Текст книги "Воины сновидений 1 (СИ)"

Автор книги: Алекс Эвейкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 68 страниц)

Я посмотрел ещё раз. Провел грязным, огрубевшим пальцем по холодному, равнодушному камню. Резьба была невероятно древняя, выветренная веками беспощадных пыльных бурь, но уверенная, твёрдая рука безвестного мастера жила в нём до сих пор. Каждое крошечное каменное пёрышко на крыльях уродливых птиц лежало отдельно, каждая складка на одеждах была проработана с пугающей дотошностью.

– Красиво, – нехотя, сцепив зубы, признал я очевидное. – В городском храме в Лодене я бы такое, наверное, понял и даже оценил. Снял бы шапку в знак уважения, если б она у меня была. Только здесь всё работает строго наоборот.

– Что значит наоборот?

– В храме красота устроена так, что она зовёт тебя зайти внутрь. Приманивает светом, золотом, яркими витражами, обещает покой. А эта… эта резьба буквально кричит в голос: иди мимо. Проваливай подобру-поздорову. Не останавливайся. А если задержишься – мы немедленно взвесим твою никчёмную жизнь и обязательно найдём её слишком лёгкой.

Сандра медленно, с пониманием кивнула, переваривая услышанное. Лицо у неё стало совершенно непроницаемым, как эта самая стена. Похоже, я сказал что-то очень дельное и исключительно правильное для этих гиблых мест, потому что мы без лишних споров пошли мимо. Тихо, предельно осторожно, шаг в шаг. Я напряжённо выбирал глазами разведанную узкую полоску ровного камня вдоль самых стен, стараясь не наступать на предательские глубокие трещины и острые сколы.

Но один раз мы всё-таки зашли внутрь. Чёртова жадность уверенно пересилила липкий страх.

Не в гробницу, коих тут, судя по густому, бьющему в нос запаху многовековой пыли и затхлости, хватало с избытком на каждой улице. В старую лавку. На углу второй улицы, пересекающей нашу под прямым углом, крыша низкого, приземистого каменного здания полностью обвалилась внутрь. И в этом зубчатом проломе, в косом, танцующем от пыли столбе густого серого света, я чётко увидел пустые полки. Дерево давно сгнило, рассыпалось в труху, полки были вырублены прямо в толще камня.

А на полках стояла посуда. Настоящая. Целая.

Бывшая горшечная лавка. Или тайный склад местного торговца, или жадная кладовая прижимистого богатого хозяина – теперь это было совершенно неважно. Бесконечно важно было то, что на средней полке, на расстоянии ровно трёх моих коротких, выверенных шагов от стёртого ногами тысячелетий порога, стоял горшок. Небольшой, изящно пузатый, с двумя крепкими, надёжными ушками по бокам. Обливной, с остатками тёмной запекшейся глазури, тускло блестящий в гнетущем полумраке, и, мать его за ногу, абсолютно целёхонький. Ни единой трещины.

Тара. Та самая бесценная, недосягаемая тара под воду, которой нам так отчаянно, до кровавых мозолей не хватало для выживания. Глотков на тридцать полновесных, если прикинуть на мой изрядно намётанный глаз. Тридцать глотков – это два лишних дня жизни. Это разница между тем, чтобы просто лечь в песок и умереть, и тем, чтобы дойти до врат.

Я остановился как вкопанный, крепко удержав Сандру за локоть, чтобы она по инерции не вылетела вперёд.

– Три шага внутрь, – сухо и по-военному доложил я ей шёпотом, не смея свести жадных глаз с находки. – Полки освещены из пролома на крыше. Чётко вижу горшок. Дальше полок – глухая, плотная, как кисель, темнота. Что там прячется во мраке, не вижу. И эту темноту мы, разумеется, не трогаем.

– Пол? – тут же, без лишних эмоций спросила она по-деловому, моментально включаясь в рабочую задачу.

Я осторожно, стараясь не звенеть, порылся в кармане жёстких штанов, достал один из припасённых острых черепков и лёгким, выверенным броском кинул его через порог. Упал. Пол отозвался глухо, тяжело, по-глиняному. Никакого гулкого, зловещего эха пустоты или сухого деревянного треска хитроумной ловушки. Черепок прокатился по наносу мелкого песка к основанию полки и успокоился.

Никто оттуда с воем не выскочил на звук. Никто невидимый его не подобрал и не швырнул обратно мне в голову. Уже чертовски неплохой знак.

– Цел. Твёрдый. Без подвохов.

– Тогда иди, – сказала Сандра, разжимая пальцы и отпуская мой потный локоть. – Я считаю твои шаги. На третьем чужом звуке, даже если это будет просто невинный шорох осыпавшейся с потолка пыли – бросай всё к чертям собачьим и пулей назад. Не геройствуй. Герои долго не живут.

Три шага туда вышли значительно длиннее приличного. Я тянул ноги так медленно, будто шёл по тонкому весеннему льду над глубоким, чёрным омутом. Воздух внутри древней лавки был застоявшийся, спёртый, тяжёлый, пах старой, пересушенной веками глиной и чем-то неуловимо, тревожно кислым.

Горшок я снимал со средней полки максимально бережно, словно это был хрустальный младенец. Двумя руками, на дрожащих, вытянутых мышцах, стараясь не скрипеть суставами и не сбить случайно соседние пыльные черепки. Он оказался неожиданно тяжёлым, основательным куском работы. Добрая, толстая, на совесть обожжённая глина. Как только я перенёс его немалый вес на свои уставшие руки, треснувшие рёбра на правом подъёме взвыли дурным, пронзительным, режущим голосом. Острая, пульсирующая вспышка белой боли ударила прямо под туго перетянутую лопатку. Вдох пришлось судорожно, со слезами глотать по мелким частям, страшно морщась, чтобы не застонать в голос и не выдать нас темноте.

Я бережно прижал холодный, гладкий горшок к груди, как родного брата. На втором шаге обратно, когда спасительный серый свет открытого порога был уже совсем рядом, ветхий ремень хитинового лотка с провизией предательски сполз с моего правого плеча и с размаху тяжело повис на сгибе локтя, дёрнув спину. Равновесие немедленно пошло к чертям собачьим. Я замер, балансируя на одной ноге, как нелепый цирковой акробат. Намертво прижал тяжёлый горшок острым подбородком к ключице, скосил глаза вниз, рискуя свернуть шею, и медленно, миллиметр за долгим миллиметром, подтянул ремень локтем вверх, стискивая зубы с такой яростью, что невыносимо заболели корни челюстей.

И только убедившись, что груз снова надёжно закреплён, сделал победный третий шаг, благополучно выйдя на улицу к ждущей Сандре.

Густая, липкая темнота за полками лавки так ни разу и не шевельнулась. Может, там никого и не было. А может, оно просто крепко спало после сытного обеда. Я не стал это проверять. С некоторых пор я искренне, всем своим израненным сердцем горжусь своим растущим списком вопросов, которые я благоразумно не стал выяснять. Здоровее буду. Мёртвые герои воду из горшков не пьют.

Горшок торжественно, со всеми почестями переехал в лоток за моей ноющей спиной. Пришлось основательно, с матерком повозиться, увязывая его жёстким ремнём так, чтобы он сидел намертво, как влитой, и не брякал о кости хитинового лотка при ходьбе. Плюс тридцать глотков тары к активам нашего сомнительного спасательного предприятия. Тёмной зияющей лавке я вежливо, с искренней благодарностью кивнул с порога – спасибо, мол, хозяин, за неслыханную щедрость, заходите к нам в Лоден, мы обязательно проставимся, – и мы пошли дальше по узкой, зажатой глухими стенами улице.

Шёпот начался не сразу. Мёртвый город дал нам перевести сбитый дух и расслабиться ровно на два коротких квартала от разграбленной лавки.

Первой его взяла Сандра – кто бы, собственно, сомневался в её ушах. Она вдруг резко, до болезненного, долго не сходящего синяка, сжала мой локоть ледяными пальцами. Я замер на полушаге, с силой вколотив каблук ботинка в камень, чтобы удержать вес и не повалиться вперёд. Наука постоянной, ежесекундной работы со слепым напарником давно въелась в кровь: мы понимали друг друга без малейших лишних слов.

Она стояла, вытянувшись в звонкую струну, напряжённая как тугая тетива арбалета, чуть повернув голову левым ухом к исписанной резьбой стене.

– Рты, – сказала она еле слышно, одними побелевшими губами. Пальцы у неё на моём предплечье стали твёрдыми и холодными как сталь. – Много ртов. Шепчут.

– Где? – выдохнул я так тихо, что сам себя едва услышал за стуком собственной крови в ушах.

– Везде. Вокруг нас. За этими чёрными стенами. Глубоко под землёй. – Она медленно, очень медленно, чтобы не спугнуть источник, повела головой по дуге, методично прочёсывая феноменальным слухом каждый камень. – Далеко. Слов нет… Точнее, они есть. Но я совершенно не понимаю их языка. Марк… они без дыхания. Они просто шепчут и не дышат. Ни единого вдоха в промежутках.

У меня мгновенно свело пустой живот ледяной, болезненной судорогой. Голос без дыхания – это, пожалуй, было хуже всего, что я тут успел повидать, включая ту кошмарную хрень с пыльным подолом у костра. Звук физиологически делается из дыхания. Воздух из человеческих лёгких с силой бьёт по связкам, я своё честно отпел в приютском хоре за двойную порцию жидкой каши, мне можно верить. Шёпот без дыхания – это проклятый звук, который формируется из чего-то совершенно другого. Из другой, неправильной физики.

Потом этот нарастающий шёпот услышал и я.

Он не пришёл издалека, не подступил шумящей волной. Он просто в один жуткий миг оказался прямо здесь, густо растворённый в самом воздухе вокруг нас, проникающий глубоко под кожу, минуя барабанные перепонки.

Ш-ш-ша… Са-а-а… Ха-а-а…

Без чёткого направления. Без единого видимого источника. Со всех сторон сразу, по чуть-чуть, как монотонно моросящий ледяной дождь. Шептали огромные, пористые блоки древних стен. Или то невидимое, что тысячелетиями упорно пряталось за этими стенами. Или то, что лежало глубоко под ними, навечно вмурованное в фундамент.

Но вот что по-настоящему заставило меня обильно вспотеть на местном пронизывающем холоде: у этого неживого звука был ритм. Шёпот шелестел не вразнобой, как случайный ветер в сухих листьях. Он перекликался.

Одна сторона узкой, тёмной улицы тяжело, с расстановкой выдыхала: «ш-ша». Другая сторона, выждав ровную, чётко отмеренную паузу, отвечала: «са-а». Третья, где-то далеко впереди во мраке, монотонно подхватывала: «ха-а». Точно так же, один в один, перекликалась наша беспризорная партия в грязном товарном эшелоне, вагон за вагоном, когда старшие надзиратели с фонарями проверяли нас по спискам, равнодушно вычёркивая сдохших в пути. Только здесь шла своя, древняя, нечеловеческая перекличка. Тягучая, бесконечно мёртвая. Которая методично длится тысячу лет, без единого вдоха, по длинному списку, который давно уже некому читать.

– Не отвечать, – жарко, отчаянно шепнула Сандра мне в самое плечо, обдав шею дрожью. – Что бы ни услышал – молчи как убитый и не смей отвечать. Эта перекличка не наша. Мы в ней не значимся.

Я и не собирался вступать в светские дискуссии с древней кирпичной кладкой. Но через полсотни мучительно медленных, крадущихся шагов спина у меня заледенела так, что жёсткой судорогой свело лопатки. Эта проклятая перекличка ловко подобрала моё собственное слово.

Я крайне неудачно оступился на мелком каменном ломе, острая, режущая боль в переломанных рёбрах мгновенно стрельнула в грудь, и я выдохнул сквозь стиснутые до скрипа зубы – зло, коротко, не сдержавшись от муки: «тише ты». Через три долгих, мучительных вдоха глухая стена слева с готовностью, словно только этого и ждала все эти века, радостно прошелестела:

ш-ше… ты-ы…

И плавно, бережно, как драгоценность, понесла это дальше по эстафете. Из серого камня в чёрный камень. Пробуя моё случайно брошенное в сердцах слово на вкус, перекатывая его на несуществующем языке, смакуя, как подозрительный портовый скупщик пробует фальшивую медную монету на зуб.

Больше мы не разговаривали. Совсем. Ни единого шороха. Общались только короткими щелчками ногтей, осторожными жестами, силой нажима руки на локте. Сандра один раз хотела что-то сказать, уже приоткрыла бледные, потрескавшиеся губы, но с силой, до металлического привкуса крови прикусила губу и просто глухо стукнула меня костяшками пальцев по запястью вместо слов. Этот мёртвый, опустевший город нас внимательно слушал – теперь я знал это наверняка, собственными ушами убедился, – и всё, что он слышал, он безвозвратно забирал себе в коллекцию.

Сандра по дороге провела быстрый, невероятно рискованный опыт – абсолютно молча, одними только резкими, рваными остановками. Мы мгновенно замирали, сливаясь с серым фоном, превращаясь в недышащие каменные статуи, на полсотни долгих, отмеренных вдохов. И шелест вокруг нас постепенно редел. Расползался по глубоким щелям, терял к нам свой фокусный хищный интерес. Но стоило нам сделать новый осторожный десяток шагов, чуть шаркая тяжёлыми подошвами – он немедленно стягивался снова. Плотнел, клубился живым, осязаемым туманом ближе к нашим пяткам и скрипящим кожаным ремням.

На третьей такой вынужденной остановке Сандра выстучала мне на запястье, медленно, с силой вдавливая короткие ногти в кожу: он идёт на звук. Всё живое и неживое здесь ходит на звук.

Тьма всегда ходит на звук. Моё первое, с таким трудом выстраданное правило, заработанное кровью на встрече с тварью-утюгом у костра, прекрасно годилось и для этого бездыханного, пыльного шёпота. Похоже, моё скромное первое правило оказалось гораздо крупнее, чем просто полезный совет на ночь: это был фундаментальный закон здешней вывернутой наизнанку природы. Жаль, нельзя запатентовать у нотариуса и продавать наивным новичкам за золотые кроны перед выходом во врата.

* * *

Двор семи входов встал поперёк нашей дороги так, как встаёт тучный, наглый, уверенный в своей безнаказанности писарь поперёк очереди за пайком: обойти в принципе можно, но выйдет себе втрое дороже, времени потеряешь уйму, и оба это прекрасно знают с первой секунды конфликта.

Узкая, мрачная улица, по которой мы так долго и мучительно крались, впадала прямо в него. И вытекала с другой стороны – я чётко, как на ладони, видел прямоугольный тёмный проём напротив, шагах в сотне от нас.

Сто шагов через абсолютно открытый, ровный круглый двор, простреливаемый со всех сторон. Или бесславно разворачиваться, возвращаться назад на два пройденных в напряжении квартала и бесконечно петлять по боковым узким проулкам, о которых я не знал ровным счётом ничего, кроме того, что в них царит кромешная тьма и, скорее всего, нет выхода.

Я предельно осторожно осмотрел двор из-за угла. По-приютски, одним прищуренным, слезящимся глазом, не высовывая головы дальше линии брови. Двор был идеально круглый, шагов сто в поперечнике, не больше. Тёмные, циклопические базальтовые плиты выметены до голого камня: ни случайной песчинки, ни обломка колонны, ни брошенной обглоданной кости. Я уже примерно представлял, кто или что работает здесь ночным дворником с такой маниакальной тщательностью.

По правильному кругу в монолитных, неприступных стенах зияли ровно семь входов. Высокие, в два полных человеческих роста, массивно обрамлённые сложной, пугающей резьбой. За каждым стояла такая осязаемая, густая и плотная темнота, что унылый серый здешний свет обламывался прямо о высокий каменный порог, не в силах проникнуть внутрь ни на дюйм. Семь чёрных, выверенных геометрических прямоугольников. Семь закрытых, терпеливо ждущих свою порцию ртов.

А над входами, по всей бесконечной дуге стены, шёл один и тот же повторяющийся рельеф: гигантские весы. В человеческий рост размером. С длинным, прямым каменным коромыслом и двумя широкими чашами на цепях. На левой чаше каждых весов одиноко лежало каменное пёрышко – то самое, вырезанное с таким издевательским тщанием, что каждая микроскопическая бородка топорщилась отдельно.

А правая чаша у всех семи огромных весов была безжалостно отбита. Не выветрена от времени, не осыпалась от старости – грубо, с применением тупой звериной силы отбита. Сколы были неровные, рваные, значительно светлее и свежее остальной древней резьбы. Может, сто лет назад, может, тысячу, но кто-то невероятно сильный целенаправленно прошёлся по этому двору с тяжёлым боевым молотом и нарочно, методично сбил у всех семи весов одну и ту же правую чашу. Ту самую, на которую обычно что-то кладут для фатального сравнения.

– Рассказывай, – еле слышно, с нескрываемым напряжением шепнула Сандра мне в спину, обдав жаром.

Я рассказал – сильно нагнувшись к её лицу, в самое ухо, шевеля одними только пересохшими губами, чтобы не выпустить наружу ни капли звука. Она долго переваривала услышанное в тяжёлом молчании. Потом сказала странное и по-настоящему жуткое:

– Михель когда-то давно говорил: старые люди там, в притонах, спьяну рассказывали – они взвешивают. Кого встретят на своём пути, того и взвесят без лишнего спроса. Сердце кладут на чашу против пера. Лёгкое, чистое от крови сердце – проходи с миром. Тяжёлое…

– Что значит – тяжёлое? – по спине, прямо под натёртым ремнём, побежала неприятная, ледяная струйка пота.

– Он не знал. Никто из тех, чьё сердце оказалось тяжёлым, ни разу не возвращался обратно, чтобы об этом рассказать.

– Утешительно до дрожи в коленях, – я мрачно, исподлобья посмотрел на отбитые, изувеченные чаши над чёрными арками. – А если взвешивать тупо не на чем? Куда они собираются класть это чёртово сердце?

– Вот это меня и пугает сейчас больше всего остального, Марк. Весы без второй чаши не остановятся и не уравновесятся никогда. Прощения не будет. Баланса не будет.

Мы снова тяжело, обречённо помолчали. И в этот самый миг где-то в немыслимой, бездонной и холодной глубине одного из чёрных входов – звук шёл не по воздуху, а прямо из-под каменных плит, отдаваясь в истёртые подошвы ботинок – что-то невероятно длинно, сухо, с протяжным хрипом вздохнуло. Словно под городом ворочались гигантские, усталые мехи. Может, это просто осел древний слежавшийся песок в пустотах. Может, нет. Вездесущий, доводящий до бешенства шелестящий шёпот города на этот одинокий вздох мгновенно притих, забился по щелям, как притихает перепуганный насмерть класс при тяжёлых шагах директора с розгами. И эта внезапная, абсолютная, звенящая тишина сказала мне о местной иерархии жутких хищников гораздо больше, чем вся их изощрённая каменная резьба вместе взятая.

– Идём, пока тихо, – быстро шепнула Сандра, чувствительно толкнув меня в спину. – Тише здесь уже не станет.

Во дворе этот проклятый шёпот оказался куда плотнее и тяжелее уличного – он держался над самыми базальтовыми плитами, клубясь у наших щиколоток, как невидимая ледяная вода, готовая захлестнуть с головой. Но рисунок поведения я уже выучил наизусть: на любой наш неосторожный шум он густел и поднимался, на полнейшую тишину – расходился и опадал. Идущие абсолютно тихо имели крохотный, призрачный шанс пройти неотмеченными.

У меня был секундный, трусливый соблазн плюнуть на всё, развернуться, вернуться назад и петлять проулками до посинения, пока не упадём от жажды. Я мысленно подержал этот вариант в трясущихся руках, взвесил и решительно положил обратно: проулки – это слепая, непредсказуемая темнота на полдня блужданий, с плотным, голодным шёпотом, зажимающим тебя по обе стены. Двор – это всего лишь сотня шагов, при относительном свете и с открытым, видимым глазом отходом. Из двух стабильно плохих, дрянных дорог всегда выбирай ту, где тебе хотя бы видно, куда падать и откуда жрать будут – этому меня никто в приюте не учил, до этой простой, выкованной из страха истины я благополучно дозрел сам, прямо здесь, за углом, обнимаясь со стеной.

– Сто шагов, не больше, – шепнул я, готовясь к рывку. – Идём строго по кругу, вдоль изгиба стены, мимо чёрных входов дистанцию держим не ближе пяти шагов. Я иду первым, ты шаг в шаг за мной, рука на моём плече, хватку не ослаблять ни на секунду. На два щелчка пальцами – замри насмерть. Готова?

Сандра молча, без единого возражения кивнула. Лицо у неё было дежурно спокойное, предельно сосредоточенное – то самое профессиональное каменное лицо, которое она всегда надевала на самую сложную работу. Только тонкие пальцы на моём больном плече легли чуть крепче и жёстче обычного, впиваясь в мышцу. Я был ей искренне благодарен за эту минутную слабость: значит, не одному мне здесь было до одури, до судорог в животе не по себе.

Мы шагнули из-за спасительного угла и вошли в открытый двор.

Идти по этому круглому, вымершему плацу было всё равно что идти по чужому, липкому, не отпускающему кошмарному сну – хотя, казалось бы, куда уж дальше в этой проклятой реальности. Толстые, гладкие плиты полностью глушили наш шаг, но семь высоких чёрных входов словно медленно поворачивались нам вслед – физически не двигаясь, но наваливаясь всем своим давящим, чёрным, немигающим вниманием разом.

Возле каждого проклятого входа я панически, сбиваясь, считал дистанцию и жёстко, до миллиметра держал её: пять полных шагов от стёртого порога, ни на дюйм ближе. Из первого зева несло могильным, пробирающим до костей влажным холодом. Из второго – ничем не пахло, оттуда тянуло мёртвой, абсолютной, звенящей пустотой, и это полное отсутствие всего было в разы хуже любого холода. У третьего входа древняя резьба была богаче и сложнее: прямо над аркой, раскинув мощные лапы, лежал исполинский зверь с могучим телом льва. С человеческим круглым лицом, но без единой черты – лицо было грубо стёрто, начисто сбито тяжёлым зубилом, точно так же, как чаши весов над ним. Покорная караульная поза, напряжённые, готовые к прыжку каменные мышцы, даже без глаз и рта. Лечь на пост ему разрешили, а вот перестать жадно слушать темноту – нет. И от этой слепой химеры тянуло ровно тем же гнетущим ужасом, чем от вырезанного глаза с гирей-слезой и от отбитых чаш: было стойкое, тошнотворное ощущение, будто все эти безмолвные каменные стражи с отнятыми, стёртыми лицами – лишь мелкая, ничтожная, рабская родня кому-то по-настоящему большому, древнему и невероятно дальнему. Кому-то, кто сидит в самой глубине, в кромешном мраке, гораздо ближе к изначальному свету, у самого главного выхода, и у кого лицо пока ещё на своём законном, страшном месте.

Наша петляющая спасительная дорога к проёму шла как раз мимо него – прямо под каменной аркой чёрный песок глубоким языком намело на чистые плиты, и по этому шуршащему, предательскому ковру нам выпадало сделать два обязательных шага. Я наметил их заранее, примерившись глазами до рези в веках: два быстрых, широких шага, и снова беззвучный, безопасный твёрдый камень.

Я ровно держал заданный убийственный темп: пять тихих шагов, контролируемая остановка, напряжённое вслушивание, ещё пять шагов. Невидимый, холодный шёпот тёк за нами по пятам, цепляясь за лодыжки, не отставая ни на дюйм, но пока и не приближаясь вплотную.

Половина двора благополучно осталась за мокрой от пота спиной. Вырезанное каменное перо на ближайших весах смотрело своим остриём прямо на меня, и под его мёртвым, оценивающим взглядом я отчего-то живо вспомнил всё самое мелкое, подлое и нехорошее, что успел сделать за свои скудные двенадцать лет жизни – быстро, сжатым, чётким списком, как перед дверью строгой лекарской в приюте. И украденный у младших хлеб, и жестокие драки в кровь. Хороший, качественный двор. Исключительно воспитательный.

Две трети пути пройдено. Квадратный тёмный проём, в который нам предстояло выскочить и наконец-то выдохнуть, рос на глазах с каждым шагом, и я уже почти позволил себе расслабить сведённые судорогой, ноющие плечи…

Нет. Ничего я себе не позволил. Я даже в самых смелых мыслях не стал формировать опасное слово «получается» – короткая жизнь в областях уже доходчиво научила меня, чем обычно кончается такой дешёвый, необоснованный оптимизм.

Рука Сандры неожиданно исчезла с моего правого плеча.

Вот так просто, обыденно: секунду назад была успокаивающая тяжесть её цепких, знакомых пальцев – и вдруг её нет. Без испуганного вскрика, без судорожного рывка ткани, без единого глухого звука падающего на камень тела. Просто пугающая пустота.

Я крутнулся на месте, инстинктивно выставляя тяжёлое копьё наперевес для отражения удара. Сломанные рёбра дёрнуло тупой, ослепляющей вспышкой боли, ремень перекошенного хитинового лотка окончательно съехал на сгиб локтя, лишая манёвра.

Сандра стояла ровно в трёх шагах позади меня. Она молча, без предупреждения отстала, нарушив строгий строй, а я даже не услышал смены её лёгкого шага, и это было первое из абсолютно невозможного в этот бесконечный день: она не отстаёт от ведущего никогда. Стояла она абсолютно неподвижно, неестественно выпрямившись в тугую струну, руки безвольно опущены вдоль бёдер, бледное лицо чуть приподнято вверх, словно навстречу дождю.

Глаза у неё были распахнуты. Широко, страшно, до самого анатомического предела. Серые, жутко неподвижные, абсолютно слепые с рождения глаза – теперь осмысленно смотрели.

Они смотрели не на меня. Сквозь этот пыльный двор, сквозь монолитные, исписанные резьбой базальтовые стены, сквозь весь этот тягучий, тысячелетний мёртвый сон – куда-то туда, далеко за видимую грань камня, где прямо сейчас, в этот самый момент находилось что-то, видимое и кристально понятное только ей одной.

Я резко щёлкнул пальцами прямо у своего бедра. Раз. Два – армейская команда «замри», хотя куда уж больше ей было замирать, она и так казалась соляной статуей.

Она не отозвалась ни единым мускулом, не моргнула. Сандра, которая в обычный день легко слышала, как перекатывается сухая песчинка на скате далёкой гряды, не услышала моего резкого, хлёсткого щелчка всего в трёх шагах от её застывшего лица.

Губы её начали мелко, лихорадочно шевелиться – абсолютно беззвучно, неимоверно быстро, будто она считывала с невидимого, быстро горящего листа текст, который ни в коем случае, под страхом смерти нельзя было останавливаться читать ни на секунду. А бездыханный, ледяной шёпот огромного пустого двора, безошибочно почуяв сбой ритма, мгновенно стягивался к нам со всех сторон. Он клубился, плотнел, поднимаясь уже до колен, и мне очень, до тошнотворной одури не нравилось, как именно он плотнел – заинтересованно. Хищно. Голодно предвкушающе.

Я бросился к ней, забыв про тишину и осторожность, и жёстко, до кровавых синяков взял её за худые плечи.

Под моими потными, грязными ладонями её всю трясло – мелко, страшно, часто, трясло где-то глубоко изнутри, от самых костей, словно в приступе жестокой лихорадки. Сильно встряхнуть её, чтобы привести в чувство, я не смел, окликнуть по имени – тем более: мы всё ещё стояли как две идеальные мишени посреди двора семи открытых, ждущих ртов, где каждое неосторожное слово навсегда уходило в чужую проклятую коллекцию. Моя единственная напарница, мои главные, безошибочные уши, была сейчас где-то бесконечно далеко, не здесь – а шелестящий шёпот неумолимо подбирался к нашему горлу слой за слоем.

Слепая девочка, которая не видела ничего и никогда в своей короткой жизни, стояла посреди двора семи мёртвых входов и смотрела во все глаза.

И то огромное, тёмное и страшное, что она там видела, я бы не пожелал увидеть никому на этом свете.