он не выпускает кишки когтями. Он ласково, заботливо поит сладкой ледяной водой, досыта кормит медовым хлебом и нежно поет колыбельную, от которой просто физически невозможно проснуться.

Я опустился на колени возле крепкого номера тридцать один. Взял его болтающийся номерок. Холодная жестянка обжигала пальцы могильным холодом.

Я не смогу их разбудить. Я это знал абсолютно точно, всем своим нутром. Бей их, режь на куски ножом, ори прямо в ухо – они никогда не встанут. Они добровольно продали свой страх за сытое тепло. И проиграли абсолютно всё.

Я порылся в кармане и достал из обгоревшей куртки огрызок черного угля. Нашел кусок светлого пористого камня, застрявший в глубоком протекторе моего ботинка. Тщательно, дочиста стер с него налипшую грязь.

Я крупно переписал цифру. «31». Потом шагнул к спящей девочке. Вывел «48». Вернулся к первому тощему пацану. Написал «112».

– Что ты сейчас делаешь? – испуганно спросила Ариана. Ее тонкий голос срывался на визгливую истерику.

– Переписываю, – хмуро ответил я, не поднимая глаз. – Кто-то должен помнить, что они здесь сгнили в этом чертовом уюте. Я буду помнить.

Я вытащил широкий кожаный ремень. Стал с силой вписывать выбитые номера на его внутреннюю потертую сторону. Жестко царапал углем по старой коже. Двадцать четыре разных номера. Двадцать четыре пустых, брошенных сосуда. Двадцать четыре несбывшихся надежды на возвращение домой.

Цифры ложились кривыми, неровными, скачущими рядами. Страшная математика смерти.

Закончив, я аккуратно спрятал огрызок угля обратно в карман. Брезгливо вытер перепачканные ладони о штаны.

Воздух в медовой лощине внезапно показался мне невыносимо, удушающе густым, как кисель. Приторно-сладкий аромат лез глубоко в легкие, забивал собой все мысли. Глаза снова непреодолимо слипались, веки тяжелели. Мой собственный разум, уже изрядно отравленный этим проклятым местом, отчаянно и ласково шептал изнутри: «Ты очень устал, Марк. Ты записал их всех. Ты молодец. Теперь просто ляг рядом. Трава такая мягкая и прохладная. Никто тебя не осудит. Всего пять минут сна, и пойдем дальше. Ты заслужил немного покоя».

Я сильно покачнулся. Колени предательски, безвольно подогнулись. Я тяжело рухнул на одно колено, выставив руку. Зеленая трава нежно обняла мою ногу, ласково и настойчиво маня вниз, к земле.

Рядом, полностью лишившись сил, осела Ариана. Ее красивые глаза медленно закрывались.

– Марк… я так хочу спать… – невнятно, заплетающимся языком пробормотала она, бессильно роняя голову на грудь.

Смертельная ловушка беззвучно захлопывалась над нашими головами. Невидимый хозяин этого места совершенно не нуждался в открытой, честной драке. Он гениально, безжалостно использовал наше собственное, накопленное днями чудовищное истощение. Уют давил на сознание многотонной могильной плитой.

Я судорожно достал свой нож. Тусклое зазубренное лезвие зловеще блеснуло в золотистом фальшивом свете.

Я, ни секунды не раздумывая, с силой полоснул себя по левому предплечью. Неглубоко, чтобы не задеть вены, но щедро.

Острая, жгучая, пульсирующая настоящая боль мгновенно прострелила нервы. Я злобно, по-звериному зашипел. Темная, горячая кровь выступила на коже крупными каплями. Боль сработала безотказно, как ведро ледяной воды, вылитое на голову крепко спящего. Ядовитый, сладкий дурман с неохотой отступил назад.

– Ариана, быстро встать! – дико, во весь голос рявкнул я. Грубо схватил ее за хрупкое плечо, встряхнул с такой неистовой силой, что у нее громко лязгнули зубы. – Спать нельзя! Ты слышишь меня?! Уснешь сейчас – станешь таким же куском мяса, как они!

Она резко распахнула глаза, испуганно, затравленно заморгала, отчаянно пытаясь сфокусировать на мне мутный взгляд.

Я резко повернулся в сторону Сандры. Слепая воительница стояла абсолютно прямо, как изваяние. Она даже не шаталась. Ее красивое лицо было смертельно бледным, челюсти плотно, до скрежета сжаты. Она боролась с накатывающим дурманом иначе. Держалась на одной лишь своей железной, нечеловеческой дисциплине.

Она медленно повернула голову. Точно чуяла затаившееся враждебное пространство вокруг.

– Марк, – ее сухой, надтреснутый голос прозвучал неестественно громко и резко в этой тягучей, приторно-сладкой тишине поля.

– Что? – я тяжело, загнанно дышал, крепко прижимая пальцы к кровоточащему порезу, чтобы не дать боли уйти.

– Прислушайся. Внимательно.

Я непонимающе, раздраженно нахмурился.

– Я слышу этот ручей. И теплый ветер шумит в колосьях. Больше ничего.

Сандра медленно, напряженно покачала головой. Ее незрячие глаза смотрели куда-то далеко в непроглядную, золотую глубину леса.

– Нет. Послушай внимательно, чего здесь нет.

Я послушно замер на месте. Перестал глубоко дышать. Напряг слух до самого предела, отсекая гудящий шум собственной крови в ушах.

Мягкий шелест гигантских стеблей. Мерное, успокаивающее журчание воды. И все.

Ни стрекота вездесущих ночных насекомых. Ни писка суетливых грызунов. Ни малейшего шороха мелких птиц в густой траве. Ни единого всплеска рыбы в озере.

– Здесь не слышно ни одной живой твари, – тихо, но очень отчетливо произнесла Сандра, чеканя каждое слово. – Совсем. Ни одной.

Эта простая мысль ударила по барабанным перепонкам больнее любого грома. Абсолютная, звенящая, стерильная мертвая пустота вокруг нас.

Полное отсутствие любой явной угрозы пугало до мелкой дрожи в коленях. Если в этом сытом, идеальном раю нет ни одного крошечного живого существа, кроме нас троих и этих спящих лоденских кусков мяса… Значит, безжалостный хозяин этого места не терпит никаких, даже самых мелких соседей на своей делянке. И он где-то очень рядом. Невидимый. Внимательно наблюдающий за нами.

Терпеливо ждущий момента, когда мы, наконец, сломаемся, сдадимся и навсегда закроем глаза.

Глава 31. Морок

Впервые с той первой ночи на чёрном песке у меня ничего не болело.

Вообще ничего. Нигде.

Я лежал на спине, раскинув руки в густой тёплой траве, и проверял собственное тело, как проверяют чужой, случайно найденный в грязи кошелёк. Не веря удаче. Ожидая немедленного подвоха или глухого удара сапогом по рёбрам за то, что посмел поднять чужое.

Правое предплечье. Там, где тварь в доме-храме разделала мне мясо до самой кости своей бритвенной лапой. Ещё вчера – или когда это было? время тут сдохло и воняло – рука горела так, словно в неё зашили горсть битого стекла. Сейчас я медленно, по миллиметру, сгибал и разгибал локоть. Ни единого прострела. Никакой пульсации. Мясо двигалось гладко, словно смазанное чужим жиром.

Левая кисть. Рваная, искалеченная с той самой ночи у порога дома-храма. Она не дёргала.

Рёбра. Под левым соском у меня треснула кость, когда меня приложило под клешнёй матки. Каждый вдох последние дни был похож на то, как если бы мне в грудь медленно вколачивали ржавый гвоздь. А выдох – как будто этот гвоздь проворачивали пассатижами. Я набрал полную грудь воздуха. Задержал. Выдохнул. Лёгкие раскрылись широко и свободно, кости не скрипнули, боль даже не шевельнулась в своём тёмном углу.

Я скосил глаза на правое запястье. Там был свежий порез. Я сам всадил себе лезвие во вчерашней горячке, чтобы не уснуть. И теперь на этом месте виднелась только тонкая, чистая розовая плёнка. Ленивая и аккуратная, как шрам у богатой барышни.

Тело было довольно. Тело, сука, мурлыкало, как обожравшийся сметаной кот на солнцепёке. Оно обмякло, растеклось по мягкой земле, требуя только одного: закрыть глаза и лежать.

И вот это пугало меня сильнее любых жёлтых глаз в темноте. Сильнее клацанья жвал. Сильнее криков разрываемых заживо людей.

В приюте нас не учили читать стихи. Зато там вбивали правила выживания так глубоко в подкорку, что они звенели в ушах вместо пульса. И самое короткое, самое верное правило гласило: даровой кусок – это всегда крючок. А ты на нём – наживка. Никто не даёт тебе лишнюю пайку просто так. Если старшие в спальне вдруг подкармливали мелких салом или отдавали кусок сахара, значит, ночью придётся отрабатывать, или завтра отнимут всё разом, с кровью и зубами, и ещё выставят на счёт. Бесплатного куска в моей жизни не случилось ни одного. Ни разу.

А тут вокруг всё было даром.

Воздух, которым легко дышать. Чистая, сладкая вода в озере. Тепло, от которого разжимались сведённые судорогой мышцы. Тишина, в которой не нужно было ловить каждый шорох. И целые, мать их, кости. Целый, мать его, рай. Задаром. Бери, пользуйся, отдыхай, мальчик.

Значит, счёт уже открыт. Журнал развёрнут, чернила макнули, перо скрипит. Я просто пока не видел, на какую сумму меня выставляют. И кто именно будет выбивать долг.

* * *

Я заставил себя сесть. Не рывком – тело отказывалось делать резкие движения, оно стало ленивым и тяжёлым, как взошедшее тесто. Над головой медленно, сонно и тяжело покачивались огромные колосья. Три человеческих роста, не меньше. Они светились изнутри ровным, густым золотом, похожим на печные угли, когда они уже подёрнулись пеплом, но ещё дышат невыносимым жаром. Только тут жара не было. Свет шёл отовсюду и ниоткуда одновременно. В нём не было теней. Он обволакивал, ложился на плечи пуховой шалью, лез в глаза, заставляя веки слипаться от тяжёлой, липкой дрёмы.

Ариана сидела совсем рядом. Она привалилась спиной к толстому, как молодое дерево, стеблю колоса. Ноги вытянуты, руки расслабленно брошены на колени. Грязь с лица она каким-то чудом смыла в озере, и теперь оно пугало меня своей откровенностью. Без корки засохшей крови, без копоти, без серых кругов от недосыпа – это было пугающе молодое, чистое лицо. Лицо домашней девочки, которую где-то очень ждут к ужину в тёплом доме с коврами. В её пальцах, на раскрытой ладони, лежало золотое зерно величиной с хороший мужской кулак. Ариана медленно, с наслаждением жевала его, прикрыв глаза.

– Знаешь, чем у нас пахло на кухне перед зимним праздником? – проговорила она. Голос звучал негромко, тягуче, словно она плыла в сиропе. Глаз она так и не открыла. – Тёплым хлебом. Знаешь, такой, прямо из печи, с хрустящей коркой. И мёдом. Донниковым мёдом. Точь-в-точь так. А я ведь думала… думала, никогда больше…

Она не договорила. Уголки её губ поползли вверх. Она улыбнулась чему-то своему, далёкому, спрятанному за закрытыми веками.

Я смотрел на неё и видел, как из неё уходит хребет. Вытекает в эту мягкую землю. Из неё уходило то единственное, что держало её на ногах все эти проклятые ночи, пока мы бежали, ползли и резали глотки в темноте. Уходила её злость. Та самая тупая, ослиная, злая упёртость породистой девки, на которой она доковыляла живой через всю бурю и бойню. Лощина вынимала из неё эту злость. Вынимала мягко, бережно, по капле, заботливыми руками, и подкладывала взамен тёплое, сонное, сладкое «никогда больше».

– Не расслабляйся, – сказал я.

Слова вывалились изо рта тяжелее, чем я ожидал. Вышло резче, хриплее, как воронье карканье на похоронах. Но я хотя бы услышал свой голос – и он мне не понравился. Он тоже начинал звучать как-то сыто.

– Марк… – Ариана наконец приоткрыла глаза. Огромные, усталые, невыносимо добрые глаза коровы на бойне. – Мы две ночи бежали. Или сколько там. Я не помню. Дай просто посидеть. Тут нечего бояться, ты же сам слышал. Пусто. Тихо.

Вот именно, что пусто. И именно это мне не нравилось так, что зубы сводило.

Я перевёл взгляд.

Сандра стояла. Она была единственной из нас троих, кто так ни разу и не сел с тех пор, как мы сюда свалились. Она стояла у самой кромки воды, опираясь обеими руками на своё копьё. Прямая, тонкая, жёсткая, как воткнутый в землю штык. Её незрячее лицо, обычно бесстрастное, сейчас было напряжено. Она водила им из стороны в сторону, короткими, птичьими движениями. Слушала.

Слепая девочка, которая в этой вечной тьме видела лучше нас, зрячих дураков с глазами навыкате. Сейчас она слушала эту золотую пустоту, и между её бровей залегла глубокая складка.

Я поднялся. Ноги держали, но как-то неуверенно, без привычной пружины. Подошёл к ней.

– Свет поднимать будем? – спросил я негромко. – На всякий случай. Давай поднимем, а? Проверим углы.

– Зачем? – отозвалась Ариана прежде, чем Сандра успела открыть рот. В голосе Сольвей послышалась сонная, почти детская обида. – И так светло. Глазам больно. Я не хочу. Марк, это же больно – поднимать свет. А тут не от кого защищаться. Кого ты тут собрался бить? Колосья?

Я обернулся к ней, и внутри шевельнулся холодок. Не хочу. От девочки, которая ещё вчера жгла себя дотла, которая выжигала собственное нутро, чтобы дать нам пройти через свалку трупоедов. Свет был её единственным оружием, её честным магазином с патронами, и она всегда, до дрожи в пальцах, считала каждый выстрел, понимая, что следующего может не быть. И вдруг – «не хочу». «Незачем».

Лощина дотянулась и до неё. Убедила скинуть броню, потому что тут тепло и не дует.

Я снова посмотрел на Сандру.

– Я тоже не стану звать, – тихо сказала слепая. Голос у неё был ровный, но какой-то сухой, ломкий. – Видение. Я слушала. Долго слушала. Будущего тут нет. Завтрашнего дня нет. Вчерашнего тоже. Только это поле. Оно звучит… никак. Гудит, как пустая бочка. Звать впустую – это лишняя глухота потом. Поберегу слух.

Здраво. Как же всё это было здраво.

Каждый по отдельности был кругом прав, не подкопаешься. Незачем жечь свет в таком невыносимо светлом месте. Незачем рвать чуткий слух там, где мёртвая тишина. Незачем мне самому, своими руками, тянуть мою тьму на это пустое, мирное поле. Мы сидели и складывали оружие. Одно за другим. Сбрасывали щиты, отстёгивали ножи, вынимали патроны. И каждый, сука, раз это выглядело как высшая степень разумной бережливости. Как самое правильное решение.

А потом я поймал себя.

Я понял, что стою посреди открытого места. И даже не оглядываюсь. Годы в приюте, и всё время здесь, в Песках, я жил одним: заходя куда угодно – в камеру, в развалины, в пещеру – я первым делом искал, где темнее. Искал тень. Угол, закуток, провал, где можно слиться со стеной. Там мне дышалось. Тьма была мой угол, моя шкура, моя стихия, моё взятое в долг оружие.

А здесь теней не было вовсе. Золото лилось ровно, заливая каждый дюйм, не оставляя ни единого слепого пятна. И я даже не попытался нашарить хоть клочок темноты под этими гигантскими колосьями. Я просто вышел на свет и встал.

Привычка, которая держала меня живым столько лет, отвалилась, как присохшая, ненужная короста. Отвалилась, упала в траву, а я этого попросту не заметил.

Вот оно. Вот как эта дрянь работает.

Я наконец понял, с чем именно мы тут дерёмся. И от этого понимания стало по-настоящему холодно – ледяно, до дрожи в ливере – прямо посреди этого тёплого, сытого, золотого рая.

Тварь я знаю, как бить. Любую. Тварь нападает снаружи. У твари есть тело, масса, когти, зубы. У неё есть уязвимый шов в хитиновом панцире, глаз, под который можно вогнать резец, сустав, который можно выбить. С тварью всё честно – она хочет жрать тебя, ты хочешь жить. Кто быстрее, тот и прав.

А это место? Оно не нападёт. Ни разу. Никогда. Оно не выпустит когти и не прыгнет со спины. Оно будет сидеть тихо, тепло сиять и ласково ждать, разбирая нас по винтику нашими же собственными руками.

Не хочешь жечь свет? Правильно, милая, не жги, отдохни. Не хочешь слушать темноту? Конечно, дорогая, побереги ушки, тут так тихо. Забыл про тень? Молодец, мальчик, расслабься, здесь никто не тронет.

Полежи. Поешь этого сладкого зерна. Вспомни свою кухню перед праздником, мамины руки, запах чистого белья.

Оно не отнимает силой. Силу можно встретить силой. Оно уговаривает тебя отдать всё самому. С улыбкой и благодарностью.

Самый страшный хищник из всех, что я встречал на чёрном песке, не имел ни клыков, ни ядовитого жала. Он ласково кормил с руки. А потом откусывал тебе голову, пока ты лизал ему пальцы.

* * *

Надо было проверить голову. Срочно.

Я решил пересчитаться. Так делали в приюте, когда становилось совсем худо. Когда в карцере от холода и голода мысли начинали расползаться гнилыми нитками, я садился в угол, обхватывал колени и проговаривал про себя то, что знал твёрдо. Базу. Сколько нас в спальне – девятнадцать. Чей сегодня черёд мыть пол в коридоре – Хромого Сида. Какое правило идёт за каким. Считаешь твёрдое – держишься за реальность. Цифры и правила – это костыли, когда ломаются ноги.

Итак. Первое. Тьма идёт на звук: зашумел – считай, покойник.

Правило второе: сначала цена, потом драка. Не лезь в рубку, пока не понял, чем будешь платить.

Третье – слепни знают мокрое.

Четвёртое…

Я споткнулся.

Словно бежал по ровной дороге и влетел грудью в невидимую стену.

Четвёртое.

Я остановился, глядя перед собой немигающим взглядом. Воздух вдруг стал слишком густым.

Я не помнил четвёртого правила.

Оно только что было здесь. Целое. Чеканное. Выбитое на внутренней стороне черепа. Купленное кровью, моей и чужой, в кромешной темноте. Я его знал лучше, чем то, как выглядит моё лицо, потому что зеркал у меня давно не было, а правило спасало жизнь вчера.

И вот его не стало.

На том месте, где оно лежало в моей башке, была тёплая, пушистая золотая вата. Я потянулся за ним мыслью, как тянутся языком к свежей лунке от только что выбитого в драке зуба. Язык тычется в пустоту, скользит по гладкой десне, не веря, что там больше ничего нет.

Я нашарил пустую лунку.

Пот выступил у меня вдоль хребта. Холодный, гадкий, липкий пот мертвеца. Мелкая дрожь ударила по ногам, поднялась к животу. Руки сами, помимо моей воли, сжались в кулаки. Да так крепко, что грязные обломанные ногти с хрустом влезли в ладони, прорывая кожу.

Хорошо. Боль – это хорошо. Кровь на ладони – это отлично. За боль держись, Марк.

Не тварь подкралась из-за камня. Не кончилась вода, не сел в потёмках свет. Беда была хуже. Из меня самого вынимали меня самого. По куску. По слову. По мысли. Бесшумно, под дурманом. И подкладывали взамен эту липкую сладкую дрёму. И я уходил из себя, радостно улыбаясь, даже не заметив ухода.