Текст книги "Воины сновидений 1 (СИ)"

Автор книги: Алекс Эвейкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 68 страниц)

– Отпусти, – вырвалось из ее напряженного, намертво сведенного судорогой горла.

Это был не ее голос. Абсолютно чужой. Сухой, мертвый, безжизненный скрип трущихся друг о друга тяжелых гранитных плит.

– Ты убьешь себя! – заорал я прямо ей в перепачканное лицо, отчаянно пытаясь поймать ее пустой, расфокусированный стеклянный взгляд. – Отдача порвет тебя на куски! Ты физически не выдержишь этот вес!

Я слишком хорошо, в мельчайших тошнотворных деталях помнил, чем она платила за обычные, спонтанные приходы. Густая темная кровь хлестала из носа, мигрени были такими жуткими, что она долгими часами каталась по грязному полу, воя в голос от боли и слезно умоляя вышибить ей мозги камнем, ее рвало одной зеленой желчью до полного мышечного истощения. Если она сейчас попытается напролом пробить глухой барьер будущего силой своей слабой воли, цена будет в десятки, сотни раз страшнее. Она собиралась добровольно пропустить через свое хрупкое человеческое тело грозу невиданной мощи.

– Мы и так сдохнем, – она резко рванулась в сторону. Ее тело было твердым, как натянутый корабельный канат. Она легко сбросила мои цепкие руки одним коротким движением плеча с невероятной, звериной для ее истощенного состояния силой, словно я весил не больше пустой корзины. В ее мутном взгляде на долю секунды блеснула ледяная, абсолютно безжалостная ясность понимания. – Выхода нет, Марк. Воды нет. Мы не доживем даже до утренних сумерек.

Я открыл пересохший рот, чтобы возразить, крикнуть ей, что я что-нибудь обязательно придумаю, и тут же с громким стуком закрыл челюсти, так ничего и не сказав. Сказать было совершенно нечего. Я знал эту горькую правду, Ариана знала это, она знала это лучше всех. Мы сидели в наглухо замурованном каменном склепе, и наше время стремительно кончалось вместе с жалким остатком пригодного для дыхания воздуха.

– Я должна увидеть, – прошептала Сандра, и ее чужой голос дрогнул, сорвавшись на болезненный сухой хрип. – Вырвать нам путь. Иначе всё. Конец.

Ариана медленно, шаркая стертыми коленями по пыли, подползла ближе. Ее угасающий, истерично пульсирующий свет дрожал, тревожно выхватывая из густого, душного мрака наши перепачканные серой пылью и запекшейся кровью лица.

– Не надо… пожалуйста… – тихо, умоляюще попросила она, с отчаянной надеждой протягивая к Сандре дрожащую бледную руку.

Но Сандра нас уже совершенно не слышала. Она снова вцепилась побелевшими, сведенными страшной судорогой пальцами в виски, сжала челюсти до отвратительного громкого скрежета зубов и крепко, до синевы кожи зажмурила глаза.

Начался ад. Настоящий, воплощенный во плоти.

Здесь не было никакого красивого мистического свечения, пафосных словесных заклинаний или тайных величественных знаков, как в дешевых балаганных сказках. Только голая, грязная, беспощадная физиология. Агония слабого, истощенного человеческого тела, которое отчаянно пытается проглотить огромный кусок острого камня, неминуемо рвущий глотку на ленты.

Сандра резко запрокинула голову назад. Ее позвоночник выгнулся жуткой неестественной дугой. Я испугался, что она прямо сейчас сломает себе спину пополам, я отчетливо услышал сухой, тошнотворный хруст перегруженных позвонков. Из ее пересохшего горла вырвался даже не крик – она физически не могла набрать воздуха для крика – а жуткий, захлебывающийся, горловой булькающий хрип умирающего.

– Держи ее! – рявкнул я Ариане, бросаясь на бьющуюся в диких конвульсиях Сандру всем своим тяжелым весом.

Ее тело было твердым, как неподатливая гранитная плита. Под тонкой, блестящей от выступившего холодного пота кожей бешено, хаотично перекатывались тугие узлы мышц. Ее мотало из стороны в сторону, с силой бросало об каменный пол, словно в нее без остановки била грозовая молния. Мы с Арианой навалились вдвоем, изо всех оставшихся сил отчаянно пытаясь прижать ее к земле, придавить, не дать ей просто в кровавое мясо разбить затылок об острые выступы породы, торчащие из шершавых стен норы.

Свет Арианы истерично замигал, как разбитый уличный фонарь на ветру, точно в такт жестоким конвульсиям Сандры. Яркая короткая вспышка – искаженное дикой, нечеловеческой мукой лицо, оскаленные в немом крике зубы, розовая от крови пена на растрескавшихся губах. Темнота. Снова слепящая вспышка – страшно закатившиеся под веки глаза, сплошные белки в густой красной сетке лопнувших капилляров. Темнота.

Воздух в нашей норе мгновенно стал невероятно плотным и тяжелым, как расплавленный свинец. Уши больно заложило. Стало абсолютно нечем дышать. Неведомая, чудовищная тяжесть, которую она тащила на себя из ткани неслучившегося, жадно вытесняла из тесного укрытия жалкие остатки кислорода, ложилась на наши плечи неподъемным, раздавливающим кости прессом.

– Сандра, пусти! Хватит! Брось это! – истошно орал я, брызгая слюной ей в лицо, но сам себя почти не слышал из-за чудовищного рева бури снаружи и нарастающего тяжелого гула собственной густой крови в ушах.

Из ее левой ноздри тяжелыми толчками, точно в такт биению измученного сердца, пошла густая, почти черная кровь. Не просто потекла – ударила тугой пульсирующей струей, заливая все вокруг. За ней, секундой позже, прорвало и правую. Кровь обильно заливала потрескавшиеся губы, стекала на бледный подбородок, капала крупными горячими каплями на воротник грязной куртки, насквозь пропитывая грубую ткань. Но это была сущая мелочь. Привычная, вполне ожидаемая нами плата за легкое касание к изнанке мира.

Хуже было другое. Намного, безмерно хуже.

Кровь пошла из ушей.

Две тонкие, яркие, пульсирующие алые струйки проложили кривые красные дорожки по ее бледной, вытянутой от чудовищного напряжения шее. Ее идеальный, сверхчеловеческий слух. Ее главный рабочий инструмент, внутренний компас, которым она спасала наши никчемные жизни десятки раз, уверенно выводя из таких передряг, где бесследно гибли целые вооруженные до зубов отряды. Она добровольно выжигала его прямо на наших глазах. Перегружала тончайшие нервы, сжигала мосты восприятия, отчаянно пытаясь услышать то, что еще не родилось в реальности, то, чего еще не существует в природе. Расплата за такое наглое, дерзкое насилие над Сном бралась самым ценным, самым важным, что у нее вообще было. Я с ужасом видел, как ее дар горит без остатка в топке ее собственного безумного упрямства.

Ее тело отчаянно билось в моих крепких руках, с огромной силой выламывая мне пальцы. В тесной каменной норе невыносимо завоняло горячей медью, горелой пылью и чем-то тошнотворно сладковатым – жутким запахом горящей заживо плоти, как будто внутри ее черепа закоротило мощную проводку. Секунды растянулись и медленно тянулись, как густая горячая смола. Я уже напрочь забыл про свою сводящую с ума жажду. Забыл про ревущую бурю, стирающую камни снаружи. Весь мир сжался до этого дрожащего, окровавленного, изломанного судорогой тела, которое с отчаянным упрямством самоубийцы вырывало из пустоты свой проклятый ответ.

А затем всё рухнуло. Затихло в один короткий миг.

Судорога разом, словно невидимый палач обрубил натянутый канат, отпустила ее. Сандра обмякла так резко и неожиданно, что я, не удержав равновесия и веса, едва не упал лицом в жесткую утрамбованную землю. Она стала похожа на брошенную тряпичную куклу, из которой грубо вытащили все поддерживающие стержни. Тяжело, как сырой мешок с костями, она завалилась набок. Я еле успел подхватить ее под мышки, с огромным усилием перетянул на себя, бережно уложив ее мокрую окровавленную голову себе на стертые колени.

Она дышала. С жутким, леденящим душу хриплым присвистом, с тяжелым бульканьем крови где-то глубоко в носоглотке, мелкими, частыми, птичьими глотками, но все-таки дышала. Ее лицо приобрело цвет старого, давно остывшего кострового пепла. Густая темная кровь залила всю шею и верх куртки, обильно пачкая мои руки. Кровь была горячей и липкой. Она пахла так густо, что у меня сильно закружилась голова. Глаза Сандры были плотно, до глубоких складок закрыты.

– Сандра… – я осторожно похлопал ее по ледяной, мокрой от липкого пота щеке. Мои собственные руки ходили ходуном крупной, нервной дрожью. – Эй. Возвращайся. Слышишь? Возвращайся к нам. Давай.

Ариана сидела совсем рядом на коленях, зарывшись чумазым лицом в дрожащие грязные ладони, и беззвучно, страшно тряслась в непрерывных судорожных рыданиях, жадно разевая рот, словно выброшенная на берег рыба. Ее свет сжался до тусклой, едва заметной глазу точки, размером с мелкую монету. В норе стало почти совсем темно, и лишь эта крошечная слабая искра не давала густым теням сожрать нас окончательно.

Сандра с колоссальным, нечеловеческим усилием воли приподняла отяжелевшие синие веки. Ее взгляд был абсолютно мутным, стеклянным и пустым, как выбитые окна в заброшенном доме, как у свежего трупа. Она смотрела прямо сквозь меня, куда-то высоко в свод каменной пещеры, которого даже не было видно во мраке. Ее окровавленные губы едва заметно дрогнули, с видимым усилием пытаясь сложиться в осмысленные слова.

Я низко наклонился к самому ее лицу, почти касаясь ее холодной щеки своей, чтобы не пропустить ни единого звука.

– …не… слышу… – с великим трудом выдохнула она вместе с мелкими розовыми пузырьками кровавой пены на губах.

Ее голос был окончательно мертвым. Никаких привычных сухих интонаций. Сухой шелест опавших листьев под тяжелым сапогом. И эти слова ударили меня сильнее любой отдачи мрака.

Меня с ног до головы обдало ледяным холодом, пробирающим до самых костей, несмотря на невыносимую духоту ямы. Глухота. Она сожгла себе уши. Напрочь. Может быть, это было временно, от дикого болевого шока и чудовищной перегрузки нервной системы. Но в этих областях ничего и никогда не дают в долг, и чудес тут не бывает от слова совсем. За свой наглый взлом реальности она заплатила всем, что делало ее уникальной. Всем, что у нее вообще было. Слух Сандры был нашей единственной картой. Нашим внутренним компасом. А теперь мы слепые и абсолютно глухие в самом центре вечного шторма.

– Марк… – ее ледяные, непослушные пальцы слабо, словно слепые земляные черви, скребнули меня по предплечью, отчаянно пытаясь нащупать опору. – Я… видела. Я смогла.

Я перестал дышать. Сглотнул сухой ком в горле, мгновенно отозвавшийся такой режущей болью, что я невольно поморщился.

– И? Что ты вытащила оттуда? Буря скоро уходит? Нам нужно просто перетерпеть этот дерьмовый шторм?

Она медленно, мучительно долго, словно у нее была сломана шея, покачала головой из стороны в сторону. Липкая кровь с ее спутанных волос влажно размазалась по моим грязным штанам.

– Буря… не кончится. Никогда.

Эти тихие слова ударили меня под дых с силой тяжелого груженого товарного поезда. Хуже, страшнее любой самой жуткой клыкастой твари из темноты, прячущейся за краем слабого света. Не кончится. Значит, нет абсолютно никакого гребаного смысла беречь остатки сил. Нет смысла экономить жалкие хриплые вдохи, растягивать угасающую жизнь на часы. Это не случайный шквал, который нужно просто стиснуть зубы и пересидеть в укрытии. Это локальный, долбаный конец света, и он будет перемалывать эти скалы и эту пустошь, пока не сотрет все сущее в мелкую летучую пыль. И нас вместе с ними.

– Великолепно, – я тяжело откинул голову назад, с глухим стуком ударившись затылком о жесткую шершавую стену норы, и закрыл глаза, позволяя густой темноте наконец-то забрать меня. – Просто великолепно. Значит, мы трупы. Расходимся.

Глава 29. Конец бури

Задыхаться под тушей мертвого льва, сплевывая набивающийся в рот крупный песок – отличный финал для приютского ублюдка. Наверное, именно так и должна заканчиваться любая дершивая сказка про героя, который сунулся за врата без гроша в кармане и надежды на возвращение.

Я отплевался, с трудом разлепил спекшиеся от грязной крови губы и привалился затылком к холодному камню. Замечательно. Просто великолепно. Можно расходиться, жаль только, что наш каменный мешок наглухо заперт, а снаружи на полных оборотах гудит гигантская дробилка.

Низкий, утробный гул прошивал дикую скалу насквозь, отдаваясь дрожью в самых костях. Буря больше не выла тоскливо и надрывно, как делала это первые часы. Теперь она гудела ровно и тяжело, как исполинский мельничный жернов, перемалывающий саму землю в черную муку. В нашу тесную нору, защищенную лишь изломом камня да тяжелой львиной тушей, намертво застрявшей в узком лазе, непрерывным потоком сек жгучий песок. Тьма. Сама черная суть этих проклятых Песков, решившая вдруг устроить стирку и заодно стереть нас в пыль.

Мы сидели впотьмах, скорчившись, тесно прижавшись друг к другу, как три выброшенных на холодные камни слепых котенка. Ждали, пока безжалостный прилив заберет свое. Сверху нависала туша мертвого зверя, из которой ленивыми, жирными каплями постоянно сочилась кровь. Она смердела старой медью, застарелой гнилью, нечистотами и дикой псиной. Капли срывались мне точно на левое плечо. Поначалу я еще дергался, ругался сквозь зубы, пытался оттирать липкий холод грязными пальцами, но с полчаса назад бросил это дурное занятие. Кровь уже запеклась тугой коркой, намертво склеила ткань куртки и превратила ее в дрянной, дурно пахнущий панцирь. Дышать было нечем. Каждый судорожный вдох приходилось вырывать у черной взвеси с настоящим боем. Она скрипела на зубах, забивала ноздри, оседала в гортани колючим, дерущим комом. Если ад и существует, там нет никаких котлов с кипящей смолой и рогатых чертей. Там просто сажают в тесную яму и заставляют глотать сухую землю, пока твои легкие не превратятся в два тяжелых камня.

– Мы не можем просто сидеть и ждать, пока нас засыплет, – голос Арианы предсказуемо дрогнул, но она упрямо вздернула подбородок, отказываясь сдаваться.

В дерганом, слабом отблеске ее «свечки», которую она чудом удерживала между перемазанными сажей ладонями, ее лицо казалось высеченным из камня. Исцарапанного, покрытого мелкими кровоточащими ссадинами, иссеченного пылью камня. Девочка из благородного дома, которую вышвырнули за врата и заставили грызть грязь наравне с отбросами улиц. Свет ложился на ее впалые скулы резкими тенями, проваливал глаза в глубокие черные колодцы. Она держала крошечный огонек из чистого, дурного упрямства своей старой крови. Сжигала свои тающие силы просто для того, чтобы мы не рехнулись в глухой, давящей на уши темноте. Я видел, как мелко и часто трясутся ее худые плечи под изодранной в клочья рубашкой. Ей было страшно до одури. Нам всем было страшно, тут нечего стыдиться. Просто кто-то жмурится и плачет, а кто-то скалится, показывая клыки.

– А у нас огромный выбор? – я зло потер распухшее правое предплечье, стараясь не слишком давить на рваные края.

Рана от зубов десятой шакалицы пульсировала тяжелым, душным жаром в такт моему бешеному сердцу. Тварь вцепилась на совесть, грязные клыки прошили мясо до самой кости, порвав жилы. Теперь рука горела, будто под кожу мне щедро плеснули крутого кипятка. Я чувствовал, как под грязной тряпкой, стягивающей предплечье, постоянно ползет густая, теплая сукровица. Мое сердце било прямо в этот рваный укус. Тук. Еще живой. Тук. Ненадолго.

– Сандра ясно сказала, – я кивнул в сторону слепой. В полумраке этот жест нужен был только мне самому – убедиться, что отяжелевшая шея еще гнется. – Эта буря не кончится. Никогда. Это не тучка набежала, девочка. Это не просто плохая погода, которую можно переждать под густым кустом, пока не просохнет земля. Это Пески решили окончательно свести с нами счеты. И делают они это без всяких сложных затей, тупо давят весом, чтобы размазать нас по скале.

Ариана опустила глаза на свой подрагивающий светлячок. Тень на ее лице дрогнула, превратив тонкие, аристократичные черты в маску изможденной, прожившей сотню лет старухи. Я видел, как до белизны натянулась кожа на костяшках ее пальцев, оберегающих пламя от сквозняка. Нам всем было паршиво, тошней некуда. Просто я предпочитал огрызаться и сыпать желчью, чтобы не завыть дурным голосом, а она сжималась в тугую, звенящую пружину, готовую лопнуть в любой миг.

– В библиотеке моего дома… – она сглотнула пересохшим горлом, и звук вышел такой, будто она с трудом прожевала горсть битого стекла.

Воды у нас не было. Ни единой жалкой капли. Деревянные фляги высохли еще до того, как мы кубарем рухнули в эту щель, спасаясь от наступающей стаи голодных тварей. За глоток тухлой лужи я бы сейчас отдал правую руку, не задумываясь. Все равно от нее теперь мало толку, висит как перебитая плеть.

– Были старые записи, – продолжила она сипло, с трудом выдавливая слова из ободранной глотки. – Старые хроники ходоков, которые уходили за врата и забредали в глубокие области. В самые темные края. Я читала их, когда мне было десять лет.

Она заговорила об этом так ровно и буднично, словно мы сидели в мягких бархатных креслах у жаркого камина с кружкой горячего взвара в руках, а не медленно подыхали в засыпанном песком каменном мешке. Библиотека. Хроники. Ходоки. В моем родном приюте самой толстой книгой был пухлый журнал провинностей, по которому нам исправно выдавали розги и карцер. И читали мы этот талмуд исключительно собственной шкурой. Библиотека… Тяжелые дубовые двери, запах старой бумаги, пчелиного воска и пузатой пыли, танцующей в косых лучах света из высоких окон. Я мог только представлять себе это великолепие по редким, краденым картинкам, которые ходили по рукам на черном рынке. В приюте книг было ровно три: потрепанный устав, тот самый проклятый журнал и растрепанный справочник по шестеренкам, выменянный кем-то на кусок ворованного мяса. Мы не читали сказок на ночь. Мы просто выживали от рассвета до заката. А эта хрупкая девочка сидела на бархате и читала про умирающие сны. Каждому свое место в этой паршивой реальности.

– Самое время для сказок на ночь, – буркнул я, но невольно подался вперед, до боли стиснув зубы от режущей рези в боку. Изображать скуку, когда на тебя в буквальном смысле слова сыпется скала – дурной тон даже для приютского оборванца.

Сандра, сидевшая у противоположной, покрытой влажной испариной стены, тоже чуть повернула голову. Слепая всегда слушала так, словно произнесенные слова имели жесткую форму, вес и шероховатость. Она ловила не смысл наших фраз, а дрожь напряженных связок, сбитый ритм чужого дыхания, сухой шорох пересохших губ. Ее незрячие глаза под тугой, грязной повязкой безошибочно смотрели точно на лицо Арианы.

– Это не сказки. – Ариана подняла на меня тяжелый, выцветший от усталости взгляд. В нем не осталось ни капли былой спеси, ни капли того злого высокомерия, с которым она смотрела на меня в первый день нашего знакомства. Только голая, вымороженная правда человека, который подошел вплотную и заглянул в черную бездну. – Там говорилось про края сновидений. Сон, когда умирает, всегда сохнет с края.

Она замолчала, судорожно втягивая носом пыльный, режущий воздух, заходясь глубоким, беззвучным кашлем. Собиралась с последними силами, чтобы перекричать нарастающий глухой гул снаружи.

– Там, где он сохнет, начинает дуть сухой ветер, – ее голос на секунду прорезал тяжелый рев, звеня, как натянутая до предела струна. – Он сдувает плоть сна, стирает ее в пыль, снимает слой за слоем, как острый нож снимает стружку с доски. Буря черного песка – это и есть умирающий край. Она не кончится, Марк, потому что это не непогода. Это смерть самого места. Твердь рассыпается в прах, и поток просто несет его ошметки дальше.

Я попытался это наглядно представить. Края земли, медленно осыпающиеся, как сожженная в огне бумага, превращающиеся в эту черную, режущую глотку дрянь. И мы сидим прямо на линии этого распада, послушно ждем, пока нас слизнет этим огромным, шершавым языком небытия.

– И страница про тех, кого застигла такая буря… – я прищурился, отчаянно пытаясь разглядеть в ее глазах хоть слабую искру надежды. И ожидаемо не нашел ровным счетом ничего. – Что там было дальше? Чем кончалась эта увлекательная история для самых маленьких?

– Ничего, – тихо, почти одними побелевшими губами ответила Ариана. Пламя в ее руках отчаянно дернулось, едва не угаснув. – Эта страница в хронике была закрыта. Дальше записей не было. Просто чистый, пожелтевший от времени лист. Никто никогда не возвращался из-под сухого ветра, Марк. Некому было писать продолжение этой сказки.

Я откинулся назад на влажный камень. Острый выступ больно впился в затылок через слипшиеся от пота и пыли волосы, но это даже отвлекло от ноющей, изматывающей боли в укушенной руке. Замечательно. Просто великолепно. Сон сохнет с края. Значит, эта невидимая черта ползет вперед, неумолимо стирая все на своем пути, как грубый железный скребок сдирает старую краску с дерева. Если мы останемся лежать здесь, нас просто размолет в мелкую черную крошку. Кости, горячее мясо, старые воспоминания, страхи – все станет безликой пылью. Как эта жалкая каменная нора. Как гниющий падальщик наверху. Как все эти чертовы Пески. Мы станем частью ревущей бури. Еще одной горстью ледяного песка, бьющей по глазам следующим идиотам, которые сюда сунутся в поисках наживы.

– Если буря – это край, значит, нам нужно уйти от края, – ровно, без единой лишней ноты в голосе произнесла Сандра.

Она говорила так спокойно, словно пересчитывала мелкие медяки в худом кошеле. Она не зачитывала нам сейчас смертный приговор. В ее сухом голосе не было ни капли животного страха, ни отчаяния, ни даже злости на этот паршивый расклад. Только голая, блестящая от холода, жесткая логика. Точный расчет слепой выживальщицы, привыкшей мерить свои скудные шансы шагами и ударами сердца. Уравнение было предельно простым: остаемся в норе – верная смерть, сто из ста; уходим в бурю – девяносто девять шансов из ста подохнуть. Значит, уходим.

– Вглубь. Туда, куда буря еще не дошла, – добавила она, чуть поведя головой.

– Выйти туда? – я лающим, каркающим звуком рассмеялся, тут же подавился едкой пылью, обжегшей горло, и махнул здоровой левой рукой в сторону темного лаза, откуда непрерывно секло черной каменной шрапнелью. – Ты вообще слышишь, что там творится, слепая? Для тебя это звучит как легкий весенний ветерок? Там огромный точильный камень размером с небо. Нас снесет первым же мощным порывом, оторвет от земли, подбросит и размажет по скалам в кровавую кашу. Мы ослепнем в первую секунду, задохнемся и потеряем друг друга через три шага. С таким же огромным успехом можно просто перерезать себе глотки прямо здесь, на этих камнях – сэкономим время и лишнее дыхание.

– Если мы останемся, мы умрем точно, – жестко отрезала Ариана.

Тон ее неожиданно окреп, в нем звонко ударила та самая фамильная сталь, про которую я раньше только краем уха слышал, но никогда не замечал в этой изломанной девчонке.

– Если выйдем – умрем, возможно. В моем доме всегда выбирали второе.

Я внимательно посмотрел на них обеих. Две девчонки, обеим едва за двадцать. Одна слепая от рождения, способная предвидеть тихий нож в спину ценой собственной крови из ушей. Она слышала то, что мы с Арианой не могли уловить. Для нее тяжелый гул снаружи распадался на тысячи отдельных, четких звуков, на сложный, математический узор разрушения пространства. Вторая – выброшенная за порог, лишенная имени аристократка, сжигающая собственные жилы без остатка, чтобы дать нам крошечный свет, который в буре не проживет и удара сердца. И я, приютский огрызок с номером восемьдесят шесть на засаленной бирке, чья главная способность – влипать по уши в самые гнилые дела и категорически отказываться подыхать по расписанию. Отличная ватага для самоубийственного марша в никуда. Прямо великий эпос, бери зубило и высекай наши имена на надгробной плите.

В приюте нас никогда не учили бояться темноты. Нас учили бояться того, что из нее выпрыгнет. Наставник Веллер, любивший вбивать знания пудовыми кулаками и тяжелыми сапогами, скрипел потертым армейским ремнем и говорил: «Темнота – это просто отсутствие света, малолетние идиоты. Светом сыт не будешь. А вот заточенный ржавый нож под ребро в темноте – это уже дело, которое требует внимания».

Моя правая рука, туго замотанная воняющей псиной тряпкой, непроизвольно дернулась, отозвавшись тупой болью. Я вспомнил обжигающее, колючее тепло черного песка, который жадно впитывался в мое мясо пару часов назад. Вспомнил то тошнотворное, выворачивающее нутро, но могущественное чувство, когда тьма внезапно послушала меня. Как она покорно, словно битый цепной пес, прятала нас от горящих желтых глаз тварей, оборачиваясь вокруг наших взмокших тел плотным, непроницаемым коконом.

Темнота в Песках никогда не была просто физическим отсутствием света. Она была живой. Густой, непомерно жадной до чужого тепла, дьявольски расчетливой. Я понял это кожей в тот самый день, когда впервые переступил врата. Многие глупцы сходили с ума, пытаясь с ней открыто бороться, пытались прорезать ее тушу яркими масляными фонарями и защитными рунами. Они все благополучно гниют в глубоких барханах, растаскиваемые на куски шакалами. С темнотой нельзя бороться силой, это все равно что бить голыми кулаками морской прилив. Ей нужно платить. Отдавать кусок себя.

Если эта ревущая снаружи слепая буря сделана из черного песка… Если это та же самая тьма, просто поднятая в воздух, взбесившаяся, обретшая плотную ткань и сокрушительный вес скалы…

Я медленно, стараясь не делать резких движений, чтобы случайно не спугнуть дурную, сумасшедшую мысль, потянулся левой рукой к краю лаза. Туда, где гудящий поток уже намел идеальную, ровную горку жгучей пыли. Она казалась живой, она шевелилась, осыпалась мелкими ручейками и перетекала, подчиняясь гулу бури, словно огромное больное легкое хрипло дышало в шаге от нас.

– Марк? – мгновенно подобралась Сандра, словно почуяв неладное.

Ее перепачканное лицо резко дернулось в мою сторону, как стрелка чуткого компаса. Она безошибочно услышала тихий шорох грубой ткани куртки о камень, уловила мельчайший, ничтожный сбой в ритме моего сбитого дыхания.

Я ничего не ответил. Я погрузил голые, стертые до мяса пальцы прямо в этот холодный, колючий песок.

Ощущение было такое, словно я опустил кисть в кипящий дикий муравейник, полный мелких, злых тварей. Песчинки немедленно, с жадностью впились в кожу, кололи, царапали, продираясь под ногти, пытаясь добраться до свежего мяса. Я закрыл глаза, наглухо отсекая жалкий свет Арианы, отсекая пульсирующую, сводящую с ума боль в прокушенной руке, отсекая липкий холодный пот на лбу.

Я здесь.

Я послал эту жесткую, короткую мысль вниз, по плечу, по руке, в самые кончики пальцев, глубоко в текучую черную массу. Я не просил милости. Просить здесь абсолютно бесполезно – почуют слабость и сожрут с потрохами. Я заявлял о своем присутствии. Утверждал свое право ходить по этой земле.

Ты даешь в долг. Мне нужна дорога.

Ответ пришел не словами. Тьма не умеет разговаривать, у нее нет человеческого языка, кроме пробирающего до самых костей холода и раздавливающей тяжести. Ответ пришел физическим ощущением абсолютного, нечеловеческого ледяного спокойствия, которое медленно затопило мой воспаленный разум. Оно надвигалось неотвратимо, вытесняя липкую панику, усталость и стучащую в висках дурную кровь. Тьма была огромной, слепой и совершенно равнодушной ко всему живому. Ей было глубоко плевать на меня, на трясущихся от страха девчонок, на гнилое мясо хищника наверху. Но она не была сплошным монолитным камнем.

Я почувствовал это каждой клеткой тела. Увидел незрячим, внутренним взором. В сплошном, сводящем с ума реве бури, в этой хаотичной каменной мельнице, рвущей гранитные скалы в пыль, были свои внутренние течения. Тихие завихрения. Стыки разной плотности, где дикий поток дул чуть слабее, где песок не резал так сильно, где сталкивающиеся в ярости вихри образовывали хрупкие, невидимые пустоты. Невидимые, нервно пульсирующие вены внутри огромного умирающего сна. Потайные тропы.

Тьма водит. Она всегда водит тех, кто просит, если умеешь за нее крепко взяться и готов платить по высшему счету.

Но долг всегда требует страшной цены. За каждую крошку черствого хлеба, за каждый мелкий глоток мутной воды, за каждый шаг по этой проклятой земле нужно отдавать свое кровное. Тьма – самый жадный, самый беспринципный меняла из всех существующих в мирах.

Мое горло внезапно перехватило. Тугой, жесткий, колючий ком, словно я проглотил, не разжевывая, горсть битого стекла вперемешку с толстыми ржавыми гвоздями, мгновенно перекрыл дыхание. Он хищно впился в голосовые связки ледяными рыболовными крючьями. Я попытался судорожно сглотнуть – боль оказалась настолько острой, пронзающей мозг, что из глаз брызнули злые, непроизвольные слезы. Попытался разлепить пересохшие, потрескавшиеся губы, выматериться на этот проклятый мир – и из горла вырвался лишь жалкий, задушенный сип, пугающе похожий на предсмертный хрип удавленника в петле.

Цена названа. Мой голос.

Мой главный, самый проверенный инструмент. Моя единственная надежная броня от безумия. Мой способ постоянно зубоскалить, огрызаться на судьбу и доказывать, что я еще жив. Тьма нагло забрала его, вырвала с корнем из гортани, наглухо запечатала рот черным песком до тех пор, пока мы не выйдем из бури. Справедливо. Я криво усмехнулся, хотя разбитые губы едва дрогнули. В оглушающем, чудовищном реве распадающегося мира слова все равно ничего не весят. Кому ты будешь кричать, когда вокруг умирает сама земля?

Я открыл глаза. Медленно, тяжело выдохнул через нос.

Ариана и Сандра смотрели на меня в упор. Ариана – с нескрываемой, плещущей через край тревогой, отчего пламя в ее изодранных ладонях задрожало еще сильнее, грозя потухнуть. Сандра – со слепым, цепким, выжидательным напряжением. Она безошибочно поняла, что баланс сил в каменной норе безвозвратно изменился. Что я принял окончательное решение.

Я запустил левую руку глубоко под куртку. Деревянными, непослушными пальцами нащупал жесткий край длинного, проклепанного тяжелыми железными бляшками ремня, которым мы обычно связывались на переходах через гнилые топи. Вытащил его наружу, стараясь ни на волос не задеть раненую правую руку, чтобы не вызвать новый приступ дурноты. Обмотал один конец вокруг своего левого запястья. Раз. Другой. Затянул на мертвый, тугой узел, крепко придерживая жесткий, дубленый хвост зубами. Кожа сразу безжалостно впилась в стертую плоть, обещая кровавые мозоли через первые десять шагов.

Второй конец я молча протянул замершей Ариане.

Она уставилась на болтающийся в воздухе ремень, потом медленно, словно не веря глазам, перевела взгляд на мое застывшее лицо.

– Что с твоим голосом? – Сандра мгновенно уловила пугающую, неестественную перемену. Слепые слышат то, что зрячие благополучно пропускают. Тяжелое, присвистывающее дыхание носом, полное отсутствие привычных колкостей, плотную, вязкую тишину там, где должна быть очередная издевка. – Марк? Что ты отдал?