Текст книги "Воины сновидений 1 (СИ)"

Автор книги: Алекс Эвейкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 68 страниц)

– Она не дышит, – хрипло, сорванным, паническим шепотом произнес я, подаваясь вперёд всем корпусом. Мои руки затряслись от отчаянного желания схватить её за плечи и тряхнуть со всей дури, чтобы завести этот заглохший мотор, чтобы заставить ее легкие снова работать, качать этот проклятый пыльный воздух.

Тёплые, перепачканные пылью пальцы Арианы перехватили моё запястье в полете. Хватка была неожиданно железной для хрупкой аристократки. Ее ногти впились в мои сухожилия до синяков.

– Ждите, Марк, – её голос дрожал на высоких, истеричных нотах, но она держала меня намертво, не давая двинуться ни на дюйм. – Не сбивайте её. Вы убьете её, если выдернете сейчас из видения силой.

Время растянулось в липкую, бесконечную, мучительную нить. Я начал задыхаться сам. Мои собственные лёгкие словно забыли, как нужно работать, солидарно сократившись в груди тугим узлом. Это была самая изощренная, самая жестокая пытка, какую только могли придумать эти проклятые области. Сидеть в слепой, густой темноте, не имея возможности ничем помочь, и слушать абсолютную, могильную тишину чужой остановки сердца.

В сиротском приюте я слишком часто видел малолетних мертвецов. Каждую зиму, когда не хватало угля, кто-нибудь из младших замерзал прямо в кровати, свернувшись калачиком под тонким, дырявым суконным одеялом. Утром они лежали на койках точно так же. Тихо, неестественно правильно и навсегда.

Я больше не мог этого выносить. К дьяволу ее видения, к дьяволу наше сомнительное будущее. Я должен её разбудить, иначе она навсегда останется там, в этой пустоте, бродя среди теней того, чего ещё нет.

Я с силой напряг руку, пытаясь вырваться из мертвой хватки Арианы, и тут тишину разорвал звук.

Резкий, страшный, утробный хрип. Судорожный вдох, похожий на крик человека с перерезанным горлом. Словно утопленник, пробывший под ледяной водой долгие минуты, внезапно прорвал спасительную поверхность и глотнул воздуха вместе с грязной пеной. Сандра рванулась вверх, сгибаясь пополам, резко садясь на песке.

Она страшно закашлялась. Сухо, надрывно, едва не выворачивая легкие наизнанку, хватая грязный воздух широко открытым ртом, как бьющаяся рыба, выброшенная на раскаленный берег.

Я нащупал её плечо обеими руками. Под жесткой курткой её била крупная, частая, неконтролируемая дрожь. Она тряслась так, словно через нее пропускали жуткий электрический разряд.

– Сандра! – крикнул я прямо в её серый силуэт. – Что?! Что ты видела там?! Говори!

Она продолжала кашлять, мотая головой из стороны в сторону, не в силах остановиться. Я сжал её плечо сильнее, до синяков впиваясь пальцами сквозь плотную ткань её одежды.

– Сандра! Ответь мне!

Она резко повернула лицо ко мне. В тусклом, сером мареве, мучительно медленно возвращающемся на периферию моего зрения, её бледное лицо казалось посмертной гипсовой маской, снятой с висельника. Рот был приоткрыт. Она не моргала. И она никак не реагировала на мой крик. Совсем. Ни вздрагивания, ни поворота головы на звук.

Она медленно, словно во сне, в вязком кошмаре, подняла дрожащую правую руку. Коснулась своего уха. Пальцы неуверенно обвели раковину. Затем посмотрела прямо на меня. Я знал, я всем телом чувствовал, что она предельно внимательно смотрит на мои губы, отслеживая их движение.

– Я ничего не слышу, – сказала она ровным, абсолютно безжизненным голосом, в котором не осталось ни человеческих интонаций, ни высоты, ни громкости. Это был голос глухого от рождения человека. Голос сломанного механизма, из которого вынули главную пружину. – Тишина. Абсолютная. Глухая. Как в могиле.

Я замер, как пригвожденный. Руки на ее плечах мгновенно онемели, словно отнялись. Ариана рядом со мной шумно, с влажным всхлипом втянула воздух сквозь стиснутые зубы.

– Это цена, – Сандра неотрывно читала по моим губам, хотя я не произнёс ни звука, просто приоткрыл рот в тупом, зверином ошеломлении. – Моя цена за намеренный вход. За то, что нагло взломала запертую дверь вместо того, чтобы ждать. Это пройдёт. Должно пройти. Когда отпустит – не знаю. Может, скоро, может, нет. Но пока… пока я глухая, как придорожный камень. Марк.

Она вцепилась в мою руку так, что её короткие, обломанные ногти пробили жесткую ткань куртки и впились мне в кожу до крови.

– Пока я глухая, ты – мои уши. Понял меня? Кивни, если понял.

Я медленно, очень отчетливо кивнул головой. Вверх. Вниз. Чтобы она точно увидела это движение сквозь свою и мою серую пелену.

Слепой, ни на что не годный проводник и абсолютно глухая пророчица. И до смерти истощенная аристократка в придачу. Воистину, отличная пара для неспешных вечерних прогулок по преисподней. Можно открывать бродячий цирк уродов. Мы бы собирали аншлаги в любом портовом кабаке, рассказывая небылицы.

Она наконец отпустила мою кровоточащую руку, тяжело, со свистом вздохнула и бессильно привалилась спиной к моему правому плечу. Вся её былая армейская жесткость, вся её солдатская выправка испарилась, как утренний туман над болотом. Я чувствовал спиной, как её сердце бьётся частыми, мелкими, паническими ударами – как пойманная в силок мелкая птаха, предчувствующая скорую смерть от ножа охотника.

Мы сидели на песке, тесно, до боли прижавшись друг к другу. Три отбракованных, никому не нужных куска человечества, которые по всем законам вероятности должны были сдохнуть в придорожной канаве еще вчера.

Секрет Сандры, мой уродливый секрет – всё это вязало нас теперь крепче любого армейского устава, прочнее любого гильдейского договора, написанного на крови. Это был абсолютный анти-Эрик. Правильный, выслуживающийся ублюдок Эрик бы немедленно, с чувством блестяще выполненного долга доложил обо всем по форме своему начальству. Эрик бы сдал нас всех в карантин при первой же возможности, не моргнув глазом, просто потому, что так строго положено по параграфу писаной инструкции. Потому что порядок, чистые сапоги и устав для таких всегда важнее живых людей.

Но мы были не Эрик. У нас не было никаких инструкций и приказов. У нас была только эта бесконечная, мертвая степь, наш пятнадцатый привал и пустая железная фляга, бесполезно валяющаяся в пыли.

– Я не видела никакого чёрного песка, – вдруг совершенно спокойно, с ровной, чеканной, ледяной дикцией старой дворянской школы, произнесла Ариана. Она смотрела прямо перед собой в темноту, сложив руки на коленях. – И я понятия не имею, о какой тьме вы сейчас говорили, Марк. Моё зрение, вероятно, совсем подвело меня из-за крайнего переутомления. Бывает.

Я скосил на неё глаза до режущей боли в висках. Её профиль был страшно размыт, серое пятно на черном фоне, но я мог поклясться собственной жалкой душой, что уголок её сухих, потрескавшихся губ дрогнул в легкой, почти незаметной улыбке.

Я перевёл взгляд на Сандру. Повернул голову так, чтобы она четко видела моё лицо в серой мути, и, намеренно медленно, преувеличенно четко артикулируя губами каждое слово, произнёс:

– А она… ничего… не слышала… про твои… видения.

Сандра прищурилась, до боли в глазах впиваясь взглядом в мой рот сквозь серую, грязную муть, и коротко, резко кивнула. Мы поняли друг друга без единого произнесённого вслух слова.

– А я, – добавил я в пустоту, тяжело глядя на вмятую железную флягу, жалко валяющуюся в пыли прямо у наших грязных сапог, – я вообще всегда был плох в арифметике. Я в упор не помню, сколько глотков там на самом деле было. Три? Пять? Ни одного? Память отшибло напрочь.

Клятва трио. Не видела, не слышала, не считал. Это соглашение не было красиво оформлено на хрустящей гербовой бумаге с золотыми вензелями, не было торжественно скреплено кровью из порезанных ладоней или тяжелыми сургучными печатями государственного нотариуса. Но это был бетонный, несокрушимый монолит, на который теперь, шатаясь от смертельной усталости, намертво опирались все наши жалкие жизни.

Я сидел на холодном песке и отчётливо чувствовал странную, давящую, почти физическую тяжесть в самом центре груди. И это была вовсе не моя прикормленная, ручная тьма, которая сейчас послушно спала, свернувшись тугим клубком. Это было нечто куда более новое. И куда более опасное, чем любая голодная тварь областей.

Всю свою осознанную жизнь я был один. В вонючем сиротском приюте, где каждый черствый кусок хлеба нужно было с боем выгрызать зубами у старших, а спать – вполуха, чтобы не задушили во сне. В казённом, безжалостном училище, где любая показанная слабина автоматически означала, что тебя до полусмерти забьют в дальней умывальне сапогами. В тесных, пропахших кислым потом эшелонах, везущих нас, как безымянный скот, прямо на убой. Я выжил исключительно потому, что всегда был идеально замкнутой системой. Я никого не пускал внутрь своей головы и ни к кому, никогда не привязывался. Если бы я по-глупому сдох на любой из своих прежних вылазок, этот поганый мир стал бы легче ровно на сто семьдесят фунтов дешёвого мяса с костями, и только. Никто бы не заплакал на моей безымянной могиле, никто бы от этого не пострадал. Мир бы даже не почесался.

Но сейчас, остро чувствуя напряжённую спину внезапно оглохшей Сандры у своего правого плеча и слыша судорожное, неровное дыхание измученной до предела Арианы слева, я с леденящим ужасом понял, что моя безупречная замкнутая система дала фатальный сбой. Впервые в моей никчёмной жизни мне стало что терять, кроме собственной прожжённой шкуры. Если я сейчас по глупости оступлюсь, если моя спрятанная тьма вдруг вырвется из-под шаткого контроля, или я сделаю один-единственный неверный шаг своими полуслепыми глазами – я неизбежно утяну этих девчонок за собой на самое дно. Они теперь полностью зависели от меня. А я, к своему глубочайшему ужасу, зависел от них.

Этот новый, непривычный груз ответственности был во сто крат тяжелее любой физической ноши. Он придавливал меня к чёрной земле, ломая плечи, но одновременно вливал в кровь странную, злую, почти первобытную силу. Я просто не мог позволить себе сдохнуть здесь. Мне больше не давали на это никакого права.

Я уже открыл рот, чтобы хрипло скомандовать им подниматься, когда всё вокруг нас внезапно и страшно изменилось.

* * *

За все четырнадцать наших предыдущих, изматывающих привалов, за все долгие, бесконечные часы нашего глухого хода по этой проклятой степи, здесь не шевельнулась ни одна песчинка. Ни малейшего дуновения, ни легкого сквозняка. Это был абсолютно мёртвый, статичный, застывший в своей чёрной меланхолии мир, похожий на пыльный, забытый чулан.

Но сейчас что-то с яростной силой хлестнуло меня по левой щеке.

Я болезненно дёрнулся. Это была не хлёсткая женская пощёчина. Это была увесистая горсть крупного, жёсткого, как битое стекло, песка.

Ещё один хлёсткий удар – по плечу. Мелкие песчинки густо забарабанили по плотной ткани куртки, как злая, частая свинцовая дробь. Температура воздуха ни на градус не упала, но само давление резко, скачкообразно изменилось, туго заложив мне уши так, что в голове противно зазвенело.

– Поднимайтесь! – рявкнул я, вскакивая на ноющие ноги и грубым рывком таща за собой дезориентированную Сандру. Ариана уже была на ногах, тревожно вглядываясь в накатывающую темноту.

Я резко повернул голову, до рези в глазных мышцах напрягая своё медленно возвращающееся зрение, отчаянно пытаясь рассмотреть линию горизонта сквозь мутную, серую пелену.

Там, где ещё минуту назад была ровная, абсолютно неподвижная, мёртвая линия чёрного песка, теперь творилось форменное безумие. Небо и земля страшно слились воедино. На нас, стремительно набирая скорость, неотвратимо надвигалась сплошная, плотная, непроницаемая стена ревущего мрака. Она жадно сожрала весь горизонт и тянулась высоко вверх, насколько только хватало моих полуслепых глаз.

Первый настоящий ветер Песков. Начиналась смертельная буря. И бежать нам было совершенно некуда.

– В укрытие! – проорал я во всё горло, дико озираясь по сторонам в отчаянных поисках хоть какой-то спасительной защиты на этой гладкой, как вылизанный бильярдный стол, черной пустоши. И тут же мысленно обматерил сам себя последними словами. А, точно. Я же, чёрт возьми, почти слепой.

Тяжёлый, вибрирующий гул стремительно нарастал, жадно заполняя собой абсолютно всё пространство вокруг. Это не был обычный, привычный свист земного ветра в печной трубе – это был тяжелый, низкий, утробный рев гигантской турбины, перемалывающей сами небеса в труху. Черный песок под нашими дрожащими подошвами мелко, противно завибрировал, словно сама земля предупреждала нас: уходите, глупцы, сейчас здесь будет бойня. Но уходить нам было некуда.

– Сюда! – Сандра дернула меня за рукав куртки с такой неистовой силой, что жалобно затрещала старая ткань по шву. Моя слепота в этой критической ситуации делала меня дёрганым, неповоротливым и бесконечно уязвимым. Я растерянно замотал головой, в нарастающем грохоте не понимая, откуда именно исходит её крик, ведь она не слышала собственного голоса.

– Там полный конец света, в который мы сейчас попадем, если неминуемо не спрячемся! – рявкнула Ариана, надрывая связки, пытаясь перекрыть нарастающий шум бури. Она с неожиданной силой потянула меня вниз за пояс, заставляя неловко скатиться в какую-то узкую, едва приметную земляную ложбинку, которую я бы в жизни не заметил. – На дно, живо! Прижмитесь друг к другу, иначе нас просто сдует к чертовой матери!

Мы нелепо, кубарем рухнули в неглубокую щель, изо всех сил вжимаясь в жесткий, неприветливый грунт. Наша отчаявшаяся троица плотно сбилась в тесную, жалкую кучу, инстинктивно пытаясь защититься телами друг друга, сплетаясь в один большой, дрожащий комок нервов и плоти. Я отчаянно натянул высокий воротник куртки на самую голову, пряча нос и рот от неминуемого удушья, и плотно прижался щекой к вибрирующей земле.

Сперва до нас дошёл только запах. Резкий, обжигающе сухой аромат грозы, гари и раскаленного докрасна камня, от которого в горле моментально и болезненно пересохло, будто я сдуру глотнул битой стеклянной ваты. Волосы на моём затылке буквально встали дыбом от жуткого напряжения, густо разлитого в самом воздухе.

А затем по нам ударил сам ветер.

Это не было просто очень сильным порывом. Это был полноценный, сокрушительный физический удар невидимой гигантской кувалдой. Нас безжалостно впечатало в черную поверхность с такой чудовищной силой, что из лёгких разом, с хрипом вышибло весь остаток воздуха. Я судорожно, как выброшенная рыба, открыл рот, пытаясь сделать хоть один вдох, и тут же мучительно подавился летящим плотным абразивом. Острые, как микроскопические бритвы, крупицы песка начали безжалостно сечь любую открытую кожу. Затылок, беззащитную шею, кисти стиснутых рук – буря безошибочно находила малейшие щели в нашей одежде, оставляя после себя сотни саднящих, кровоточащих микроцарапин. Боль была острой и жгучей, словно нас щедро окатили крутым кипятком пополам с толчёным стеклом.

– Закройте лица! Дышите только через ткань! – попытался изо всех сил заорать я, но звук жалко умер, даже не успев сорваться с моих разбитых губ. Стена ревущего, первобытного мрака мгновенно сожрала мой голос, даже не поперхнувшись им.

Меня с головой накрыла липкая, животная паника, щедро подогреваемая кромешной темнотой и беспомощностью. Лишенный зрения, оглушенный этим воющим, сводящим с ума грохотом, я совершенно потерял ориентацию в пространстве. Моему воспалённому мозгу казалось, что нужно срочно бежать, спасаться, и я в полубреду попытался приподняться на четвереньки, нелепо и жалко отмахиваясь свободной рукой от секущего плотного ветра.

– Лежи, идиот! – Сандра навалилась на меня сверху всем своим небольшим весом, грубо, жестко вдавливая мои плечи обратно в спасительный черный песок. Если этот адский ураган подхватит меня сейчас, они меня больше никогда не найдут на этих бескрайних пустошах.

Остатки моей серой зрительной мути окончательно поглотило абсолютно непроницаемое, беспросветное, гудящее ничто. Мы оказались заперты внутри гигантской, безжалостной мельницы, до самого верха засыпанной крупнозернистой наждачкой. Каждую секунду в мою ссутуленную спину врезались всё новые и новые пригоршни песка, физически ощущаясь как прямые удары тяжелой, злой картечи. Я всем телом чувствовал, как чудовищная, слепая сила пытается оторвать меня от земли, выковырять из ложбинки, как улитку из раковины, и перевернуть на спину. Пришлось широко растопырить локти и буквально, по-животному вгрызаться пальцами в твердый грунт, до крови ломая ногти.

Дышать приходилось короткими, рваными, болезненными глотками, отчаянно фильтруя скудный воздух через грязный рукав куртки, но чертов въедливый песок все равно предательски скрипел на зубах. Он медленно оседал в легких тяжелой, удушливой, горячей массой, заставляя грудь нестерпимо гореть изнутри. Сухой кашель раздирал горло в клочья, но кашлять было категорически нельзя – каждый новый вздох приносил в лёгкие лишь новую порцию убийственной пыли.

Боль и первобытный страх – отличное горючее для драки, но сейчас они лишь стремительно высасывали из нас жалкие остатки энергии. «Только бы нас тут не похоронило заживо под барханом, – промелькнула паническая, липкая, как холодный пот, мысль, пока я изо всех сил цеплялся за девчонок. – Лопаты у нас, мать ее, нет, а голыми руками мы тут хрен откопаемся. Будем лежать тут вечно, как три ископаемых придурка, пока нас не отроет какая-нибудь проходящая мимо тварь».

Стихия выла на тысячу разных голосов. И в этом бесконечном, леденящем душу завывании мне вдруг отчетливо почудились злые, издевательские нотки. Пески устроили нам свою собственную внеплановую проверку на выживаемость, и пока что мы, откровенно говоря, с треском ее проваливали. Нам оставалось только терпеть, изо всех сил вжимаясь в дно этой жалкой спасительной щели, и слепо надеяться, что этот ревущий, всепоглощающий мрак однажды закончится прежде, чем у нас откажут легкие.

Глава 27. Буря

Жевать битое стекло – так себе удовольствие, даже если у тебя очень крепкие зубы. Но когда в тебя вколачивают это самое стекло жестоким, не знающим жалости ветром, вколачивают прямо в глотку, в глаза и глубоко под кожу, это уже выходит за рамки паршивого дня. Это просто за гранью.

Я отплевался, выхаркивая на камни черную, скрипящую на зубах грязь, и еще глубже, до боли в скулах, вжался лицом в стылую, отдающую древней мертвечиной породу. Начиналось всё так обыденно, так невинно. Просто очередной банальный сквозняк. Мелкая, привычная пакость местных пустошей, к которой мы, как нам тогда казалось, вроде как начали привыкать. Лишний повод поглубже натянуть потертый воротник куртки, ссутулиться и засунуть озябшие, покрытые цыпками руки поглубже в карманы. Я даже успел, на свою беду, подумать какую-то невероятно самонадеянную, по-настоящему тупую мысль: мол, после всего того отборного дерьма, которое мы уже успели хлебнуть в Песках, обычный пыльный поток нас точно не испугает. Подумаешь, пыль в глаза. Утремся, сплюнем и пойдем дальше. Мы же теперь бывалые, мы границу областей перешли. Герои, мать вашу.

Какой же я был беспросветный, клинический идиот. Пески не терпят героев. И уж тем более они не прощают самонадеянности. Пески вообще ничего не прощают.

Когда буря ударила по-настоящему, без предупреждения и разгона, это было похоже на то, как если бы тяжелый товарный эшелон, доверху груженый крупным, острым щебнем, на полном ходу проехался прямо по нашим спинам. Причем он совершенно не собирался ехать куда-то дальше по своим делам. Он просто сошел с рельсов, всей своей чудовищной массой встал на нас и начал скрежетать железными колесами, вминая наши жалкие, хрупкие кости глубоко в жесткий, неподатливый грунт.

Мы рухнули на дно неглубокой каменной щели, которую я чудом заметил в последние секунды перед ударом. Рухнули некрасиво, неловко, переломав друг другу руки и ноги, вжимаясь в этот чертов жесткий камень так отчаянно, словно искренне надеялись пустить в него корни. Раствориться. Стать минералом. Вжаться в молекулы породы. Я с размаху, не успев сгруппироваться, впечатался лбом в какую-то острую выбоину, инстинктивно закрывая затылок и шею грязными, содранными руками. Ариана упала прямо на меня, ее острый, как бритва, локоть больно, до сухого хруста, ткнулся мне прямо под нижние ребра. Спасибо, подруга, мне как раз не хватало хорошего синяка на селезенке для полного счастья. Сандра оказалась зажата где-то в самом низу, между нами и стылым камнем, свернувшись в крошечный, судорожно дрожащий комок грязной одежды и животного ужаса.

И тут начался настоящий, беспримесный ад. Без привычных сказочных котлов, смолы и чертей с вилами, но от этого ничуть не легче.

Звук пришел первым. Это был не свист ветра в проводах. И даже не тот протяжный, тоскливый вой, к которому мы худо-бедно привыкли за долгие ледяные ночи в этих пустошах. Это был сплошной, утробный, невероятно низкий рев гигантского, обезумевшего от боли зверя, которому тупым, ржавым тесаком медленно вспарывают брюхо. Он не просто бил по барабанным перепонкам, грозя порвать их в кровавые клочья в ту же секунду. Он проникал куда глубже – под кожу, в самую кровь. Он противно звенел в каждой кости, вышибал из смятых, сдавленных чужим весом легких жалкие остатки воздуха. Я рванулся открыть рот, чтобы рявкнуть Ариане, перекричать этот кошмар, спросить, цела ли она, не сломала ли себе шею при падении. Но звук моего собственного голоса умер, так и не успев родиться. Шквал просто грубо, как заправский палач, затолкал его обратно мне в глотку вместе с огромной, щедрой пригоршней колючей, сухой дряни.

Песок. Он был абсолютно везде. Мелкая, невероятно агрессивная взвесь, которая проникала сквозь самую плотную ткань нашей скудной одежды, забивалась в нос, в уши, невыносимо громко, до зубной боли скрипела на эмали. Каждый новый порыв шквала швырял в нас миллионы крошечных, невидимых глазу лезвий. Они секли открытые участки кожи с какой-то изощренной, поистине садистской злобой. Я отчетливо, клеточкой за клеточкой, понимал, как на впалых щеках, на худой шее, на тыльной стороне содранных ладоней появляются десятки, сотни, тысячи микроскопических кровоточащих ссадин. Лицо горело так ярко и больно, словно меня сперва со всей дури окунули головой в улей с разъяренными осами, а потом, для верности, чтобы уж наверняка, щедро плеснули сверху серной кислотой.

Я рискнул на долю секунды приоткрыть глаза, и тут же горько, до слез пожалел об этом. Наша каменная щель была не спасением. О, нет. Она была жалкой, унизительной насмешкой над укрытием, ловушкой, в которую мы сами добровольно запрыгнули. Напор ветра закручивал тугие, плотные песчаные жгуты прямо над нашими прижатыми к земле головами, и добрая часть этой тяжелой, сыпучей массы с размаху обрушивалась вниз, прямо на нас, как мусор из опрокинутого кузова. Еще какую-то несчастную минуту назад, когда мы только бежали к этой щели, я мог различить на темном, безрадостном небе тусклые, болезненные всполохи местных зарниц – тех странных, ритмично пульсирующих световых жил, по которым мы ориентировались все эти дни. Они служили нашим надежным, безотказным компасом, единственным маяком в этом бесконечном, выматывающем душу море однообразной серости.

Но теперь… Теперь там не осталось вообще ничего.

Мутная, плотная, бешено клубящаяся пелена просто сожрала весь свет без остатка. Мир мгновенно сузился до размеров нашей каменной ямы, а потом и вовсе исчез, потонув в глухом, ревущем, первобытном мраке. Мы ослепли. В самом прямом, жестоком физическом смысле слова. Открывать глаза было не только адски, невыносимо больно, но и совершенно бессмысленно – кроме беснующейся черно-серой массы, готовой в ту же секунду выцарапать тебе роговицу до самого красного мяса, там не было ни-че-го. Пустота, заполненная болью.

Внезапно сквозь толщу курток и тел я понял: Сандра бьется. Она не просто дрожала, она конвульсивно, рывками дергалась подо мной. Ее тонкие, птичьи пальцы, похожие на сухие веточки, вцепились в рукав моей куртки с такой первобытной, нечеловеческой силой, что, казалось, сейчас прорвут плотную ткань насквозь и намертво вопьются мне в плоть, до самой кости. Я вслепую нащупал ее острое плечо, попробовал силой прижать к себе, удержать на месте, чтобы она не разбила себе голову о камни.

Она кричала. Я не слышал ни единого, даже самого слабого звука ее голоса из-за непрерывного, подавляющего рева бури, но всем своим избитым телом ощущал крупную, бьющую ее мелкой дрожью вибрацию. Осязал неестественное, струнное напряжение ее тонкой шеи и перекошенное, искаженное неподдельным, чистым животным ужасом лицо.

Для Сандры этот наш общий персональный ад был во сто крат страшнее, чем для нас с Арианой. Она и так всю свою недолгую жизнь провела в кромешной, непроглядной темноте. Ей не нужны были глаза. Ее единственным зрением, ее главной, самой прочной нитью связи с этой реальностью, ее персональной картой мира всегда был слух. Она виртуозно, как никто другой, читала пространство по отраженным звукам, по шорохам наших шагов на песке, по тяжелому, сбитому ритму чужого дыхания. Каждый камешек, упавший со скалы, говорил ей больше, чем мне – самый яркий фонарь.

А сейчас буря безжалостно, грубо, с мясом вырвала этот спасительный инструмент из ее рук. Рев потока был настолько плотным, густым и всепоглощающим, что не оставлял в дрожащем воздухе места больше ни для чего. Ни для единого шороха. Сандра просто оглохла. Среда цинично отняла у нее последний рабочий способ ориентироваться, с размаху швырнув слепую девчонку в абсолютную, непроницаемую, изолированную пустоту глухой паники.

Она забилась в моих руках, как маленькая птица с перебитыми крыльями, которую какие-то ублюдки ради забавы сунули в тесный, пыльный мешок. Я знал, я чувствовал, как колотится ее сердце – бешено, заполошно, стучась о худые ребра на самой грани разрыва. Она ударила меня сжатым кулаком в плечо, потом в подбородок. Вслепую. Отчаянно. Бессмысленно защищаясь от всего мира сразу, от этой ревущей тьмы, которая пришла ее убить.

– Тише! – решил крикнуть я, торопливо уворачиваясь от очередного случайного, но болезненного удара и прижимаясь разбитыми в кровь губами к ее виску. – Мы здесь! Держись, мелкая! Не смей сдаваться!

Абсолютно, тотально бесполезно. Мой голос был жалким, ничтожным писком раздавленной полевой мыши под тяжелыми железными колесами локомотива. Она продолжала яростно вырываться, царапаться, захлебываясь своим собственным беззвучным криком, жадно глотая грязный песок вместо спасительного воздуха. Я тяжело, не заботясь о ее синяках, навалился на нее всем своим весом. Просто чтобы она не вскочила на ноги, не попыталась в приступе слепого ужаса сбежать прочь, прямо в эту крутящуюся серую мясорубку. С другой стороны на нее так же неуклюже, придавив ее ноги, тяжело навалилась Ариана. Мы зажали ее между собой, сплелись конечностями в тугой узел, превратившись в единый, содрогающийся на ледяном, недружелюбном камне монолит из трех загнанных в глухой угол тел.

Мы лежали так минуту, две… Может, десять? Может, час? Время благополучно сдохло вместе с видимостью. В моей гудящей от непрерывного шума голове уныло крутились рваные обрывки мыслей, жалкие, заранее обреченные на провал попытки выжать из себя хоть каплю иронии, чтобы хоть как-то отгородиться от накатывающего липкого, черного отчаяния. Отличная баня, Марк. Пар в полном порядке. Щетки жестковаты, правда, дерут прямо до мяса. И банщик – контуженный на всю голову ублюдок, который решил содрать с тебя кожу живьем за твои же прошлые прегрешения. А их у тебя много, Марк, на целую роту хватит.

Но юмор не работал. Отказывался клеиться. Он казался жалким, плоским, дешевым картоном под проливным дождем. Мой внутренний сатирик просто взял и сдох, захлебнувшись черной, колючей пылью. Оставил меня один на один с первобытным, чистым, ничем не прикрытым животным ужасом.

Мой хваленый холодный рассудок, который всю мою сиротскую жизнь исправно вытаскивал меня из самого глубокого дерьма, сейчас просто жалко скулил от собственного бессилия. Я не мог ничего сделать. Вообще ничего. Я даже не видел угрозу. Я ее только осязал всем своим избитым, стертым в кровь телом. А бурю нельзя ударить в ответ кулаком по морде. Ее нельзя ловко пырнуть заточенным ножом под ребро в подворотне. Под нее нельзя хитро подстроиться, обмануть, обойти с фланга. Ее можно только стиснуть зубы и попытаться пережить. Перетерпеть.

Или сдохнуть.

И тут, как ледяной ушат воды на голову, до меня дошло, что вариант «сдохнуть» становится не просто отдаленно вероятным исходом, а абсолютно гарантированным фактом с каждой прошедшей секундой.

Дышать становилось всё труднее и труднее, каждый вдох превращался в пытку. Я с силой, едва не оторвав пуговицы, натянул жесткий воротник куртки на самый нос, пытаясь превратить его в кривой тканевый фильтр. Бестолку. Поры грубой ткани мгновенно забились мелкой песчаной крошкой, превратив воротник в плотный кляп. Каждый новый вдох требовал неимоверных, болезненных усилий, грудная клетка ходила ходуном, грозя с хрустом сломать ребра изнутри. Легкие горели тупым, устойчивым огнем, отчаянно, судорожно требуя кислорода, а вместо него получали лишь сухую, удушливую, царапающую слизистую взвесь. Во рту пересохло так сильно и быстро, что распухший, неповоротливый язык напоминал кусок старой, брошенной на солнце подошвы.

Воды у нас не было. Ни единой жалкой капли. Сосуд – наша единственная настоящая, неоспоримая ценность в этом проклятом всеми богами месте, тяжелый, неудобный кусок обожженной глины – был намертво привязан ремнями к моему рюкзаку. И сейчас он тупо, ритмично, с издевательской настойчивостью колотил меня по позвоночнику при каждом новом мощном порыве шквала. За этот пустой черепок я бы сейчас не глядя отдал правую руку. Вместе с плечом и ключицей. Лишь бы в нем плескалось хоть немного влаги.

Но убить нас в этот самый момент должен был вовсе не дефицит воды.

Я почувствовал странную, нарастающую, неумолимую тупую тяжесть. Сначала она мягко легла на сапоги. Потом на икры. Потом придавила поясницу с такой силой, словно на меня положили мешок с цементом. Щель, наша жалкая спасительная каменная норка, на глазах стремительно превращалась в просторную братскую могилу. Смерч не просто гнал потоки песка над нашими прижатыми головами. Он упорно, неутомимо, горсть за тяжелой горстью, скидывал его прямо вниз, в яму, засыпая нас заживо.

Я попытался круто дернуть ногой, чтобы сбросить этот груз, и с ледяным, сковывающим внутренности ужасом понял, что нога намертво увязла. Песок уже накрыл мои ботинки плотным, тяжелым, абсолютно неподъемным слоем, намертво сковав любые движения. Земля решила сожрать нас, даже не пережевывая.