Текст книги "Воины сновидений 1 (СИ)"

Автор книги: Алекс Эвейкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 47 (всего у книги 68 страниц)

Глава 37. Свои мёртвые

Лежать на пузе над обрывом и жрать чёрную пыль, наблюдая, как внизу бесконечным потоком марширует твоя смерть, – занятие сильно на любителя. Особенно когда эта смерть разит застарелой псиной, высохшей костью и чем-то сладковато-гнилым, от чего сводит скулы и желудок подпрыгивает к горлу.

Я сплюнул вязкую слюну, стёр со лба едкий пот пополам с грязью и покосился на своих спутниц.

Великолепный план. Просто венец моей недолгой, но яркой карьеры сновидца. Чтобы пройти сквозь реку мертвецов, нужно самому ненадолго сдохнуть. Оттуда, с высокого каменного гребня, где я впервые озвучил эту идею, она казалась почти гениальной. Сейчас, когда до широкого выбитого в скале жёлоба оставалось от силы шагов тридцать, гениальность как-то стремительно померкла. Обычное дело. Все великие планы хороши, пока не примеришь их на собственную шкуру.

Мы сидели в слепом кармане – там, где здоровенный каменный локоть скалы укрывал нас от взгляда учётчика. Учётчик, длинная костлявая тварь в лохмотьях, стоял где-то высоко на своём возвышении и гнал этот поток вперёд. Сверху река казалась живой, шевелящейся кишкой. Вблизи она превратилась в глухую стену из тяжёлого, дурно пахнущего мяса.

Я присел на корточки в последний раз. Оглядел их. Сандра сидела с прямой спиной, слепые глаза привычно смотрели в никуда, а острый подбородок уже чуть покачивался, ловя ритм чужого марша. Ариана вжималась в неровный камень, обхватив себя худыми руками, будто пыталась стать меньше и незаметнее.

– Значит, так, – сказал я шёпотом, хотя за мерным, гудящим гулом тысяч тяжёлых лап меня вряд ли услышали бы даже в трёх шагах. – Повторяем для тех, кто слишком сильно хочет жить, чтобы слушать с первого раза. Идём ровно в их шаг. Лапа в лапу. Нога в ногу. Как они. Собьёшься с ритма – выпадешь из строя. Выпадешь из строя – тебя тут же сожрут, и даже костей не выплюнут. Сандра, ты ведёшь. Слушай стук.

Где-то там, глубоко в недрах этой бесконечной живой массы, била деревянная колотушка. Глухой, утробный звук, пробивающийся сквозь топот и сопение. Бум. И тысячи звериных лап тяжело, синхронно опускались на камень. Этот стук стягивал всю толпу в единое целое, делал из стада диких зверей целенаправленную реку. Он вбивался в голову, как ржавый гвоздь.

– Слышу, – ровно и сухо ответила Сандра. Никакой дрожи, никакой паники. У неё нервы были сплетены из корабельных канатов, и иногда я ей отчаянно завидовал. – Бьют на каждый восьмой шаг. Я держу.

– Ариана. – Я повернулся к ней, поймал её затравленный взгляд. – Свет. Не. Поднимать.

Она судорожно кивнула и сжала кулаки так крепко, что костяшки побелели. Будто её дар, эта спасительная и проклятая искра света, мог вырваться наружу сам по себе, просто от ужаса. Наверное, мог.

– Что бы ни случилось, – процедил я, наклоняясь к самому её лицу, чтобы она видела только мои глаза. – Кто бы там ни шёл рядом, кого бы ты ни увидела на телегах, даже если на тебя нечаянно наступят огромной когтистой лапой – ни единого отблеска. Один луч, одна крошечная искра – и мы вспыхнем факелом посреди ночи на складе сухого сена. Темно – значит, живём. Светимся – значит, горим заживо.

– Я поняла, Марк, – прошептала она одними губами, жадно глотая воздух.

– И не дышать, как живые, – добавил я, выпрямляясь и разминая затёкшие плечи. – Они дышат медленно. Тяжело. Будто тащат в гору огромные камни. Дышите точно так же. Медленно, с долгой паузой. Забудьте, что у вас вообще колотится сердце. Забудьте, что вам страшно до одури. Притворитесь, что вам уже на всё плевать. Мертвецам некуда спешить.

Это было самое трудное. Не сорваться в бег. Не частить. Влезть в эту жуткую молотилку, которая несёт чужих на убой, и притвориться, что ты – её неотъемлемая часть. Что тебе, как и им, уже давным-давно всё равно.

Дальше наступала моя часть работы. Я потянулся к темноте в груди.

Она сидела там – сытая, тяжёлая, плотная тварь, откормленная за долгие недели наших скитаний по изнанке чужими оборванными жизнями, чужим страхом и тем серым песком, который оставался от тех, кого я убивал. Тьма пошла изнутри легко, почти с радостной готовностью, будто только и ждала, когда я её позову. Обычно я разворачивал её широким, непроницаемым куполом, накрывая нас троих, как просторным шатром. Но шатёр в такой плотной, давящей толпе – это как надутый воздухом пузырь. Заденут. Сдавят. Лопнут.

Поэтому я тянул её иначе. С трудом, заставляя менять форму, сминая её неподатливую суть. Тонким, плотно прилегающим к телу чехлом. По глухому чёрному кокону на каждого из нас, в тугую обтяжку, чтобы погасить наш свет, наш запах, саму нашу суть от чужого чутья, но при этом не выпирать в стороны лишним объёмом. Тьма легла на плечи ледяным, невыносимо тяжёлым одеялом. Могильный холод мгновенно пробрал до костей, выстуживая нутро. Зрение дёрнулось, привычно ухнуло вниз, в грязный серый размыв, а затем окончательно схлопнулось. Абсолютная, глухая, плотная слепота.

В груди тихо, но очень весомо щёлкнул долг. Счётчик включился. Я брал силу в кредит, и платить за неё придётся собственной кровью, и чем дольше я буду держать этот ледяной панцирь, тем дороже обойдётся расплата.

– Взялись, – сказал я в чёрное никуда.

Ладонь Сандры легла мне между лопаток. Горячая, сухая, твёрдая рука слепой девчонки, которая видела в этой темноте лучше любых зрячих. Вторая её рука, я знал, сейчас мёртвой хваткой держит ремень на моём поясе. Ариана вцепилась Сандре в плечо. Три слепых мыши собрались добровольно шагнуть под ноги стаду разъярённых слонов.

– Пошли.

* * *

И мы шагнули в реку.

Первый шаг в этот сплошной поток был сродни прыжку с обрыва в ледяную воду. Тело сжалось в тугой комок и заорало благим матом: назад, идиот, куда ты лезешь! Чужой, сминающий ритм обрушился на меня со всех сторон разом. Тысячи туш двигались в одном безумном строю, и их шаги били в твёрдый камень жёлоба, откликаясь дрожью в моих подошвах, в костях, в стиснутых зубах. Моё собственное сердце, привыкшее лупить в рёбра от малейшего испуга, заметалось раненой птицей, пытаясь подстроиться под этот жуткий, нечеловеческий метроном, не смогло и зашлось в панике. Я стиснул зубы так, что они угрожающе скрипнули.

Собрал волю в кулак и жестоко придавил панику. Длинный, натужный вдох. Долгая пауза. Длинный, тяжёлый выдох. Как они. Медленно. Равнодушно. Я заставил себя стать водой в этой чёрной воде.

Пить хотелось так, что язык превратился в кусок сухой коры, мучительно царапающий нёбо. На боку мерно, дразняще плескался кожаный бурдюк. Двадцать пять хороших, полных глотков воды. Руку протяни, дёрни зубами деревянную пробку – и пей. Но живые пьют. Мёртвые – нет. Любое лишнее движение, любой бульк, любой судорожный глоток – это непростительный сбой. Это подпись собственной кровью под нашим общим приговором. И мы шли дальше. С сухими, потрескавшимися губами, глотая едкую пыль, в самом сердце потока, который нёс воду туда, к сверкающим молниям, на чужих могучих руках, и не давал нам ни капли. Отличная шутка изнанки. Идти внутри полноводной реки и подыхать от жажды.

Я шёл абсолютно слепым внутри своей же темноты. Но мир не исчез. Он просто стал другим, как тогда, на первой охоте в узкой каменной кишке. Визуальная картинка пропала, но осталось поле. Огромное, плотное, гудящее пространство, где каждое тело имело свой конкретный вес, свой жар, свой чёткий вектор движения.

Я чувствовал камень жёлоба под подошвами – отполированный до стеклянной гладкости миллионами когтей, жёсткий, горячий от трения. Чувствовал, как справа и слева от меня мерно движутся сплошные стены из сплетённых мышц и жёсткой шерсти. Слуги шли монолитно, тяжело переваливаясь с лапы на лапу, и от каждого разило таким сухим, густым псиным жаром, что казалось, будто меня засунули в раскалённую печь к бродячим собакам. И у каждого на боку, на широкой перевязи, я чуял холодную тяжесть металла – длинного, кривого. Рука сама тянулась к нему, да я её осадил: рано. Чувствовал спиной Сандру. Её рука на моей лопатке лежала легко, но до жути уверенно. Её шаг вливался в мой с идеальной, нечеловеческой точностью. Сандра была прирождённой частью этой слепой темноты. А за ней шла Ариана. Её дикий, пульсирующий страх я чувствовал тоже – он пах озоном и холодом, он дрожал мелкой рябью по нашему общему напряжённому полю, грозя выдать нас с головой.

И я чувствовал груз.

Спящие плыли мимо меня. Совсем рядом. На могучих руках у этих огромных тварей, на скрипучих деревянных волокушах. Лёгкие, безвольные, тёплые комки жизни в мёртвом холодном строю. Дети. Те самые, которых тащили «на учёбу» или куда похуже. Мне не нужны были глаза, чтобы их разглядеть. Поле отчётливо показывало мне их дыхание – ровное, навязанное, неестественно спокойное. Мы отчаянно подделывали это спокойствие, а они в нём тонули, одурманенные чем-то сладким и гибельным.

Один такой мягкий свёрток проплыл от меня в полушаге справа. Мощная лапа слуги поддерживала его снизу, как хрупкую драгоценность. И от этого свёртка вдруг явственно, до тошноты ярко пахнуло казённым мылом. Тем самым, дешёвым, едким, щелочным, которым нас заставляли оттирать докрасна шеи в приюте перед проверкой. И ещё чем-то невыносимо домашним, чуть кисловатым, живым детским потом. Запахом, которому здесь, на изнанке, среди пыли, мрака и смерти, не было и не могло быть места. Кто-то из наших. Из тех, кого безвозвратно забрали.

Вся разница между нами заключалась лишь в том, что я нёс свои кости сам, а его волокли. Я шёл в одной реке с ними, нога в ногу, и был живым, а они были просто грузом. Вот и вся хвалёная разница.

Внезапно за спиной Сандры ритм дёрнулся. Споткнулся. Раздался короткий, судорожный всхлип, сломанный на половине.

Наша живая цепочка качнулась. Рука Сандры на моей лопатке дёрнулась, мгновенно компенсируя опасный сбой. Ариана.

– Держи шаг, – выдохнул я так тихо, что сам едва услышал собственный голос. Губы почти не шевелились. – Что бы ты ни увидела, что бы ни учуяла. Не смей.

– Он здесь, Марк, – её голос ворвался в мою голову. Беззвучный, передающийся по цепочке прикосновений. – Прямо тут. Я слышу.

Я знал.

Тот самый тёплый комок, пахнущий щелочным мылом, что только что проплыл мимо меня. Я чуял его небольшой вес. А Ариана знала его номер. Сорок восьмой. Тот жестяной кусок, который она вспоминала весь долгий год в лощине, цепляясь за него, как за спасательный круг, чтобы не сойти с ума, пока вокруг жрали других.

– Я слышу, как брякает его номерок о жердь волокуши, – отчаяние в её мыслях резало меня по живому, как битое стекло. – Марк, он совсем рядом. Я могу дотянуться рукой. Один шаг. Только руку протянуть.

Я всё это знал. И от этого сводило желудок. В полушаге от нас на досках лежал тот самый мальчишка, чей номер она целый год твердила в лощине, как заклинание, чтобы не сойти с ума. Протяни руку, сдёрни его с досок. И нас тут же намотают на когти. Всех четверых. Река не отдаёт то, что уже проглотила.

– Слушай меня, – я пустил в свои мысли весь лёд, который только смог наскрести на дне души. – Мы идём за водой. Не за ним. Живые мы стоим хоть чего-то. Мёртвые мы – просто песок под их лапами. Дыши. Иди. Или мы сдохнем прямо здесь, все вместе.

Она задышала. С огромным трудом, с надрывом, судорожно глотая слёзы вместе с затхлым воздухом. И вот в этот самый момент, слепой, среди толпы монстров, тащащих детей на корм, я понял одну страшную штуку.

Драться – дело пустое. Драка понятна и проста. Мясо на мясо. Когда тебя бьют, ты бьёшь в ответ.

А вот идти сквозь строй, чуять запах мыла с шеи своего же мальчишки, слышать, как тихо звякает его жестянка в полушаге от твоей дрожащей руки, и не сметь эту руку поднять – вот это по-настоящему выворачивало наизнанку. Это было тяжелее и страшнее любого пропущенного удара копьём.

Но я шёл. И они шли за мной.

Колотушка била где-то впереди. Бум. Шаг. Бум. Шаг.

– Держишь? – выдохнул я одними губами в темноту.

– Ты частишь, придурок, – прилетел мне в спину её спокойный, сухой мысленный голос. – Сбавь обороты. Слишком много жизни в ногах.

Я заставил себя замедлиться. Вся моя природа, каждый звериный инстинкт, выкованный годами побоев в приюте, орал дурниной: беги! Рви когти отсюда! Ты кусок мяса в центре стаи волков, беги! А я заставлял себя переставлять ноги с тупой, покорной ленцой. Как бык на бойне, который уже смирился с ножом. Как тот, кому некуда больше спешить.

Мы прошли так десять долгих шагов. Двадцать. Полста.

Слуги не вели и ухом. Для их восприятия нас просто не существовало. Три куска абсолютной пустоты в плотной, вонючей реке, которая сама себя не разглядывала и не замечала мелких прорех. Я даже начал всерьёз верить, что у нас получится. Что мы пройдём эту проклятую каменную кишку насквозь, выйдем на ту сторону к воде, к молниям, и я смогу наконец забыть этот проклятый запах казённого мыла на чужой шее.

Идиот. Наивный оптимист.

Где-то далеко впереди, выше по течению жёлоба, раздался голос.

Ровный, гулкий, безжизненный голос, ведущий свой бесконечный счёт. Отдающийся эхом от каменных стен. Он приближался с каждым нашим шагом навстречу.

И на каком-то шаге я вдруг разобрал, что он сбился.

* * *

Не сбился. Такие твари, как учётчик, не умеют сбиваться. В их холодной природе нет места ошибке. Он споткнулся о факт.

– …шестьсот сорок один. Шестьсот сорок два. Шестьсот сорок…

Пауза.

Она длилась всего ничего, коротко, на полвздоха. Но в этом мёртвом, монотонном, вечном потоке она прогремела, как каменный обвал.

– …три.

А затем голос зазвучал снова. Громче. С каким-то странным, давящим нажимом, будто он водил костлявым пальцем по строчкам, пересчитывая итог.

– Шестьсот сорок один. Два. Три. Четыре.

Сандра с такой дикой силой впилась ногтями мне в лопатку, что, кажется, проткнула кожу.

– Он считает назад, – выдохнула она мне прямо в шею. И в её непробиваемом, сухом голосе впервые прорезался настоящий, первобытный ужас. – Марк. Он пересчитывает. У него не сходится.

И вот тут меня прошибло.

Таким холодным, липким, мутным потом по слепому нутру, какой бывает только за секунду до удара, когда ты уже видишь летящий кулак, но увернуться не успеваешь. Всё самое скверное и важное понимание всегда приходит через тело, когда уже поздно что-то менять.

Я спрятал нас от глаз. Я натянул тьму, загасил свет, убрал форму и картинку. Визуально нас не существовало, мы были невидимы.

Но тьма – это не небытие. Моя тьма не умела стирать меня из мира, как тот безмордый подметальщик, от которого мы уносили ноги на чёрном песке. Она просто накидывала поверх меня плотную чёрную ткань. Под этой тканью, какой бы тонкой она ни была, оставались мы. Три тёплых, плотных тела. Три куска мяса, костей и крови. Три объёмных объекта в пространстве.

А учётчик не смотрел на реку глазами. Ему было глубоко плевать, светимся мы или нет. Он не считал то, что видно.

Он считал наличие массы в потоке. Он пересчитывал единицы, занимающие место.

И сколько ни заворачивайся в темноту, если в ведре было десять камней, а ты кинул туда ещё три, уровень воды неизбежно поднимется. Ты занимаешь место. И в его идеальном гроссбухе появились три лишние единицы. Тьма скрывала, как мы выглядим. Но она во весь голос орала о том, что мы здесь есть.

Три лишних. Вместо шестисот сорока одного он получил шестьсот сорок четыре.

– Назад, – хрипнул я, уже чётко понимая, что это пустые слова. – Тихо. Разворачиваемся. Выходим тем же…

Поздно.

Вся эта проклятая колонна встала.

Разом. В одну секунду. Та часть потока, что шла прямо вокруг нас, вмёрзла в камень на полушаге. Стук колотушки оборвался, будто отрубленный тяжёлым топором. И навалилась такая звенящая, плотная тишина, какой на изнанке просто не бывает.

Спящие на волокушах перестали плыть. Жар тяжёлых псиных тел никуда не делся, он только сгустился, придавил нас, как в раскалённой парной. Я стоял абсолютно слепой, зажатый со всех сторон горами вонючего мяса, и чувствовал, как сотни тяжёлых звериных голов медленно, синхронно поворачиваются. Не в нашу сторону. Они водили массивными мордами из стороны в сторону, обшаривая воздух. Они искали погрешность. Лишние единицы. Глаза им были не нужны, у них были широкие, жадно втягивающие воздух ноздри. Они искали тщательно.

Учётчик смолк.

А затем его голос ударил снова – теперь уже совсем близко. В нём не было злости, ярости или тревоги. Тот, кто просто пишет цифры, не злится на ошибку. Ничего человеческого. Чистая, холодная сверка.

– Лишнее в потоке, – ровно произнёс он. От этого звука угрожающе завибрировали камни под ногами. – Изъять.

* * *

Ближайшая ко мне туша пришла в движение.

Поле взвыло. Я почуял этот бросок раньше, чем слуга сдвинул ногу, – как сместился центр тяжести этого огромного тела, как напряглись канаты мышц, как сдвинулся горячий воздух перед поднимающейся когтистой лапой. Я видел это без глаз, кожей и нутром. Та самая слепая наука, которую вбили в меня в тёмных кишках на охоте, сейчас была моим единственным шансом. Глаза врут. Поле скажет правду.

Проблема была в другом.

Тварь-тень, с которой я дрался раньше, была просто сгустком мрака. Я бил её резцом и кормил ею свою тьму. А здесь передо мной стояла реальная гора мяса, толстой кости и дурной звериной силы. Его можно было убить только по-старинке. Проткнуть, отрезать или сломать.

А бить было нечем.

За спиной сиротливо болталось копьё-жало. Длинное, дурацкое, абсолютно бесполезное в этой жуткой давке, где мы стояли грудь в грудь. Я даже замахнуться им не смогу, не то что ударить. Резец, заткнутый за пояс, был слишком короток. Я им толстую шкуру этой твари даже не поцарапаю.

Я стоял в центре мёртвого стада, совершенно слепой, с детской палкой и костяным шильцем против тонны мышц. И впервые за долгое время мне было по-настоящему нечем драться.

Но тут моя левая рука, отчаянно шаря в темноте, чтобы отвести надвигающийся удар, ударилась о что-то твёрдое на поясе слуги.

Металл.

Слепые пальцы мазнули по широкой кожаной перевязи и нащупали рукоять. И моё тело узнало её быстрее, чем мозги сообразили, что это. Тяжёлая, грубо обмотанная кожей бронза. Широкое лезвие, уходящее в изгиб, похожий на серп. Заточка по внутренней дуге. Кхопеш. Оружие древней стражи. Та самая кривая железяка, которую я столько раз разглядывал на фресках, у слуг, на поясе у того писаря с крюком, – и к которой у меня всякий раз невыносимо чесались руки, потому что копьё-жало рядом с ней казалось жалким костылём.

Руки чесались не зря. Они, оказывается, давно знали, чего хотят.

Слуга опускал пудовую лапу мне на череп. Я рванул бронзу из ножен.

* * *

Дальше я не думал. Думать в бою – последнее дело, верный путь в могилу. Инстинкты, вбитые приютскими драками и дорожной грязью, взяли управление на себя.

Кхопеш пошёл в руке сам – длиннее копья, тяжелее, с дугой. И дуга эта хотела течь.

Я не стал блокировать удар слуги. Если бы я подставил клинок, мне бы сломало обе руки. Я ушёл в сторону. Мягко, слепо, чувством перенеся вес на полшага, пропуская летящую когтистую смерть в дюйме от уха. И одновременно пустил бронзу следом за движением твари, по широкому кругу, как вода обходит брошенный в неё камень. Лезвие легло точно на запястье твари – туда, где поле показывало узел сустава, – и внутренняя заточка серпа сделала всё сама. Вошла в плоть и с хрустом потянула на себя.

Лапа отвалилась с мерзким, влажным шлепком.

Слуга даже не закричал – они были немы. Он просто рухнул вперёд, потеряв опору, наваливаясь на меня всей своей огромной тушей. И я, вместо того чтобы упереться и принять вес, снова потёк. Ушёл с линии атаки, пустил его мимо себя, и на быстром развороте кхопеш сам нашёл его толстую шею под челюстью. Не я его нашёл. Клинок. Я только не мешал ему резать.

Туша грузно осела. И тут же начала осыпаться – чёрным песком, как все они. От тяжёлых стоп вверх, плоть превращалась в сухую серую пыль, разваливаясь на глазах. Песок потёк ко мне, к свежей крови на моих сбитых костяшках, жадно впитываясь и частично гася растущий долг в груди.

А бронза осталась. Кхопеш лёг мне в руку как влитой. Тёплый от чужого пояса, чудовищно тяжёлый, настоящий. Мой первый настоящий клинок.

Копьём я тыкал, резцом колол – а этот серп хотел течь по дуге: обходить, подсекать, резать на отходе. Я ещё не умел с ним, но он сам тянул меня за собой.

Я стоял с серпом в руке, в чужой крови и песке, и – стыдно, но не совру – на один вдох мне стало хорошо. Тело знало этот клинок. Будто всю дорогу, от приютских зуботычин через копьё и резец, я шёл к этой кривой бронзе. А теперь ею надо было драться.

– Марк! – мысленный вопль Сандры резанул по нервам, жестоко возвращая в реальность. – Слева ещё два! И сверху что-то падает!

Хорошо живёт недолго. Я стиснул зубы и выдохнул. Хотел бы съязвить, да в плотном бою юмору нечем дышать. Задохнётся.

Я резко повернулся на её крик, на это «слева», и уверенно повёл клинком навстречу новой тяжести, что неумолимо наплывала из темноты.

Их было много. Я не считал – считать было некогда, да и нечем. Я просто дрался. Впервые в жизни дрался настоящим клинком, и впервые в жизни клинок меня так беспрекословно слушался. Я превратился в молотилку, рубящую без остановки, работающую на чистом инстинкте выживания. Удар, шаг, поворот, подсечка. Бронза кхопеша пела в воздухе короткими, злыми свистами. Песок от рассыпающихся туш забивался в нос, хрустел на зубах, застилал лицо серой коркой, смешиваясь с едким потом. Я рубил лапы, вспарывал толстые животы, подрезал шеи. Каждый новый удар требовал усилий, каждая отбитая атака отдавалась тупой болью в плече.

Сандра стала моими вторыми глазами. Её невероятный слух и моё чувство поля сшивались в один идеальный, безотказный радар. В этом сшитом мире я видел гораздо больше, чем видел бы обычными глазами. Глаза врут, они показывают только то, на что упал свет, а тьма и вес показывают всё разом, без прикрас.

– Низко справа! – била она мне в голову.

Я чуял, откуда идёт вес, уводил корпус и подсекал чужую ногу на отходе.

– Двое в лоб, широкий замах!

Шаг назад, провал под ногой, серп вспарывает подмышку пролетевшего мимо тела.

Кхопеш не любил тыкать. Он любил плавно течь и тянуть, обходить неуклюжие блоки и подсекать опору. Я отдался ему полностью, как отдаются сильному течению, чтобы не утонуть, позволив бронзе самой вести этот жуткий танец.

Ариана мёртвой хваткой держалась за ремень Сандры и молчала. Не светила. Это, наверное, стоило ей больше всего на свете – стоять в самой гуще, в плотном кольце клыков и когтей, и не поднять свой единственный спасительный свет. Потому что свет тут был доносом, а не спасением. Она верила мне на слово. Они обе верили мне на слово – слепому, истекающему кровью дураку с краденым серпом. И от этого у меня за рёбрами становилось так невыносимо горячо и страшно, что хотелось орать.

Один слуга всё-таки достал меня. Тяжёлые когти чиркнули по бедру – по тому самому месту, где меня уже недавно драл шакал. По живому мясу, по едва затянувшейся корке. Нога подломилась. Во тьме перед внутренним взором полыхнуло ослепительно белым от боли. Я заплатил за науку свежей кровью, как плачу всегда. Но устоял. Сцепил зубы, перенёс весь вес на здоровую ногу, пустил кхопеш по широкой дуге и снёс твари половину морды.

Они лезли гуще. Не злее – у мёртвых вообще нет злости, они пустые, – а упрямее, по-рабочему. Как лезет вода в пробоину тонущего корабля: монотонно, чтобы изъять лишнее и восстановить идеальный счёт. И я начал стремительно уставать. Слепой бой жрёт силы втрое быстрее обычного: каждый чужой удар надо сперва учуять, распознать по смещению веса, жара, сдвигу воздуха – и только потом вести клинок на перехват. Кхопеш ещё послушно тёк у меня в руке, но рука уже наливалась свинцом, бедро заливало горячим, а тьма в груди тяжелела от долга. Я держал плотное накрытие на троих и дрался внутри него, и счёт за это рос ежесекундно. Я знал, что расплата придёт вся разом, лавиной, едва я отпущу темноту.

– Сандра! – прохрипел я, захлёбываясь сухим воздухом. – Где прореха?!

– Справа! – чётко ударил её ответ. – Два твоих шага, узко, между двумя порожними волокушами! Туда!

Я рванул девчонок за собой на её голос, яростно прорубаясь к спасительной щели серпом. Один сунулся в лоб – я мягко ушёл с линии, и кривая бронза скользнула твари под колено. Она завалилась, осыпаясь песком ещё в падении. Другой зашёл сбоку – Сандра крикнула за долю секунды до того, я поймал летящую лапу на лезвие, провернул рукоять, отнял конечность.

Мы пробивались. Медленно, тяжело, шаг за мучительным шагом, ступая по телам, что осыпались песком, – к той стороне каменного жёлоба, туда, к воде, к спасительным молниям. Серый песок льнул к моей крови и жадно пил мой долг – хоть какая-то с этих тварей была польза. Я уже чуял кожей разрыв в стене туш, узкую прореху, в которую можно нырнуть, как в нору, и уйти из этой проклятой реки. Ещё совсем немного. Ещё один взмах клинка, ещё один шаг.

И тут всё вокруг встало опять.

Разом. Как по рубильнику.

Потому что так оно и было – по команде.

* * *

Слуги расступились.

Я почуял это полем, как тяжёлые, горячие туши пятятся, подаются назад и в стороны, беспрекословно освобождая передо мной широкий круг пустого утоптанного камня. Стук колотушки молчал. Спящие дети на волокушах лежали абсолютно неподвижно. И в наступившей, давящей на уши тишине по жёлобу ко мне шло что-то новое.

Не туша. Не агрессивный вес. Не гора мышц.

Почти пустое место. Тонкая, невыносимо высокая вертикаль, от которой не пахло ни жаром, ни гниющим мясом, ни кровью. Она пахла сухой, истлевшей пылью, старой архивной бумагой и бесконечным, тягучим временем.

Я медленно опустил окровавленный кхопеш. Не потому что сдался. Просто звериный инстинкт подсказал: этого – куском бронзы не возьмёшь. Как не возьмёшь мечом стелющийся туман. Есть твари, в которых физически нечего резать.

– Зрение, – сухо выдохнул я девчонкам. – Сейчас гляну, с чем имеем дело.

Я приотпустил тьму. Чуть-чуть, с одной стороны, ровно настолько, чтобы прорвать слепоту и вернуть себе глаза. Накопленный долг тут же ударил жестокой отдачей – боль во всех свежих и старых ранах разом вспыхнула вдвое ярче. Распоротое бедро, ноющее плечо, старые укусы загорелись живым огнём. Сквозь серый муар, сквозь невольные слёзы я наконец увидел его чётко.

Учётчик стоял метрах в трёх.

Выше обычного человека на целую голову, невероятно тонкий, как жердь, замотанный в какие-то тёмные, истлевшие лохмотья. Длинная, жуткая птичья голова с массивным клювом была по-птичьи склонена набок. В одной костлявой, суставчатой руке он сжимал гладкую деревянную табличку. В другой – короткий острый стилос, которым он веками отмечал свой идеальный счёт.

Он не смотрел на кхопеш в моей руке. Ему было глубоко плевать на груды свежего песка от убитых слуг. Он смотрел – если эта клювастая морда без глаз вообще умела смотреть – прямо на нас троих. На три неучтённых места в его потоке.

И он медленно поднял стилос, приготовившись записать.

– Трое, – сказал он своим ровным, гулким, скрежещущим голосом, от которого противно ныли корни зубов. – Не по счёту. Не внесены.

Он чуть склонил птичью голову, разглядывая нас не глазами, а каким-то другим, холодным считающим чутьём.

– Живые, – скрипнул он, и в его мёртвом голосе впервые шевельнулось что-то похожее на эмоцию. Не злоба. Не гнев. Сухой интерес счетовода, случайно нашедшего незаписанную строку в идеальной ведомости. – Живые в потоке мёртвых. Это надо внести. За проход берётся плата.

За спиной у меня замерли девчонки. Ариана вцепилась в Сандру, Сандра – в меня, и я спиной чувствовал, как обе они не дышат. Ждут, что я опять что-нибудь гениальное придумаю. Я ведь всегда выкручивался. Лепил капканы из черепков, ставил купола тьмы, придумывал ложные звуки, воровал клинки. Всегда находил выход. А сейчас я стоял с тяжёлой, абсолютно бесполезной бронзой в онемевшей руке и сытой темнотой в груди, которой нечего было жрать у того, кто сам был лишь пустотой. И впервые за нашу долгую, кровавую дорогу я не находил в себе ни единой зацепки.

Эту тварь нельзя было зарезать. Нельзя было обмануть тишиной. Нельзя было спрятать в темноту. Он не дрался с нарушителями. Он их считал. А со счётом не подерёшься, даже если у тебя в руках лучший в мире меч.

Кхопеш мелко дрожал в моей руке – жалкий кусок металла против того, в ком нечего резать. За спиной загнанно, тяжело дышали девчонки. Кругом плотной стеной стояли мёртвые туши. А прямо передо мной счетовод смерти заносил острый стилос над своей деревянной табличкой, чтобы навсегда вписать нас в неё. И я ещё не знал точно – но нутром уже чуял, – что платить за этот проход придётся не кровью.

Кровь тут, на изнанке, не в цене. Кровь – это слишком дёшево. Мясо стоит копейки.

– Какая плата? – хрипло, через силу выдавил я.

Учётчик наклонил клювастую голову ещё ниже и длинным концом стилоса медленно показал мне на грудь.

На грязный кожаный шнурок, спрятанный под рубахой. Туда, где висели пять помятых жестяных номерков – мой и четыре чужих, которые я упрямо таскал через всю эту проклятую изнанку у самого горла.

Сорок первый, захлебнувшийся на крике в темноте, когда нас загнали в угол. Шестьдесят восьмой, оставшийся лежать с перебитыми ногами у сухого колодца, потому что я не смог его вытащить. Двадцать девятый, что в отчаянии стучался в каменную дверь к бессердечным мертвецам, пока его рвали на куски. Сто двенадцатый, рассыпавшийся прахом прямо за порогом лощины на моих глазах.

Четверо чужих мёртвых пацанов. Четыре оборванные жизни. Те, кого, кроме меня, на всём белом свете не помнил уже никто. Моё собственное кладбище, мой груз вины, который я носил на себе, чтобы не очерстветь окончательно в этом мире.

– Имя, – сухо произнёс счетовод смерти. – Одно. За троих живых – одно мёртвое. Плата по совести.