Текст книги "Воины сновидений 1 (СИ)"

Автор книги: Алекс Эвейкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 68 страниц)

Огонь за нашей спиной сел и погас сразу же, с шипением уйдя в песок. Ариана его не держала – толкнула, как я просил, и тут же отпустила, иначе она просто не добежала бы, упала бы там, на песке, без сил, выгорев дотла. В вернувшейся слепой темноте, двигаясь исключительно по въевшейся в мозг памяти от последней вспышки, я полез на твёрдый камень, судорожно нащупывая опору скользким носком ботинка. Камень был холодным, безжалостным. Одна подошва ожидаемо ушла вниз, с мерзким скрипом соскользнув с гладкой породы, я со всего размаха ударился больным коленом о каменный выступ. В боку полыхнуло чистым белым пламенем без всякого маскарадного света – так, что в глазах на миг потемнело. Но я удержал Сандру левым локтем, не дал ей съехать обратно в чёрный песок, рывком, на одних жилах, подтянул на себя. Ариана сзади коротко, со свистом втянула воздух, подтягиваясь следом за мой ремень, и не спросила, цел ли я. Умная девочка. Совсем не время для жалости и светских бесед.

Колено под грубой штаниной тут же стало мокрым и липко-горячим. Не пролитой водой из фляги, разумеется. В этих проклятых Песках, если у тебя вдруг нашлось что-то мокрое и тёплое само по себе, радоваться слишком рано: вероятнее всего, это просто твоя собственная кровь. И её железный запах скоро почуют те, кто остался внизу.

Зарница. Короткий, беззвучный всплеск мертвого света в низком небе.

Мы были на камне. Тяжело дыша, скорчившись, держась друг за друга, кашляя от песка, но уже на твёрдом камне, шагах в десяти выше границы спасительного подножия. А все девять пар злобных жёлтых глаз остались там, далеко внизу.

Не отстали и не разбежались в страхе – просто встали как вкопанные. Все девять, выстроившись ровной, неестественно правильной линией ровно там, где сыпучий чёрный песок кончался и начинался монолитный камень гряды. Та самая левая тройка, которую Ариана жестоко отпугнула ожогом света, вернулась на эту невидимую черту и послушно, словно дрессированные псы, села рядом с остальными. И дальше, на крутой каменный подъём, не пошла.

* * *

– Стоп, – хрипло сказала Сандра. Она и так стояла на месте, тяжело опираясь на мои плечи, комкая куртку в кулаках, и судорожно ловя ртом сухой морозный воздух. – Они встали. Я больше не слышу их шагов по песку. Вообще не слышу.

– Вижу. – Я дышал так тяжело, словно только что пробежал десять миль с тяжёлым мешком угля на горбу. Бок скручивало болезненными, огненными спазмами, каждое неосторожное движение отдавалось режущей болью в трещине. Счёт в моей гудящей от усталости голове рассыпался окончательно: девять, девять – а сколько спасительных вспышек прошло, на каком шаге нашего безумного забега я сбился, я уже понятия не имел. Отпустил эту мысль за ненадобностью. Потом соберу, когда лёгкие перестанут гореть и плеваться кровью.

– Нет, Марк, ты не понял. – Она медленно повернула ко мне грязное, покрытое липкой пылью лицо, и выражение на нём было то самое, жутковатое, абсолютно пустое. Такое лицо у неё делалось всегда, когда глухая тишина вокруг становилась слишком объёмной, слишком большой, чтобы быть нормальной. – Они встали совсем. Они не на дистанции сидят, выжидая удобного момента, как делали весь день. Они во что-то упёрлись. Марк, они не идут за нами на этот чёртов камень.

Я сглотнул невероятно вязкую слюну, разодрав горло, и попятился на один неуверенный шаг. Вниз по крутому склону, к ним, к самой границе песка. Надо было проверить наверняка. Будь дело в нас, в нашем запахе пота и свежей крови или в нашем резком движении, они бы немедленно качнулись следом, за живым шагом, жадно сокращая дистанцию: всю прошлую ночь они только это и делали, шли как привязанные за нашей спиной, выматывая душу.

Но ни одна тварь не шевельнулась. Я сделал ещё один осторожный пробный шаг, боком, вдоль невидимой черты, не спускаясь с безопасного камня. Девять пар жёлтых глаз разом, как одно целое, повернулись за моим движением, внимательно наблюдая, но уродливые лапы их остались глубоко в песке. Дело было вообще не в нас. Дело было именно в этой ровной как по линейке черте, где сыпучий мёртвый песок сменялся древним, изрезанным ветрами камнем гряды.

Я стоял на каменном выступе, всего в трёх жалких шагах над ними. И впервые за всю эту адскую, выматывающую душу ночь между мной и этими голодными жёлтыми точками было нечто, что было твёрже простой темноты. То, что свет Арианы их жёг и слепил – это я уже знал точно на опыте: её удар в упор плавил песок в стекло, от живого огня они с визгом пятились, спасая шкуры. Но сейчас между нами не было никакого огня. Был только холодный мёртвый камень. И на него они категорически не шли. Как перед невидимой стеклянной стеной.

Только одна попробовала нарушить запрет. Девятая – та самая, голодная и дурная, что не прятала наглых глаз всю дорогу. Пока остальные восемь сидели неподвижными изваяниями, она осторожно подобралась к самой границе черты, вытянула шею и медленно поставила когтистую лапу на первый выступающий камень. Я увидел это в жутких деталях на очередном долгом свечении: её изломанная, уродливая тень, похожая на сгусток густой смолы, одна мощная лапа твёрдо стоит на камне, когти скребут породу, а остальное напряжённое, готовое к прыжку тело всё ещё остаётся в родном песке. Она постояла так пару долгих секунд. Дрогнула всем телом, словно от удара током. Потом поспешно сняла лапу, словно обжегшись о кипяток, и отступила обратно в рыхлый безопасный песок, к своим покорным сородичам. Не смогла переступить. Или не решилась бросить вызов древним правилам. Но она хотя бы пробовала – единственная из всей жуткой стаи в девять голов.

Это мне понравилось ещё меньше, чем само внезапное появление этой девятой. Восемь старых, опытных тварей не шли на черту, как нормальный лесной зверь не идёт в открытый огонь пожара – намертво, безоговорочно повинуясь всему своему звериному нутру, без единого вопроса. А эта молодая нагло подходила и щупала границу на прочность. Восьмерых намертво держала древняя привычка, закон этого проклятого места, которому местный зверь подчиняется, не спрашивая зачем; но эту, девятую, закон держал слабее её собственного жгучего голода. Раз попробовав и не умерев на месте, она обязательно попробует снова – и однажды тупой голод перевесит страх перед гладким камнем. Сколько у нас осталось времени до того рокового часа, когда это произойдёт, я не брался гадать. Ясно было только одно: времени у нас сильно меньше, чем хотелось бы.

– Что они вообще такое? – спросил я тихо, не оборачиваясь. Спросил не их, конечно, а Ариану. – Ты их видела в своей умной толстой книге. Говори, не тяни время.

Она отозвалась далеко не сразу – всё ещё согнувшись пополам, тяжело отдыхалась, крепко прижимая тонкие грязные руки к груди.

– Шакалы-эхо, – сказала она наконец. Произнесла это по-книжному ровно, без эмоций, словно зачитывала выдержку из старой храмовой хроники. – Так их звали у нас, в старом доме. Звери без своего собственного голоса, которые подло крадут и носят чужие. В книге писали, что они приходят только к тем, кто потерялся в темноте. Они долго слушают. Сначала забирают себе звук твоих шагов. Потом кашель. Потом неосторожные слова. Они выпивают голос человека капля за каплей, пока он не станет окончательно немым, а потом рвут его на куски, зовя его же голосом его отставших спутников во тьме. Я узнала их повадки ещё там, в первой котловине, когда увидела, как их глаза ходят парами в темноте. Только я тогда не верила, что они настоящие, из плоти и крови. Думала, просто дурной морок. Наваждение.

– Теперь верь. И плоть, и зубы, всё в наличии, можешь пощупать, – Я не отрывал настороженного взгляды от черты внизу. – Зато у них теперь есть имя. А с именованной тварью всегда немного проще жить – знаешь хоть, как грязно выругаться, когда будешь убивать. В твоей хронике не писали случайно, с какого перепугу они так до дрожи боятся простого голого камня?

– В моей книге много чего не писали. – Ариана выпрямилась, смахнув липкий пот со лба. Короткая пауза. – Там писали, что это всё просто старая детская сказка. Выдумка для нянек. Страшилка, чтобы глупые дети не отвечали на незнакомые голоса в чужом сне, когда ходят через врата.

– Отличная сказка, поучительная, – мрачно резюмировал я, чувствуя, как кровь окончательно запекается на разбитом колене, стягивая кожу. – Жаль только, кусается больно. До кости. И сны эти теперь ходят за нами по пятам.

Сандра коротко, хрипло хмыкнула в темноте. Идти дальше стало немного легче. Шутка была паршивая, плоская, но её вполне хватило, чтобы сбить липкий, парализующий страх. Ненамного, но ровно настолько, чтобы ноги снова начали сгибаться в коленях, а сердце перестало колотиться о треснутые рёбра.

Я обернулся к подъёму, оценивая наш дальнейший нелёгкий путь. Каменная гряда уходила вверх недолгим, пологим склоном – это была не настоящая высокая гора, так, выпирающий гребень скалы шагов в полсотни, сложенный из крутого выветренного камня, острый как бритва. А на самом гребне скалы стоял дом.

Один. Большой – пожалуй, намного больше всех тех убогих развалин, что я успел повидать в этом бескрайнем поле мёртвых. Глухие массивные стены, почерневшие от беспощадного времени, плоская тяжёлая кровля. Ни единого окна, ни одной крошечной щели. Тёмный, неприветливый провал входа смотрел прямо в нашу сторону распахнутой настежь дверью, за которой давно, очень давно не было никого живого. Дом стоял на самом верху, на голом промёрзшем ветром камне, как одинокий чёрный памятник, и виден был отовсюду на многие мили вокруг. Значит, и нас от него, с этой высоты, было прекрасно видать отовсюду. Прекрасное, надёжное укрытие. Просто шикарный подарок для тех идиотов, кто очень любит лежать на витрине скупщика с ярким ценником на лбу и ждать покупателя с ножом.

– Там дом, – сказала Сандра. Она прочитала неровности камня каждым своим осторожным шагом, чувствуя малейшее отражение звука. – На самом верху. Большой. Целый. И абсолютно пустой внутри.

– Идём к нему. Выбирать не приходится. Спиной к твёрдой глухой стене в любом случае лучше, чем спиной к девяти голодным тварям на открытом ветру.

Но мне категорически не нравился его внешний вид. Слишком уж он был на виду, словно дешёвая приманка в грубом стальном капкане. Слишком целый для проклятого места, где всё остальное давно стёрто ветром в труху и чёрный песок. И стоял он именно там, наверху, гордо возвышаясь один на всю каменистую гряду – там, куда категорически отказывались идти даже те жуткие твари, которые в этой степи не боялись ничего, кроме прямого удара светом. Чего может бояться древняя тварь, которая сама состоит из темноты и липкого страха, я не знал. Но очень скоро собирался это выяснить, потому что другого пути назад у нас уже не было. Мы были загнаны в угол, и единственная дверь вела в неизвестность.

Я снова молча подставил Сандре своё плечо, и мы медленно полезли вверх по крутому склону, прочь от песка. Камень под нашими руками и ногами был ледяной, неестественно гладкий, словно специально стёсанный тысячелетиями свирепого ветра; скользкие подошвы предательски ехали на каждом шаге, в треснувших рёбрах тупо и мерно отдавало на каждом рывке вверх. На середине длинного склона я не выдержал и оглянулся назад.

Девять пар жёлтых глаз всё так же тускло горели далеко внизу, выстроившись идеальной, ровной дугой у самой каменной черты, не шевелясь ни на дюйм. Своё ремесло они знали туго и ждать умели куда лучше и дольше нас. А одна – та самая молодая девятая, которой не терпелось попробовать свежей крови, – стояла чуть в стороне от общего строя, на самой кромке. И её одна когтистая лапа почти целиком лежала на запретном камне. Она смотрела не на своих покорных сородичей в дуге. Она немигающе смотрела прямо на нас, наверх. И не садилась. Она выжидала.

Я резко отвернулся, до хруста стиснул зубы и полез дальше, таща за собой Сандру. Чёрный дом без окон безмолвно ждал нас наверху, выделяясь ещё более густой чернотой на чёрном небе. Твари внизу почти перестали ждать. А одна из них уже всерьёз примеривалась к нашему спасительному камню, проверяя его на прочность.

В первый раз за всю эту бесконечную изматывающую дорогу я совершенно не обрадовался найденному укрытию.

Глава 19. Зарубки

Просыпаться с полным ртом песка было скверно, но въезжать в спасительный дверной проём на карачках, собирая коленями камни – ничуть не лучше.

Изящество, гордость и вертикальное положение тела давно остались где-то за горизонтом, в той благословенной реальности, где люди спят на кроватях и едят горячее. На пологий склон гряды я лез, цепляясь непослушными, скользкими от пота и чужой крови пальцами за каждую выбоину. Последний чёрный камень подло, с влажным хрустом вывернулся из-под левой ладони. Опоры не стало. Я рухнул грудью на острый край, проехался по трухе и в спасительный дверной проём ввалился уже просто как мешок с костями – коленями вперёд, с размаху проскользив по на удивление гладкому, вытертому каменному полу.

В правом боку тут же полыхнуло чистым, слепяще-белым огнём, словно туда вогнали раскалённый железный прут. Я подавился собственным вдохом. Зубы клацнули с такой силой, что я едва не откусил себе язык. Мир перед закрытыми глазами взорвался красными пятнами. Я замер на четвереньках, уткнувшись мокрым, грязным лбом в прохладный камень, и покорно ждал. Дышать я даже не пытался – грудная клетка наотрез отказывалась расширяться. Я просто слушал, как мои собственные рёбра проводят экстренное внутреннее совещание: жить нам дальше прямо сейчас, или карьера сновидца благополучно завершается на этом замечательном, холодном полу.

Судя по тому, что слепящий огонь медленно, крайне неохотно начал остывать, превращаясь в тупую, пульсирующую тяжесть от подмышки к животу, рёбра с небольшим перевесом проголосовали за жизнь. Отлично. Я буду жить. Правда, ползком, но в текущих условиях это смело можно считать победой.

Сзади, со стороны проёма, раздался негромкий, скребущий шорох.

– Цел? – Сандра встала на пороге, судорожно держась за каменный косяк обеими руками.

Голос у неё дрожал мелкой, противной дрожью, которую она изо всех сил пыталась задавить. Я приоткрыл один глаз, не меняя унизительной позы. Повязка на её лице окончательно сбилась набок, обнажив впалую глазницу, на щеке запеклась корка из серой пыли и пота. Слепая девчонка, которая каким-то немыслимым чудом умудрялась бежать за мной по осыпающемуся склону не хуже зрячего, а местами и лучше.

– Условно, – хрипло выдавил я. Попробовал пошевелиться. Лицо само собой перекосило от боли. – Если не брать в расчёт то, что половину своего левого колена я, кажется, оставил снаружи, на камнях. Как щедрое подношение местной фауне.

Я заставил себя оторвать лоб от пола. Каждая мышца орала благим матом, требуя лечь и сдохнуть, но я перенёс вес на уцелевшую левую руку, неловко перекатился на здоровый бок и уселся спиной к ближайшей стене. Вышло жалко, сопел я при этом как старый дед, зато результативно. Твёрдый, монолитный камень немедленно обжёг холодом взмокшие лопатки сквозь рваную, пропитанную потом ткань куртки.

Настоящий камень. Тяжёлый, глухой, вечный. Не этот омерзительный, сыпучий, мёртвый песок, который мы топтали до кровавых мозолей все эти бесконечные дни. Не предательская труха, уходящая из-под ног, а надёжная глыба. Моя спина впервые за это долгое, бесконечное «утро» в областях нашла, к чему прислониться с полной, абсолютной уверенностью, что эта опора не провалится в тартарары. И это определённо стоило разбитого колена. Я бы и два отдал, будь у меня запасные.

– Заходите, – скомандовал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и не выдавал того факта, что я сейчас с трудом сдерживаю стон. – Живо. Обе к стене, на пол. Не торчите в проёме. Нечего изображать из себя мишени.

Они вошли. Шагнули на ощупь, неуверенно, спотыкаясь, из относительного полумрака в темноту гуще наружной. Снаружи была хоть какая-то, пусть и паршивая, ночь: бледные, гнойные зарницы на горизонте, жёлтые точки глаз, обступившие нас полукругом у подножия гряды, неверный, плывущий край песка под остатками отражённого света. Здесь, внутри, царила абсолютная, глухая, первобытная чернота без дна. В этой черноте шаги отдавались от невидимых стен коротко, сухо и звонко, как щелчки хлыста. Сандра сперва нащупала косяк, потом провела ладонью по стене, втягиваясь внутрь, словно сливаясь с камнем. Ариана вошла последней. Она крепко, до побелевших костяшек прижимала свой тощий узелок к груди; переступила высокий порог и замерла, будто наткнулась на невидимую, но плотную преграду.

Я понял причину этой заминки через миг, когда отзвучал последний шорох её стоптанных подошв. Тут было тихо. И тишина эта была совершенно чужой.

В песках тишина всегда была другой. Она держала тебя за воротник, дышала в затылок кислым воздухом, она ждала, слушала, шевелилась чужими, невидимыми голосами. Тишина песков была живой, голодной и злой; она притворялась пустотой только для того, чтобы ты расслабился, опустил копьё и закрыл глаза. Здесь тишина лежала в камне. Мёртвая. Спокойная. Безразличная к тому, кто мы такие и зачем сюда пришли. Девять пар жёлтых, немигающих глаз остались внизу, под спасительной каменной грядой. Если у этих тварей и был какой-то свой шорох, если они скребли своими когтями о гранит или тихо скулили от голода, сюда, наверх, их звуки не доставали. Каменные стены наглухо, как крышка гроба, отсекали нас от остального мира.

– Хорошее место. – Сандра медленно, словно боясь спугнуть эту тишину, опустилась на колени. Она положила раскрытые ладони сначала на пол, бережно разглаживая невидимую каменную пыль, потом перенесла их на стену, внимательно читая холодный камень своими чуткими пальцами. – Стены очень толстые. Кладка плотная, без зазоров. Глухо. Марк, я не слышу степь. Совсем не слышу. Первый раз за всю дорогу.

– Это плохо или хорошо? – спросил я, осторожно, подушечками пальцев ощупывая саднящий правый бок. Вроде острых краев сломанных костей под кожей нет, просто жестокий ушиб. Жить будем. Если нас не сожрут.

– Не знаю. – Она помолчала, и рука её неуверенно замерла на неровностях камня. В её ровном, сухом тоне проскользнула крошечная, едва заметная трещина настоящей растерянности. – Я привыкла слышать на сто шагов кругом. Я знала, где каждая яма, где осыпается песок, где дышит тварь в темноте. Тут… тут словно уши ватой заложило. Глухо и слепо разом. Как в запертом сундуке.

Я понимал её. Понимал гораздо лучше, чем хотел бы признаться вслух. Слепой, у которого внезапно отняли его главное, выстраданное оружие – слух, остаётся запертым в тесной, душной коробке собственного беспомощного тела. Это пугает до одури. Но эта конкретная коробка была каменная, надёжная, с одним-единственным входом, и в неё пока не лезли голодные твари. За такую роскошь в эту бесконечную ночь я готов был доплатить не только слухом, но и разбитым коленом, и парой коренных зубов в придачу.

– Тогда уши теперь мои, – сказал я, стараясь звучать как можно будничнее, словно мы распределяли наряды на кухне в приюте. – Твоя работа здесь – моя работа. Что происходит снаружи, скажу я. Ты в безопасности. Насколько это вообще применимое слово в этой дыре.

– Восемь дней я слушала за тебя, – тихо отозвалась она из мрака. В её голосе мелькнула кривая усмешка, в которой не было ни капли веселья, только голая констатация факта. – А под крышей оглохла. Привыкла быть нужной ушами. Без них как-то пусто. Будто без рук осталась. Калека.

– Будешь нужна руками. Работы хватит, не переживай, на пенсию списывать рано, – я чуть сдвинулся, чтобы хотя бы смутно видеть её силуэт на фоне проёма. – Щупай стены. Ищи второй выход, провалы в полу, трещины, скрытые полости. Ищи всё, что покажется странным на ощупь. Если этот единственный вход закроют те милые ребята, что остались снаружи, я хочу заранее знать, куда нам бежать. Поняла?

Она молча кивнула и поползла вдоль стены на коленях, выставив узкие ладони вперёд. Слепая девчонка, оглохшая под глухим камнем – а двигалась в этой абсолютной темноте увереннее, чем я, зрячий. У неё всё тело умело смотреть и слушать; отняли слух – в дело немедленно пошли пальцы, колени, кожа, даже локти. Я проводил её взглядом, удивляясь про себя этой упрямой, несгибаемой породе.

Я сам повёл здоровой левой рукой по стене у входа, пытаясь нащупать угол, прикинуть толщину каменной кладки и понять, насколько легко эту стену проломить снаружи. Пальцы скользнули по шероховатой поверхности, стёрли вековую, сухую пыль и вдруг наткнулись не на трещину и не на стык плит. На работу. На форму, высеченную в камне.

Кто-то выбил здесь фигуру. Большую, рельефную, выпуклую, прямо в мой рост. Она была расположена точно на уровне глаз идущего человека. Я читал её ладонью в абсолютной, непроницаемой темноте, шаг за шагом, касание за касанием восстанавливая образ: длинное, мускулистое тело, лежащее на брюхе, тяжёлые, когтистые лапы плотно вытянуты вперёд, массивная голова держится прямо, гордо и неподвижно. Это была классическая поза сторожа, который лёг отдохнуть, но не спит, готовый в любую секунду пружиной рвануться навстречу чужаку.

А там, где у этого каменного зверя по всем законам анатомии полагалось быть лицу – пасти, глазам, носу, – моя ладонь провалилась в резкий, уродливый скол. Там было гладкое, безжалостное углубление, выбитое в граните нарочно, начисто. Лица не было. Его стесали с такой неистовой силой, что в камне осталась глубокая, рваная вмятина, о края которой я едва не порезал пальцы.

Я уже видел такого зверя. Точно такого же. Над третьим входом во дворе с весами, когда мы только-только начинали этот проклятый путь по областям. И потом, на стене в том мёртвом поле, между процессией с носилками и застывшими каменными молниями. Один и тот же зверь, в одной и той же напряжённой, выжидательной позе, и каждый чёртов раз – без лица. Будто кто-то нарочно ходил по этим землям с тяжёлым молотом и лишал их зрения.

– Тут на стене зверь, – сказал я в темноту. Звук собственного голоса показался мне чужим, плоским, лишённым красок. – У самого входа. Лежит сторожем. Но лицо сбито до основания. Стесали под ноль.

– Лев. – Голос Арианы пришёл из темноты ровный, воспитанный, словно мы сидели не в руинах посреди гибельных областей, а в прохладной, залитой солнцем гостиной, обсуждая архитектуру. – С телом льва. У нас на воротах старого дома два таких стоят, по бокам кованой решётки. Только целые. Это сторож порога: его кладут у входа, чтобы держал границу, не пускал чужое. Моя нянька всегда говорила: пока у льва есть лицо, он смотрит и держит границу. Никто чужой не пройдёт.

Она сделала короткую паузу. В наступившей гулкой темноте было отчётливо слышно, как она тяжело сглотнула, словно пропихивая в горло ком сухой пыли.

– Лицо ему не сбивают. Никогда. Это святотатство, за которое отрубают руки. У таких каменных зверей в лице сидит имя. Сбить лицо – значит отнять имя. А слепой сторож порога без имени никого не удержит. Он пуст. Он просто кусок камня.

Опять имя. В этой проклятой пустыне имя стоило дороже фляги чистой, не отдающей тиной воды, и его всегда отнимали первым. У живых людей его выжигало палящим солнцем и сводило с ума страхом, у каменного зверя его отнимали грубым железным резцом. В реальности, там, откуда мы пришли, имя – это просто строчка в казенных бумагах, набор букв, пустой звук, на который ты отзываешься. Здесь, в областях, имя – это единственный якорь. Вырви его, и ты растворишься, перестанешь быть, станешь просто кормом.

– Кто-то его обезличил, – сказал я, продолжая машинально водить пальцами по стёсанному, холодному сколу. – И судя по слою пыли в этой вмятине, сделал это очень давно.

– Кто-то очень не хотел, чтобы он держал то, что собирается войти снаружи, – тихо отозвалась Ариана. В её ровном голосе на миг проскользнул мелкий, животный озноб.

Я с нажимом провёл большим пальцем по изуродованному камню. Под коротким ногтем осталась сухая, колкая каменная крошка. Снаружи этот полуразрушенный дом держал сам камень гряды – я своими глазами видел всего час назад, что твари не шли на черту, где чёрный сыпучий песок кончался твёрдой, монолитной гранью. Песок был их морем, их стихией. Камень был нашим берегом. А вот здесь, у самого порога, на узкой границе двух стихий, держать должен был этот высеченный лев – сторож с отнятым лицом.

Теперь у порога стояли только я и моё тупое, вызубренное о чужие кости копьё. И я, признаться честно, сильно сомневался, что во мне достаточно святости, массы или древнего величия, чтобы заменить каменного стража.

Я решил разобраться во всём при свете. Если, конечно, у нас вообще будет этот самый свет.

* * *

– Нам нужен огонь, – сказал я, перехватывая шершавое древко копья поудобнее. Ладони безбожно скользили от липкого пота, пришлось вытереть их о грязные штаны. – Надо осмотреться. Понять, что это за место, куда мы ввалились. И, самое главное, направить свет в проём – следить за низом. Снизу они пока не идут, топчутся на границе песка, но я хочу видеть абсолютно всё, если они вдруг передумают и решат зайти в гости.

Ариана не ответила сразу. Темнота между нами стала густой, вязкой и тяжёлой от её молчания. Я прекрасно знал, о чём именно она сейчас молчит, и от этого знания было муторно.

Там, на бегу к этой спасительной каменной гряде, когда на нас из мрака обрушилась первая захлёстывающая волна тварей, она вышвырнула свет одним махом. Без всякого бережливого счёта, без остатка, чтобы развалить их заслон и пробить нам коридор. Она сожгла себя, вывернула наизнанку, чтобы купить нам эти несколько десятков шагов к камню. И теперь она сидела в этой непроглядной темноте и судорожно, в панике считала, сколько у неё осталось ресурса внутри.

– Я попробую, – сказала она наконец. Голос был ломким, сухим, шелестящим, как осенний лист под сапогом. – Только не круг. Широкий круг тянет силы со всех сторон, я на нём долго не выстою. Упаду через минуту. Сделаю узкое. Направлю луч прямо в проём.

– Сколько у тебя их осталось? – прямо, без экивоков спросил я. В таких делах жалость убивает вернее когтей. – Честно, Ариана. Подъёмов. Сколько раз ты можешь зажечься?

– Не знаю точно. – Я услышал, как зашуршала плотная, стоящая колом от грязи ткань её платья. Она села прямо напротив чёрного прямоугольника входа, повернувшись спиной к нам и лицом в непроглядную, ждущую ночь. – Мало. Я помню их наперечёт с тех самых пор, как села высекать свет в первый раз в этих песках. Каждый поднятый огонь – это на один меньше во мне. Тот огонь, там, на бегу к камням… он был лишний. Широкий. Сейчас… один. Может, два. Если очень повезёт и я не потеряю сознание.

Один. Может, два.

Я аккуратно положил эту скупую арифметику куда-то в подкорку, на самую защищённую полку, рядом с оставшимися тремя глотками воды в моей фляге. Ещё одна простая цифра, от которой напрямую зависит, доживём ли мы до какого-нибудь логического конца, или сгниём здесь, в этой безымянной коробке. Когда её внутренний счёт дойдёт до нуля, мы останемся в слепой темноте наедине с тем, что в этой темноте живёт, дышит и плодится.

– Не трать драгоценные силы на осмотр стен, – приказал я. – Подними прямо в проём. Вперёд, лучом. Я осмотрюсь от края, краем глаза, мне хватит и отражённого света.

– Скажи, где темнее всего. Перед тем как я подниму. Мне нужно точно знать, куда именно смотрит свет, чтобы не промахнуться.

– Проём прямо перед тобой. Темнее просто некуда. Это как смотреть в глотку трупа. Бей туда.

Она дважды, судорожным движением вытерла узкие ладони о подол своего измятого платья – зачем, не знаю. Дар – это не пот, его не сотрёшь куском грязной ткани, он внутри, в крови, в жилах и костях. Но старые человеческие привычки умирают последними.

Она подняла руки невысоко, на уровень груди. Я слышал её прерывистое, тяжёлое, болезненное дыхание. В темноте я больше угадывал по звуку, чем видел: её пальцы сперва легли чинно, по-домашнему, ровно, как учили в благополучном приюте или в её старом, богатом доме, а потом сбились, скрючились от невыносимого напряжения. Большой палец левой руки мелко, дробно дрожал и глухо, ритмично стукался о правую ладонь. Ногти у неё были серые от въевшегося намертво песка; я помнил, что под одним глубоко засохла чёрная кровь. Эта девочка несколько дней не ела ничего, кроме собственного страха и света, она истончилась до полупрозрачности, и теперь отчаянно пыталась достать живой огонь из совершенно пустого, вывернутого мешка.

Я смотрел в непроницаемую темноту туда, где она сидела, сжимал копьё и считал про себя вдохи – больше ничем я помочь не мог, пока она делала своё трудное, неподъёмное для человека дело.

Раз. Темно. Пять. Тишина, только её сбивчивое, свистящее дыхание. Десять. Ничего. Двадцать. Ладони у неё ходили ходуном, стучали друг о друга; впервые за всё это безумное время я видел, чтоб у Арианы, с её железной, вышколенной выучкой старого дома, так откровенно, бесконтрольно дрожали руки. Двадцать пять. Между пальцами – всё та же непроглядная, глухая, насмешливая чернота. Тридцать.

Я уже решил было – всё. Не идёт. Выгорела дотла. Спичка сломалась. Надо сказать ей: садись, глупая, передохни, опусти руки, не рви жилы, попробуем после, когда сердце перестанет так колотиться о рёбра.

На тридцать первом счёте между её дрожащих ладоней слабо, нехотя проступило мутное зарево.

Сперва робкое, грязное, похожее на чудом тлеющий уголёк, задыхающийся под толстым слоем серой золы. Потом оно стало ровнее, чище, упрямо и зло набирая силу. Свет вытянулся вперёд, в каменный проём, узкой напряжённой полосой в две ширины двери – ослепительным, тугим столбом, бьющим строго в одну сторону: в ночь, на пологий склон гряды, на предательский чёрный песок глубоко внизу. В сам дом этот свет отдавал лишь краешком, вполсилы, рассеянными бледными, дрожащими бликами по каменному полу и стенам, но и этого слабого отражения нам хватило с головой. Тьма впервые неохотно, шипя, отступила к дальним углам, и я наконец-то увидел, где мы оказались.

– Держу, – тяжело, с хрипом выдохнула Ариана. Голос её сел до жалкого шелестящего шёпота, связки будто пересохли на ледяном ветру. – Узкое держать легче. Круг тянул жилы отовсюду разом, а это смотрит только вперёд, и тянет только спереди. Дешевле обходится.

Внизу, далеко за порогом, на самой границе омерзительного песка и нашего спасительного камня, в луче её света жёлтые точки глаз синхронно, как по команде, качнулись назад. Даже от узкого луча, даже светившего вполсилы – они помнили, как она жгла. Помнили, докуда достаёт её ярость. И боялись.