Текст книги "Воины сновидений 1 (СИ)"

Автор книги: Алекс Эвейкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 68 страниц)

Ещё через два дома я наконец нашёл то, за чем пришёл, сам того не зная. Под глухой стеной, в плотном наносе наметённого песка, лежала гора разбитой глиняной посуды. Кувшины с отбитыми напрочь горлышками, пузатые миски, треснувшие толстостенные горшки – всё это великолепие давно превратилось в россыпь острых черепков, размером от широкой ладони до мелкого ногтя. Я присел на корточки и стал торопливо, но абсолютно беззвучно перебирать их. Черепки оказались звонкие, хорошо и правильно обожжённые, с опасными, как бритва, острыми сколами. Треснутый, бракованный кусок глухо мычит под пальцами, целый – тонко поёт: я коротко щёлкал по ним грязным ногтем и внимательно слушал. Один черепок, длинный, тяжёлый, с хищно изогнутым волнистым краем, лёг в правую руку как влитой. Настоящий нож. Я с силой провёл его гранью по своему ногтю на большом пальце – осталась глубокая, ровная белая черта. Вот тебе и оружие, Марк. Казёнка на этапе подчистую забрала твой старый нож? Мёртвый город услужливо выдал новый. Грубовато, конечно, зато абсолютно бесплатно и без унизительных расписок. Я не торопясь устроил себе полевой арсенал. Один черепок-нож плотно загнал за обмотку на поясе, поближе к рабочей руке. Четыре плоских, размером с ладонь, сунул за пазуху рубахи. Ещё целую горсть мелких, острых осколков бережно собрал в оторванный лоскут от подола и завязал крепким узлом. Первый раз с самого момента прибытия за врата у меня появилось хоть какое-то имущество, если не считать копеечных казенных шнурков на шее. Я перебрал свою глиняную добычу ещё раз, просто чтобы ощутить приятную тяжесть в ладонях. Нищие приютские меня поймут без лишних слов. Своё – это своё, даже если это откровенный мусор.

Проверять черепки в деле пришлось сразу же. Я поднял небольшой обломок миски, отошёл на пару шагов и тихо, с точным расчётом, ударил им по глиняной стене. Звук ушёл вдоль пустой, вымершей улицы – сухой, короткий, как негромкий щелчок кнута. Я мгновенно прижался спиной к стене, сливаясь с кладкой, и ждал, пока в затылке не перестанет гулко, набатом биться ошалевшая кровь. Считал глухие удары пульса в висках. Ничего. Никто не выскочил из чёрных дверей с радостными объятиями. Тогда я ударил ещё раз, немного слабее. И снова ничего. Значит, мёртвый город не бросался очертя голову на каждый случайный щелчок. Уже невиданная щедрость. Правда, я понятия не имел, чья именно это милость: самого города, прячущихся в его недрах тварей или моей личной удачи, которая сегодня работала через раз, с жутким скрипом, и явно требовала щедрых чаевых по завершении смены. Я выбрал из кучи ещё пару обломков потяжелее. Один сунул за пояс рядом с главным ножом. Второй по въевшейся привычке взвесил на правой ладони и оставил в руке. Глина под ногами на улице была на удивление твёрдая, укатанная временем в камень, песчаные наносы лежали лишь отдельными редкими пятнами у самых стен. Я впервые за весь этот проклятый путь мог сделать нормальный, полноценный человеческий шаг без предательского шороха, если внимательно ставил ногу на чистое место. Почти приличная городская улица. Жить можно. Только дома кругом мёртвые, обглоданные кости сложены в проломе, а пить всё ещё катастрофически нечего. Ну, нельзя же, в самом деле, получить сразу всё, да ещё и на халяву.

А потом я придумал одну забавную штуку. Придумал, как заставить здешнюю всепроникающую тьму работать на меня. Тьма, если свято верить моему единственному свежему правилу, ходит на звук. Следовательно, звук вполне мог стать моим передовым разведчиком. Я взял из завязанного лоскута самый мелкий черепок, коротко размахнулся и бросил его вперёд по изгибу улицы, шагов на двадцать, не больше. Он звонко щёлкнул о каменную кладку порога и тут же затих. Я намертво вжался плечом в холодную глиняную стену. Выжидал. Из зияющих дверных проёмов никто не вытек липкой чёрной массой, песок впереди не шевельнулся ни на пылинку. Тогда я быстрым, скользящим шагом прошёл эти проверенные двадцать шагов – по самому краю улицы, в густой тени карнизов, – проворно подобрал свой черепок и точно так же послал его дальше. Так у нас и пошло дело: короткий бросок, напряжённая тишина, быстрая перебежка. Коротко и ясно. Стена всегда надёжно прикрывает спину. Рот полуоткрыт, чтобы загнанное дыхание не свистело в пересохшем горле. Каждый следующий кусок незнакомой дороги сначала проверял тот, кого мне было совершенно не жалко. Маленький глиняный разведчик без воинского звания, имени и казенного жалованья. Пожалуй, это был лучший напарник из всех, с кем мне вообще доводилось иметь дело в этой дрянной жизни.

Сбой в нашей идеальной отработанной системе случился ровно один раз – и едва не стал для меня последним. Очередной черепок неудачно ушёл в глубокую тень под навесом и вместо ожидаемого глухого глиняного щелчка звонко попал во что-то металлическое. Звон вышел на удивление чистый, громкий, праздничный, будто от души жахнули в большой набатный колокол, – и раскатился на всю чёртову улицу. Я ещё падал на стену, распластываясь по холодной глине, как раздавленный сапогом жук, а из чёрного дверного проёма ближнего дома уже вытекло. Медленно, тяжело, без единого шороха – гладкая тёмная тень размером с большую, раскормленную собаку перелилась через высокий порог и потекла вперёд. Не ко мне. К тому месту, где умер звон, – к вмурованному в камень бронзовому тазу. На чистый звук. На голую прореху в тишине, точно так же, как ночью у борозды тварь шла на отчаянный крик сорок первого. Сердце колотило в рёбра кузнечным молотом, грозя проломить грудную клетку. Я вжался в стену, зажал рот ладонью и перестал дышать совсем. Тень слепо обтекла таз, пошарила вокруг – терпеливо, обстоятельно, как хозяйка ищет оброненную в пыль иголку, – и не нашла ничего, кроме мёртвой холодной бронзы. А я стоял в десяти шагах, тихий и безвкусный, как сама стена.

И вот тут, прижатый к глине, я понял ещё одну вещь – ясно и холодно, как тогда, с камешком в Песках. Звук, который меня только что чуть не убил, я этой твари ОТДАЛ. Привёл её одним щелчком на пустое место и сам же ушёл с линии удара. Значит, звук – это не только удавка, накинутая мне на горло. Это ещё и поводок. И один его конец, оказывается, крепко держу я. Я медленно, без замаха, выкатил из лоскута самый мелкий черепок и швырнул его в дальний конец проулка – далеко, прочь от себя. Глина щёлкнула о глину. Тень тут же оставила таз и потекла на новый зов, ровно и жадно, по натянутой невидимой нити. А я скользнул в противоположную сторону, в густую тень карнизов, и убрался прочь, пока бронза и пустота занимали её слепое голодное внимание. Я мысленно, очень вежливо извинился перед тазом за дурную компанию, которую на него навёл. И дальше целился точнее – но уже не только ради того, чтобы не шуметь самому. Теперь я твёрдо знал, куда при случае можно послать чужой звук. На пятом или шестом удачном броске я даже криво усмехнулся потрескавшимися в кровь губами. У меня уже собрался настоящий боевой отряд: я, тринадцать верных черепков и изводящая нутро жажда. Жажда, правда, явно служила другой стороне и постоянно нашёптывала сдаться и лечь прямо здесь.

Улица бесконечно и затейливо петляла вдоль склона холма. Дома стояли ко мне глухими спинами, их проёмы уходили внутрь темнее самой уличной серости. Иногда под осторожную ногу попадалась мелкая высохшая кость, и я каменел на месте, пока она не успевала предательски щёлкнуть о твёрдую глину. Один раз пришлось, неловко балансируя на одной ноге, снимать длинную кость онемевшими пальцами прямо с обмотки: зацепилась, гадина, за торчащую нитку и тихонько тянулась за мной по песку, будто решила тоже записаться в мой глиняный отряд добровольцев. Я аккуратно, без звука положил её у стены и пошёл дальше. Отряд у меня уже был укомплектован полностью, сомнительные новобранцы не требовались. Ещё через несколько выверенных бросков я заметил на светлой глине у стены следы старой, давно высохшей влаги. Полосы были чуть темнее самой стены, глубокие широкие потёки шли от заколоченных дверей прямо к середине проулка. Не свежие, конечно. Здесь вообще ничего живого и свежего не было, кроме меня самого, да и я уже потихоньку начинал откровенно портиться без воды. Но эти явные потёки упрямо вели вниз по склону, к широкому, лишённому ворот проёму между самыми высокими домами квартала. Я привычно бросил туда черепок. Щёлк. Тишина. Густая, ровная и абсолютно равнодушная. Тогда я пошёл следом за водой.

* * *

Узкая улица вывела меня во двор – неожиданно широкий, просторный, ровно вымощенный большими квадратными плитами. Я немедленно бросил черепок в тень у ближней стены. Щёлк. Тихо. Бросил второй, чуть дальше, ближе к самой середине двора. Тихо. Двор оказался типичным колодезным. Вдоль всей правой стены тянулось массивное, основательное каменное корыто – поилка, очень длинная, рассчитанная на много голов крупного скота. В мощных каменных плитах у входа темнели толстые кованые бронзовые кольца, позеленевшие и изъеденные от страшной старости: к таким обычно вяжут тяжёлую вьючную скотину, чтобы не разбрелась по улице. Сюда, должно быть, шумно ходили за живой водой всем этим огромным кварталом, какую-нибудь тысячу лет назад или сколько там вообще протянул этот проклятый город до своей окончательной смерти. Я подошёл и провёл грязным пальцем по гладкому каменному дну поилки. Пыль. Сухая, плотно слежавшаяся, в добрый палец толщиной, без единого свежего или хотя бы влажного потёка. Здешняя вода ушла из камня гораздо раньше людей. Или люди благополучно ушли раньше воды, а потом кто-то большой пришёл и всласть выпил всё за них. Для моего пересохшего, как наждак, рта никакой разницы в этих исторических теориях сейчас не было. Потом я поднял покрасневшие, слезящиеся глаза и увидел сам колодец. Прямо посреди широкого двора стоял низкий, основательный каменный венец. А сверху на нём плотно лежала плита. Тяжёлая, тёмная, цельная каменная глыба, перекрывшая устье венца с огромным запасом. Её явно положили сюда чьи-то руки, нарочно. Пустые, давно пересохшие колодцы так надёжно не запирают – незачем тратить силы. Под этой неподъёмной глыбой могла быть вода. Одно это короткое слово «могла» стоило прямо сейчас дороже всех моих добытых черепков, вместе взятых. Я сделал три быстрых шага к венцу и тут же понял, что во дворе я такой искатель далеко не первый.

У самого каменного кольца, тяжело и неудобно привалившись к нему спиной, сидел человек. Я намертво замер с занесённым для броска черепком в правой руке. Сердце ухнуло куда-то в пустой желудок. Потом присмотрелся сквозь серый свет и понял: не сидит. Сидел. Давно сидел. Он весь высох, превратился в жуткую мумию. Кожа потемнела до цвета старого грязного пергамента и туго, до треска обтянула острые скулы; выцветшая, покрытая пятнами казённая рубаха мешком висела на торчащих ключицах. Голова бессильно склонилась к правому плечу, будто он просто задремал на минутку после тяжёлой работы и всё никак не соберётся проснуться. На тонкой, высохшей шее, на въевшемся в кожу сером шнурке, тускло поблескивал жестяной номерок. Я подошёл медленно. Теперь уже не из животного страха, а из какого-то другого, тяжёлого и давящего чувства. Присел на корточки прямо напротив него. Шестьдесят восемь. Это была наша партия. Восемьдесят шесть человек нас въехало в Виндхольм в тех душных, вонючих вагонах, и вот шестьдесят восьмой сидел сейчас у наглухо закрытого колодца на дне своего мёртвого сна. Он дошёл сюда через эти бесконечные чёрные пески. Нашёл этот проклятый каменный венец. Может, даже точно понял, что именно ждёт его под плитой. И просто сел, когда кончились силы. Интересно, о чём он думал в свои последние минуты? Вспоминал ли наш вонючий эшелон, грохот колёс на стыках, брань конвойных? Или просто смотрел на серый свет, пока глаза не высохли окончательно? Я надеялся, что ему хотя бы не было страшно. Что усталость просто заботливо укрыла его с головой, как тяжёлое одеяло. Я опустил взгляд на его руки, лежащие на коленях, и сразу горько пожалел об этом. Пальцы были сбиты в кровь и мясо, ногти безжалостно сорваны с мясом. На неровном краю плиты, у самого каменного венца, остались неглубокие, но частые царапины, расходящиеся веером. Он отчаянно скрёб эту тяжеленную плиту голыми руками, пока в теле оставались хоть какие-то крохи сил. Плита весила втрое, а то и вчетверо больше его самого. Один измождённый человек такую ни за что не поднимет. Он, наверное, прекрасно понял это гораздо раньше меня – и всё равно продолжал тупо скрести, ломая ногти о камень. – Привет, – сказал я хриплым шёпотом. Голос прозвучал совсем чужой, каркающий, больно царапающий горло. – Ты уж извини, что без стука. Шутка вышла донельзя кривой и жалкой. Мёртвому она была всё равно, а вот живому – мне – была жизненно необходима: руки у меня мелко и противно дрожали, а к горлу подкатывало что-то гораздо хуже обычного страха. Узнавание. Отвратительное, липкое узнавание. Этот высохший до костей человек у колодца был я сам, только на пару-тройку долгих привалов впереди. Моё идеальное зеркало.

Снимать нужные вещи с мёртвого – наука нехитрая, сугубо житейская. В нашем приюте её знали все поголовно, хотя вслух на занятиях такому, ясное дело, воспитатели не учили. Но руки у меня сейчас стали медленные, ватные. Одно дело – быстро стащить крепкие ботинки с пьяного фраера у сточной канавы. Другое дело – вот это. Забирать жизнь у того, кто её уже подчистую проиграл. Через худое плечо у него крест-накрест висел ремень. А на ремне – фляга. Настоящая, добротная дорожная фляга, жестяная, с удобной завинчивающейся пробкой на короткой цепочке. Я осторожно взялся за неё непослушными пальцами и по её предательскому весу понял абсолютно всё ещё до того, как оторвал её от мёртвого тела. Лёгкая. Как пух. Я всё-таки с огромным трудом свернул неподатливую пробку и упрямо перевернул флягу над своей раскрытой ладонью. Ни единой капли. Сухая изнутри, точно так же, как мой горящий огнём рот. Он выпил всё. Досуха. Дошёл с пустой флягой до заветного колодца, который так и не смог открыть, и остался при нём навсегда. Я аккуратно вернул пробку на место, плотно закрутил и просто посидел рядом с ним на горячих плитах. Жажда била в набат, истерично требуя немедленно забрать пустую флягу и идти искать дальше. Жажда вообще сегодня слишком много разговаривала, раздавая идиотские советы. Я велел ей заткнуться. – Слушай, – сказал я шестьдесят восьмому, прямо глядя в его запавшие тёмные глазницы. – Флягу я возьму, ладно? Номерок тоже. Донесу до самого выхода, честное слово. Скажу Веллеру: дошёл парень до самого колодца в мёртвом городе. Мало кто вообще столько прошёл по этим областям. Он не стал возражать. Я снял шнурок очень осторожно, двумя руками, чтобы не потревожить голову, и надел на собственную шею, к своим казенным железкам. Кость, жесть, жесть, жесть. Моя личная книга учёта мертвецов пополнялась куда быстрее, чем мне бы того хотелось. Флягу я привычно повесил через плечо. Пустая, она почти ничего не весила, не тянула ремень, и всё равно это была самая лучшая, самая ценная вещь, которой я владел за всю свою никчёмную жизнь. Сорок глотков, если прикинуть на глаз. Сорок хороших глотков – это десять полных дней жизни, если жёстко растягивать и не строить из себя богатого идиота на водопое. Осталась сущая мелочь: найти, чем её наполнить.

Я повернулся спиной к мертвецу, шагнул к колодцу и примерился к плите. Толщиной с хорошую мужскую ладонь, край плотно, без единого малейшего зазора лежит на каменном венце. Я упёрся обеими руками в шершавый камень и с силой надавил – просто для очистки совести. С тем же грандиозным успехом можно было толкать плечом весь этот город. Тогда я присел, подставил плечо прямо под выступающий край плиты и резко, с рычанием выпрямился всем телом, вкладывая в рывок весь свой вес. В глазах мгновенно потемнело от острой боли, в пояснице мерзко хрустнуло. Плита даже не дрогнула. Ладно. Понял, не дурак. Здоровьем тут не возьмёшь, нужен хороший рычаг. Если найти крепкую длинную жердь, подсунуть глубоко под край, навалиться всем весом… Один человек – почти никак, шансов мало. Вдвоём – может быть, если как следует поднатужиться. Я медленно обошёл венец кругом, внимательно искал хоть малейшую щель между камнями и лихорадочно прикидывал, где в этом бесконечном царстве глины взять прочное дерево. Дверные косяки в покинутых домах? Толстые балки под проваленной крышей? Обломанная железная ручка от поилки? Жажда стояла прямо над душой и навязчиво шептала, что спасительная вода плещется всего в трёх футах под этой треклятой плитой, стоит только руку протянуть. Я воды не слышал. Но уже отчаянно, до боли в стиснутых зубах в неё верил.

Песок справа от меня едва заметно шевельнулся. Ветра здесь не было и быть не могло. Из плотного песчаного наноса у самого венца, всего в трёх шагах от моих ног, плавно и абсолютно бесшумно поднималось что-то членистое. Сначала из-под серой крупы вынырнул хвост – толстый, уродливо суставчатый, с изогнутым блестящим жалом на самом конце, и замер выше моей головы. Потом из песка вырвались массивные зубчатые клешни. Потом медленно поднялось всё остальное: плоское, неестественно широкое тело, закованное в толстые роговые пластины, размером с очень хорошую, откормленную на убой дворовую собаку. Скорпион стоял ровно между мной и единственным выходом со двора и не издавал ни малейшего звука. Его панцирные пластины на спине были точно того же пыльного, мёртвого цвета, что и здешняя вековая глина. Пока эта тварь не двигалась, мой глаз честно и усердно пытался записать её в обычную кучу битой черепицы. Он сидел под этим песком всё это время. Пока я вёл философские беседы с мёртвым шестьдесят восьмым. Пока стягивал с него пустую флягу. Пока давил плечом неподъёмную плиту, едва не ломая себе спину, и наивно мечтал о подходящей жерди. Я топтался по его двору добрых полчаса, шуршал, дышал, щёлкал черепками, и он просто ждал. Терпеливо. Вежливо. Почти по-казённому, словно строго по уставу. Ждал, когда я окончательно устану и подойду поближе. До спасительного выхода со двора было шагов двадцать. До скорпиона – три. Толстый суставчатый хвост качнулся – убийственно медленно, влево, потом вправо, ловя идеальный баланс. Тяжёлая мутная капля яда на самом кончике жала влажно блеснула в сером свете. Фляга, чёртов колодец и вся моя дальнейшая биография теперь целиком и полностью зависели от того, чьё движение окажется быстрее.

Глава 5. Сорок глотков

Во рту скрипел песок, левая пятка немилосердно саднила от сбившейся тряпичной обмотки, а прямо передо мной над тёмным наносом качалось жало размером с добрый косарь. Отличное место, чтобы вспомнить старую приютскую науку. Когда на тебя в узком коридоре прёт кто-то большой, злой и с явным намерением сделать тебе больно, у тебя есть ровно два вдоха на то, чтобы решить: драться или бежать. Будешь жевать сопли на третьем вдохе – решать будут уже за тебя. И тебе это решение точно не понравится.

Я смотрел на бронированную тварь, которая в потьмах сошла бы за здоровенную дворовую собаку, и старательно тратил свои два вдоха. Воздух здесь был сухой, пыльный. Он царапал глотку наждаком, оседал на языке горькой взвесью.

Бежать. До выхода со двора – двадцать широких шагов, если по прямой. Скорпион сидел в трёх шагах от меня, чуть сбоку, хищно перебирая передними клешнями. У него восемь ног. У меня две. И мои две сейчас стояли так, что один неверный перенос веса – и я увязну по щиколотку в рыхлом песке, которым здесь затянуло почти всё. Допустим, я каким-то чудом рвану с места и добегу до арки. Чудеса ведь случаются, даже с такими ублюдками, как я. Дальше что? Дальше – мёртвый город, глухие стены, пыль и пустыня до горизонта, в которой нет ни единой капли воды. Моя жестяная дорожная фляга пуста, как карманы нищего. Во рту давно не осталось слюны, язык распух, стал шершавым и липнет к нёбу, а в висках кто-то методично и зло бьёт кузнечным молотом. При таком раскладе я протяну до вечера. Может быть, если очень повезёт и местное солнце не выжжет мне глаза раньше, – протяну ещё полдня. А потом просто рухну где-нибудь на безымянном бархане, и из меня выйдет отличный второй шестьдесят восьмой. Только лежать я буду просто так, в пыли, без красивого каменного колодца в изголовье и без всякой надежды, что меня когда-нибудь найдут.

Драться. Тварь закована в толстый хитин, который тускло поблескивает в сером свете, как начищенный офицерский сапог. Жало у неё висит над самой башкой, подрагивает, капая на песок чем-то подозрительно тёмным. Она явно голодная – это её двор, её охотничьи угодья. Сухие кости в том проваленном доме, аккуратно разложенные по кучкам, надо думать, тоже её работа. Зато прямо за её бронированной спиной темнеет каменный венец. Колодец. Вода. Это значит – сорок глотков во флягу, чтобы уйти отсюда живым, и ещё сколько-то там внизу, под тяжёлой плитой, чтобы напиться прямо сейчас, до ломоты в зубах, и не сдохнуть от жажды на полпути к вратам.

Я прикинул обе цены, пока делал второй, самый долгий вдох. Выбора, считай, и не оставалось. Уйти сейчас – означало умереть медленно, мучительно иссыхая под небом областей. Остаться – означало получить шанс. Может быть, я умру быстро, от одного удара этой твари. А может быть, и нет. Уж что-что, а цепляться за жизнь я умел получше многих.

Запишем на подкорку: правило номер два. Сначала считаем цену, потом лезем в драку. Если цена не бьётся с рисками – беги, пока пятки не засверкают. Бьётся – бей первым и не смей скулить, если тебе оторвут руку.

Цена сходилась. К огромному сожалению для моей тощей шкуры.

Суставчатый хвост качнулся ещё раз, сухо щёлкнул хитиновыми пластинами и замер. Нападать тварь почему-то не спешила. Она сидела на своей куче песка, чуть припав на передние лапы, и чего-то ждала. Я медленно, стараясь не шуметь, втянул воздух ноздрями, скосил глаза вниз и, кажется, начал догадываться, в чём дело. Я стоял на старых мощёных плитах, перенеся весь свой вес на твёрдый, надёжный камень. Ни пылинки под подошвой. А скорпион сидел на рыхлом песчаном наносе у самого колодезного венца. Всё то время, что я топтался по этому чёртову двору, пытаясь рассмотреть мертвеца, тварь только просыпалась. Она вылезала из своего укрытия нехотя, со скрипом, как старик поутру, и проснулась окончательно ровно в тот момент, когда я подошёл к краю песка вплотную.

Надо проверить. Язык догадок в таких делах не работает – работает только язык фактов. В реальности за догадки бьют по губам, здесь за них протыкают насквозь.

Я медленно, не делая резких движений, опустил правую руку за пазуху. Вытащил из-за ворота рубахи обломок толстого глиняного горшка – один из тех острых тяжёлых черепков, которыми я запасся ещё у входа в этот проклятый квартал. Крепко зажал его двумя пальцами, чувствуя грубую, царапающую кожу кромку. Замахнулся, стараясь не сдвинуть ни одной мышцы ниже пояса, и бросил черепок влево, прямо на песчаную кучу у разбитой каменной поилки.

Тварь развернулась туда всем своим массивным бронированным корпусом. Мгновенно. Одним слитным, текучим рывком, от которого у меня на миг перехватило дыхание – я даже испугаться как следует не успел. В приюте нас учили, что большое не может быть быстрым, что вес всегда сжирает скорость. Тот, кто это придумал, никогда не видел здешних хозяев. Клешни разошлись в стороны с мерзким, сухим костяным щелчком, хвост напрягся, изготовившись к удару. Она накрыла песок под упавшим черепком передними лапами, яростно разрыла его в две секунды, не нашла там ни горячей крови, ни рвущегося мяса – и застыла. Снова превратилась в безжизненную статую.

Так. Значит, на песок реагирует. Отлично. А теперь второй опыт. Я достал ещё один черепок, тщательно прицелился и бросил его на голые каменные плиты, прямо перед её усатой мордой. Черепок звонко клацнул о камень, подпрыгнул и разлетелся на две неровные половинки.

Щёлк. И тишина.

Ничего. Тварь даже усом не повела. Камень ударился звонко, громко, гудящее эхо пошло гулять по всему пустому двору, но скорпион стоял как вкопанный, всё ещё напряжённо вслушиваясь туда, влево, где минуту назад шуршал песок у поилки.

Вот оно. Эта тварь меня не видела. И она меня не слышала – в смысле обычными ушами, которых у неё, судя по всему, отродясь не было. Она чуяла дрожь. Малейшее колебание песчинок для неё было как удар в набатный колокол. А вот камень для неё оставался немым. Глухим, мёртвым пространством. Пока я стоял на плитах и не переносил вес на песок, я был для неё тоже немым. Призраком. Пустым местом в её картине мира.

Для полной уверенности – потому что когда на кону твоя собственная жизнь, лучше проверить всё трижды и ещё один раз сверху – я провёл третий, контрольный опыт. Я глубоко вдохнул обжигающий сухой воздух и тихо шепнул в её сторону: – Эй, урод.

Никакой реакции.

Тогда я сказал то же самое в полный голос, от души добавив пару забористых приютских выражений, от которых у нашей воспитательницы обычно вяли уши и краснела шея. Звук разнёсся по двору, отразился от глухих щербатых стен соседних домов. Тварь не шелохнулась. Воздух её не интересовал вовсе. Только земля. Только то, что касается её драгоценного песка.

Выходит, в этой реальности местные чудища делились по строгим ведомствам: одно ходит на звук и жрёт тебя в темноте подворотни, другое реагирует на дрожь почвы и протыкает тебя жалом, когда ты по глупости неосторожно наступишь на рыхлое. Очень удобно, не поспоришь. Каждому свой кусок мяса. Осталось только завести по отдельному правилу выживания на каждое такое ведомство и постараться, чтобы представители двух разных контор не пришли по мою душу одновременно.

Я огляделся, уже другими глазами оценивая диспозицию. Двор старый, мощёный. Истёртые серые плиты, уложенные плотно, на совесть, ещё теми, кто жил здесь до всего этого. Нанос – сыпучий, коварный чёрный песок – собрался только у каменного венца колодца и тонкой неровной полосой тянулся вдоль обрушенной левой стены. Поле боя, господа, прошу любить и жаловать. Камень – мой. Песок – её. Правила предельно ясны.

Одна только беда. Жаль, что колодец, ради которого мы тут и собрались, находился целиком на её половине.

* * *

Дальше началась изматывающая, тягучая, потная позиционная война. Я воевал острыми черепками и собственным потом, который густо заливал глаза, щипал воспалённые веки и заставлял постоянно моргать.

Короткий замах, бросок на песок далеко справа. Черепок падает с глухим шуршанием. Тварь мгновенно рвётся вправо, хищно разбрасывая клешнями песчинки, роет глубокую яму. Я в это же самое время, до боли в рёбрах затаив дыхание и чувствуя, как от напряжения деревянеют икры, делаю три тихих, мягких шага по каменным плитам влево. Опускаю ногу медленно-медленно, перекатывая вес с пятки на носок, чтобы не было ни малейшего стука, ни скрипа жёсткой подошвы.

Бросок дальше, ещё правее, ближе к побитой каменной поилке. Она снова срывается с места, проворно перебирая всеми восемью лапами, хвост ходит ходуном, а я делаю ещё три бесшумных шага ближе к колодезному венцу. Работа грязная, долгая, требующая нечеловеческого контроля в ногах, зато знакомая до боли. Точно так же мы в приюте таскали горячий хлеб из кухни: пока младший с остервенением стучал в дальнюю дверь, отвлекая толстую визгливую повариху, мы, не дыша, прокрадывались вдоль стены к противням. Только тогда на кону стоял синяк от тяжёлого половника и неделя без ужина, а сейчас – дырка в груди размером с кулак и перспектива быстро высохнуть до состояния мумии.

На четвёртом броске мой жалкий запас снарядов ожидаемо закончился. Я засунул руку за пазуху и нащупал только пустоту да пропотевшую насквозь ткань рубахи. Черепков больше не было. Ни одного. А я стоял у самого венца – на последней уцелевшей каменной плите. Дальше, буквально в полушаге от носка моего левого ботинка, начинался песчаный нанос.

До моей пустой фляги, которая так и висела на иссохшем плече мёртвого бедолаги с номером шестьдесят восемь, было рукой подать. Сделай выпад – и заберёшь. До твари – ровно пять шагов. И эти пять шагов по своему родному песку она пролетит быстрее, чем я успею моргнуть или дёрнуться, если услышит меня хоть на секунду раньше времени.

План у меня, конечно, был. Я бы не дожил до своих лет, не имея плана на случай, когда всё летит псу под хвост. Не скажу, что это был хороший план, не скажу, что он гарантировал мне долгую и счастливую старость в тёплом доме, но это был целый план. Ещё там, у поилки, среди битого каменного лома и мусора, я приглядел один обломок. Гранёный кусок серого камня, размером аккурат с мой кулак, шершавый, весь в сколах и очень увесистый. Обломок камня против сплошного хитинового панциря – так себе спор, если честно, если бить в лоб. Камень просто отскочит, оставив белую царапину, а мне в ответ оторвут голову. Но против сустава, против мягкой тонкой перемычки между броневыми пластинами – это уже был серьёзный разговор.

Я поднял этот обломок с плиты ещё на подходе. Поднимал медленно, сначала осторожно подцепив двумя дрожащими от напряжения пальцами, потом аккуратно перекатив в ладонь. Тяжёлый. Холодит потную кожу. Это хорошо. Вес – это надёжность.

И в этот самый момент, когда до триумфа оставалось всего ничего, моя нога. Правая, опорная, умная нога, которой я всю свою никчёмную жизнь гордился, потому что она спасала меня от облав, ночных патрулей и уличных драк. Эта самая нога предательски соскользнула с выкрошившегося, неровного края последней плиты и с мерзким, громким хрустом въехала прямо в чёрный песок.

Шорх.

Звук показался мне громче пушечного выстрела в закрытой комнате.

Тварь развернулась на этот звук всем своим массивным телом, не тратя ни доли секунды на перетаптывание. На этот раз ей не нужно было рыть песок клешнями и искать призрачную добычу. Я стоял прямо перед ней, на её территории, на её чёртовом песке – тёплый, живой, полный пульсирующей крови и звучный, как полковой барабан.

Дальше всё происходило так быстро, что мысли просто не успевали за телом. Тело работало само, на голых инстинктах, насмерть вбитых в подворотнях.

Она не побежала. Она прыгнула. Вся эта тяжеловесная, закованная в броню туша легко оторвалась от земли и разом выбрала три шага из пяти, отделявших её от моего пересохшего горла.

Я с размаху швырнул свой драгоценный камень ей прямо в усатую морду. Рука дёрнулась, прицел сбился – я позорно промазал. Обломок с громким сухим лязгом ударил по скошенному панцирю, высек слабую искру и ушёл в сторону, не причинив твари ни малейшего вреда.