Текст книги "Воины сновидений 1 (СИ)"

Автор книги: Алекс Эвейкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 68 страниц)

И самое смешное во всем этом дерьме было то, что, несмотря на разбитый горшок, сбитую карту и полное отсутствие перспектив, внутри меня всё еще жила та самая чертова, упрямая злость.

Я не собирался подыхать сегодня.

Пусть Пески подавятся.

Глава 28. Ступень Сандры

Жрать сухую, жесткую глину в собственной безымянной могиле – так себе венец карьеры для подающего надежды сновидца.

Я с огромным трудом разлепил запекшиеся, покрытые толстой жесткой коркой губы и выплюнул на грязную, стертую в мозоли ладонь очередной комок серой пыли. Пыль щедро отдавала теплой медью – моей же собственной кровью из разодранных десен. Вокруг нас, прямо за тонкой, непрерывно осыпающейся стенкой нашего жалкого укрытия, ревел настоящий, беспримесный ад. Это была не просто сильная буря. Пески сошли с ума. Они рвали саму ткань областей на неровные куски, бешено скрежетали, выли тысячью дурных голосов, перемалывали тяжелые гранитные валуны в мелкую крошку с такой исступленной яростью, будто мы нанесли им глубокое, кровное личное оскорбление. В этом сплошном вое мне то и дело чудились истошные вопли тех, кто сгинул в этих проклятых пустошах до нас, но их крики тут же перекрывал глухой, утробный грохот сталкивающихся камней. Твердь – вернее, то промерзшее дерьмо, что заменяло землю в этой бесконечной глубине Сна, – ходила ходуном под нашими тяжелыми ботинками. Каждая жестокая вибрация била прямо по костям, отдавалась тупой ноющей болью в корнях зубов, заставляя инстинктивно, по-звериному вжиматься все глубже в шершавый, пахнущий затхлостью и древней смертью свод тесной норы.

Эту слепую кишку в сплошной породе я чудом успел выгрызть своей тьмой за жалкую долю секунды до того, как нас стерло бы в кровавый порошок и ровным слоем размазало по черным бесконечным барханам. Я до сих пор отчетливо помнил, как сводило мучительной судорогой скрюченные пальцы, когда я гнал густой мрак в толщу камня, заставляя его с отвратительным глухим хрустом расступаться, крошиться, образовывать спасительный пузырь пустоты в монолите. Моя тьма – это не просто удобный инструмент, не покорная ручная собака. Это живая, вечно голодная дрянь, которая спит в моих венах. Тьма тогда взбунтовалась. Она со всей дури ударила меня по ребрам изнутри, болезненно царапнула легкие, требуя живой платы за такое грубое насилие над материальным камнем, но я чудом удержал ее на коротком поводке, сжав зубы до громкого треска эмали. Мы ввалились в эту узкую щель кубарем, в слепой животной панике, сбивая локти и колени о неровные острые края, подгоняемые сплошной ревущей стеной летящего песка. И вот теперь мы сидели здесь, плотно запертые в каменном мешке, как крысы в железном ведре, слушая, как над нашими головами бушует конец всего сущего.

Великолепно. Просто великолепно. Высший класс. Мои старые воспитатели в приютской казенке всегда с особым садистским удовольствием обещали, что я непременно сдохну в грязной сточной канаве с перерезанным горлом. Одна старая карга-надзирательница, с ее вечно пахнущими кислым табаком и дешевым мылом узловатыми руками, особенно любила бить меня тяжелой деревянной линейкой по костяшкам пальцев и злобно шипеть прямо в лицо: «Такие как ты, Марк, не живут долго. Вы – грязь, придонная накипь, вас нужно давить в колыбели». Что ж, старые суки немного ошиблись с масштабом и географией. Канава оказалась куда глубже, чем они могли себе представить в своих скудных убогих фантазиях, а вместо ржавого ножа под ребра мне выдали бесплатный билет на погребение заживо на самой изнанке мира.

Воздух внутри норы казался густым и невыносимо тяжелым, как старый, слежавшийся мокрый войлок. Дышать было не просто тяжело – дышать было больно. Грудь ходила ходуном, с надрывным сиплым хрипом втягивая в себя летучую въедливую каменную пыль, чужой кислый пот и густой, липкий страх, который, казалось, можно было резать тупым ножом на куски и раскладывать по карманам. А еще здесь отчетливо, невыносимо пахло разбитой надеждой. В самом прямом, осязаемом, материальном смысле этого слова.

Осколки нашего единственного походного горшка для воды валялись у моего правого колена. Толстая, уродливая серая глина, местами криво покрытая грубой дешевой глазурью. За этот кусок обожженной грязной земли на последней стоянке перед мертвой зоной я отдал тридцать крон. Тридцать полновесных, тяжелых серебряных крон с имперским чеканом. За эти огромные деньги в портовых трущобах, в гнилых кабаках у Пирса, где вечно несет тухлой рыбой, немытыми телами и дешевым сивушным пойлом, можно было легко купить чью-то жизнь, а если сильно повезет с торгом – то и две-три. Я орал и торговался за этот несчастный горшок до кровавых соплей с тем самым одноглазым ублюдком из портовых трущоб. Этот ублюдок презрительно сплевывал черную от жевательного корня слюну прямо под ноги сквозь гнилые зубы, скалился и выразительно поглаживал засаленную рукоять кривого мясницкого ножа на грязном кушаке, на котором для убедительности висели сухие скальпы тех, кто пытался уйти от него, не заплатив полную цену. Я чудом не получил эту самую ржавую заточку в печень в той напряженной сделке.

И ради чего? Скажите мне, ради чего? Ради того, чтобы тащить эту глиняную драгоценность на собственном горбу, беречь пуще своего глаза, не спать долгими холодными ночами, чутко прислушиваясь, не крадется ли кто из темноты за нашей водой. Ради того, чтобы принести ее сюда, на самую глубину Сна, и с треском разбить в серую пыль о холодные камни.

Я даже не помнил, в какой именно проклятый момент он треснул. Может, когда мы падали в эту щель, отбивая кости о твердую породу в последнем спасительном прыжке. Может, я сам, как последний кривоногий идиот, случайно раздавил его тяжелым кованым ботинком, когда тьма с силой ударила меня в грудь жестокой отдачей и я отшатнулся назад, потеряв равновесие. Какая, к чертям собачьим, теперь разница, кто именно виноват. Важно было лишь одно абсолютно простое, безжалостное обстоятельство. Воды больше не было. Ноль. Ни единой жалкой капли на самом пыльном дне.

Обычная, бесцветная, пресная вода. В приюте мы глушили ее прямо из ржавых, вечно подтекающих толстых труб в холодной темной умывальне. Мы жадно глотали мутную белесую взвесь, сильно отдающую старым железом и едкой хлоркой, брезгливо морщились от отвращения, сплевывали излишки на скользкий битый кафель. Я отлично помню, как мы плевались и грязно ругались, когда вода шла рыжая, густая, как кровь, после плановой прочистки котлов. Мы совершенно не ценили ее.

Сейчас я бы без раздумий отдал правую руку по самый локоть, дал бы отрубить ее тупым топором за один щедрый, долгий глоток этой самой ржавой казенной дряни. Я бы вылизал грязный сапог любого портового стражника, если бы на дубленой коже осталась хоть крошечная лужица. Я бы согласился на что угодно: пить из зловонной глубокой лужи, в которой мочились портовые бездомные псы, слизывать утреннюю ядовитую росу с поганок, пить собственную теплую мочу, если бы в ней осталась хоть капля спасительной влаги. Но даже потеть я давно перестал. Мое вконец истощенное тело наглухо заперло все шлюзы в отчаянной попытке сохранить остатки жизни. Жажда давно перестала быть просто насущной потребностью тела. Она обрела плотную телесную форму, пустила длинные колючие горячие корни глубоко в гортань и превратилась в отдельную, злобную тварь, безраздельно хозяйничающую внутри моих пересохших внутренностей.

Она туго обмотала язык грубой шершавой шкуркой, превратив его в неповоротливое сухое полено. Язык болезненно распух, заполнив собой почти всю ротовую полость, и теперь каждое крошечное движение челюсти было изощренной пыткой. В самом низу горла надежно поселился раскаленный еж, который больно ворочался своими иглами при каждом хриплом, коротком вдохе. При любой попытке сглотнуть это неповоротливое полено безжалостно царапало воспаленное мягкое нёбо, вызывая острую режущую боль, от которой на глаза невольно наворачивались жгучие слезы. Но слез тоже не было. Глаза были сухими, шершавыми, как растертый прошлогодний лист. Губы потрескались глубоко, до самого красного мяса, покрывшись жесткими черными струпьями, которые я то и дело нервно сдирал зубами, каждый раз чувствуя стойкий, тошнотворный солоноватый привкус старой меди. Моя собственная кровь стала густой, как липкая древесная патока, обжигающе горячей и совершенно не приносила долгожданного облегчения, лишь усиливая накатывающую волнами липкую тошноту. Слюна кончилась еще час назад, а может, и целую вечность назад – здесь, под воющим безжалостным песком, время сдохло вместе с нашими призрачными надеждами на чудесное спасение.

Я скосил воспаленные глаза влево, стараясь не поворачивать натруженную затекшую шею – любое резкое движение отдавалось тупой, пульсирующей болью в затылке, словно в основание черепа медленно вбивали толстый ржавый гвоздь. Ариана сидела там, в самом темном и грязном углу нашей норы, тесно прижав худые острые коленки к бледному подбородку. Ее походная куртка, когда-то добротная, купленная в хорошем магазине, теперь была изодрана в клочья и полностью сливалась с серой грязью каменных стен. Она казалась еще меньше, еще хрупче и беззащитнее, чем обычно, словно колоссальное давление бури за стенами сдавило не только каменные своды укрытия, но и ее саму, пытаясь расплющить в тонкую лепешку, грубо выкачав из нее весь оставшийся воздух. Тень от ее собственных напряженных, низко опущенных плеч накрывала ее с головой. И эти глубокие тени не были просто физическим отсутствием света, как в нормальном мире. На изнанке, на глубине Сна тени всегда голодны. Они живые, они обладают своей хищной волей. Они терпеливо ждут малейшей слабины, чтобы наброситься всем скопом и с жадностью высосать последние крохи тепла из живого тела.

Ее свет – та самая упрямая, чистая и светлая искра, которая столько раз вытаскивала наши глупые задницы из полной безнадеги, – сейчас представлял собой поистине жалкое, разрывающее сердце зрелище. Обычно он горел ровным, успокаивающим ярким пламенем, золотистым и по-домашнему теплым, как летний полдень в нормальном, давно оставленном нами мире. Он надежно отгонял ползучих тварей, он грел наши озябшие, уставшие кости на холодных ночных привалах посреди пустошей. Сейчас это был больной огрызок. Это было даже не свечение, а чахоточный, умирающий намек на то, что мы все еще дышим. Он пульсировал неровно, рвано, с жуткими запинающимися перебоями, как слабое сердце раздавленной тяжелым солдатским сапогом птицы. Тени вокруг нас, безошибочно чувствуя эту очевидную слабину, наглели с каждой минутой. Они извивались, подползали ближе по неровным стенам, мерзко терлись о наши запыленные ботинки, густо сгущались в самых темных углах, то и дело заставляя свет Арианы трусливо отступать на пару пальцев назад, отвоевывая наше крошечное безопасное пространство.

Лицо девчонки покрывала сплошная серая корка спекшейся каменной пыли. Сквозь нее отчетливо темнели две узкие, кривые мокрые дорожки от недавних слез, которые давно высохли, оставив после себя лишь грязные соленые разводы на бледной тонкой коже. Она упрямо, стиснув зубы, молчала. Ее проклятая, намертво вбитая с самого раннего детства выученная вежливость старого благородного дома не позволяла ей выть во весь голос от отчаяния, биться головой о шершавый камень или вслух, от всей души проклинать меня за то, что я повел их этой проклятой дорогой и завел в глухую братскую могилу. Хотя я отлично, в мельчайших болезненных деталях видел, как мелко и часто дрожат ее тонкие грязные пальцы, намертво вцепившиеся в грубую брезентовую ткань куртки, побелев на выпирающих костяшках.

Она никогда не жаловалась на усталость, на холод или стертые в кровь ноги. Она совершенно не умела капризничать или высокомерно требовать, как другие выходцы из ее круга. Она всегда только молча предлагала – свой спасительный теплый свет, свою слабую девичью спину под тяжелый походный рюкзак, свою единственную жизнь ради нашего общего выживания. И сейчас она просто тихо угасала. Покорно, без единого звука упрека или мольбы, и от этого становилось еще страшнее и гаже на душе. Смотреть на нее было физически невыносимо, глаза резало от стыда так сильно, будто в них насыпали толченого стекла. Каждый раз, когда я переводил на нее виноватый взгляд, чувство собственной вины било меня под дых точнее и жестче любого опытного уличного вышибалы, мгновенно выбивая дух. Я торжественно клялся вывести их из Песков. Я, черт возьми, полноправный лидер этой поломанной, собранной с бору по сосенке группы. За мной пошли. Мне безоговорочно поверили. Я с важным видом тыкал грязным пальцем в самодельную карту, уверенно заявляя, что этот маршрут чист и безопасен. Самоуверенный кусок идиота. И вот мы сидим на самом дне глубокой ямы, ждем, пока наши высохшие насквозь внутренности превратятся в сухую пыльную труху, а я не могу предложить им абсолютно ничего, кроме кислого запаха собственной гниющей заживо крови и целой горы бесполезных запоздалых сожалений.

Сандра находилась чуть поодаль, у самого узкого входа в нашу земляную кишку. Там, где бешеный вихрь снаружи то и дело со свистом забрасывал внутрь колючую гранитную крошку, больно, до крови бьющую по открытой коже лица и рук, оставляя россыпь мелких садин. Сандра сидела, скрестив длинные ноги, напряженная так сильно, что я почти слышал сухой хруст ее натянутых шейных позвонков. Она вытянулась в звенящую, готовую лопнуть от малейшего прикосновения струну. Ее длинные пальцы, тонкие и изящные, несмотря на глубоко въевшуюся под ногти черную грязь, нервно поглаживали колени. Ее голова была чуть наклонена вбок, глаза плотно закрыты. Она слушала.

Пытаться расслышать хоть что-то осмысленное в этом ревущем бесконечном хаосе – все равно что стоять прямо под грохочущим горным водопадом и пытаться услышать, как тихо падает одна единственная капля воды на мокрый камень. Или ловить тихий человеческий шепот в огромном кузнечном ряду, когда десятки здоровенных паровых молотов разом, в едином ритме бьют по раскаленным железным наковальням. Но Сандра упрямо поворачивала голову, меняла угол наклона, изо всех сил цеплялась своим проклятым уникальным чутьем за любой звук в слепой отчаянной надежде вытащить из сплошного оглушительного грохота хоть какую-то тонкую зацепку. Ритм падающих камней. Едва заметную брешь в стене бури. Скрытый безопасный проход в монолитной породе, где ветер дует иначе.

Ее невероятный, отточенный годами выживания слух всегда был нашим главным и самым грозным оружием в этих диких землях. Нашим внутренним компасом в слепых и мёртвых областей. Она ясно слышала то, что было надежно скрыто за толщей сплошного гранита, она безошибочно чувствовала еле уловимое эхо чужих крадущихся шагов за многие мили от нашей стоянки. Она могла по едва слышному звуку осыпающейся с потолка пещеры пылинки с уверенностью определить, какая именно голодная тварь ждет нас за следующим крутым поворотом, и мы всегда успевали тихо обойти ее или грамотно приготовиться к бою. Но сейчас разъяренная буря забивала абсолютно все доступные каналы восприятия. Сплошной бесконечный каменный рев, сводящий с ума гул стираемых в мелкий порошок скал, в котором безнадежно тонули любые тонкие оттенки звука, любое эхо, любая крошечная надежда на спасение. Это была абсолютная, оглушающая глухая слепота для ее чутких ушей.

Я прикрыл глаза, изо всех сил стараясь не обращать внимания на острую болезненную судорогу, которая медленно, но верно и неотвратимо сводила мои левые икры в тугой каменный узел. Мы с тяжелым боем прошли Пески. Выжили там, где другие крепкие, хорошо снаряженные отряды гнили заживо в зыбучих бездонных трясинах. Мы резали глотки залетным мародерам на узком перевале, уходили от огромных песчаных тварей, жрали сырое жесткое мясо пещерных крыс, чтобы просто не сдохнуть от истощения и сохранить силы для следующего шага. И ради чего были все эти мучения? Ради вот этого жалкого, бессмысленного финала в крошечной норе под тоннами сыплющегося камня? Чтобы просто бесследно стать частью этой летучей пыли?

– Ничего, – голос Сандры прозвучал так глухо и надтреснуто, будто кто-то тяжелым кованым сапогом с громким сухим хрустом наступил на мертвую ветку. Ей тоже было невыносимо, до одури больно шевелить распухшим от жажды языком во рту.

Я с усилием разлепил тяжелые, воспаленные от пыли веки. Она медленно, как старый несмазанный ржавый механизм, с усилием повернулась ко мне. В предсмертном, слабом мерцающем свете Арианы глаза Сандры казались бездонными черными провалами, абсолютно пустыми, словно две страшные дыры от пуль в светлой стене.

– Совсем? – выдавил я из себя, болезненно морщась. Боль в разодранном горле вспыхнула так резко и ярко, словно я прожевал горсть битого бутылочного стекла и отчаянно попытался проглотить этот ком всухую.

– Сплошной вой. Камень жрет камень, – она говорила рублено, коротко отсекая каждое слово, чтобы не тратить лишнюю драгоценную влагу. – Ни зарниц. Ни жилки в породе, за которую можно зацепиться ухом. Нас сбросило с пути, Марк. Мы… нигде.

Мы нигде. Звучит как издевательский, окончательный приговор равнодушного судьи перед тем, как на шею осужденного накинут грубую пеньковую петлю. Я попытался криво, привычно цинично усмехнуться, по старой, въевшейся в кровь приютской привычке, чтобы хоть как-то защититься от этой убивающей прямоты. Но подсохшая глубокая трещина на моей нижней губе с треском разошлась еще шире, с острой режущей болью выпустив новую каплю солоноватой густой крови. Я инстинктивно слизал ее, жадно, по-собачьи, словно эта жалкая теплая капля могла чудесным образом спасти меня от тотального обезвоживания. Хоть какая-то влага на мертвом языке.

Пути больше нет. Ориентиров нет. Наш выверенный, тщательно просчитанный до мелочей сложный маршрут, ради которого мы отдали столько своей крови и сил, перечеркнут одним слепым ударом разбушевавшейся стихии. Буря не просто загнала нас под землю, как трусливых мышей в нору, она начисто, без следа стерла саму карту реальности вокруг нас. Уничтожила все безопасные тропы, все известные переходы между стабильными областями, которые Сандра так долго вычисляла и проверяла ночами напролет. Мы были выброшены за борт посреди бушующего океана камня без единого шанса на спасение.

Я потянулся к своей тьме. Осторожно. Медленно. По одной крошечной скупой капле, стараясь не спровоцировать резкий болезненный удар отдачи от своего истощенного до дна резерва.

Тьма была моим уникальным даром, моей второй, более плотной и надежной броней, моим личным демоном, намертво вшитым в вены. Когда я призываю ее, это всегда ощущается так, будто в мою кровеносную систему вместо крови резко заливают ледяную воду. Она дает мне невероятную силу, она позволяет мне ломать твердый камень голыми руками и прятаться в чужих тенях, но она всегда хочет жрать в ответ. Она питается моим страхом, моей злостью, моим живым теплом. Обычно она слушалась меня беспрекословно, послушно стелилась под ноги черным, мягким бархатом, помогала нащупывать спасительные пустоты в глухих скалах, надежно прятала от чужого голодного взгляда хищников Сна.

Я с трудом, сипло выдохнул и аккуратно выпустил тонкие, почти невидимые нити мрака за пределы нашего жалкого укрытия. Я отчаянно хотел прощупать то, что творится хотя бы в десяти жалких шагах от входа. Найти хоть какую-то мелкую трещину в этой сплошной движущейся стене ревущего песка. Найти крошечную спасительную щель, по которой мы могли бы проскользнуть, протиснуться, пока нас не засыпало окончательно и бесповоротно толстым слоем породы.

Но едва длинные щупальца моей тьмы робко высунулись наружу, за границу спасительного каменного свода, меня чуть не вывернуло наизнанку горькой желчью от невыносимой боли.

Тьма за пределами норы была бешеной, сорвавшейся с цепи огромной собакой. Она дико кипела, как крутая смола в гигантском раскаленном котле. Ее мгновенно рвало на мелкие куски несущимся на безумной скорости камнем, в ней не было ни единой капли привычной мне холодной, успокаивающей тишины – только дикая, первобытная, совершенно слепая злоба взбесившегося Сна. Как только мое чутье робко соприкоснулось с фронтом летящей бури, меня словно с размаху ударили тяжелым кузнечным молотом прямо по открытому беззащитному лицу. Мою послушную тьму мгновенно сорвало, грубо смяло, выкрутило винтом, заставляя меня скорчиться пополам от острой фантомной боли. Я сразу, предельно ясно понял: миллионы несущихся песчинок режут мое тонкое восприятие на куски, как острые стальные лезвия. Никаких тайных путей там нет. Никаких скрытых карманов или уютных укрытий. Снаружи бешено крутилась сплошная, бесконечная камнедробилка, гигантская мясорубка, которая пережует нас в кровавую кашу за один короткий вдох и выплюнет обглоданные, отшлифованные добела кости на потеху местным ползающим падальщикам.

Я судорожно, с липкой животной паникой, которой очень давно за собой не замечал со времен жестоких приютских драк на грязном заднем дворе, втянул изодранные в клочья остатки тьмы обратно в себя, в свое тело. Меня крупно затрясло, челюсти выбили мелкую дробь. В глазах резко потемнело от острой нехватки пригодного воздуха, легкие обожгло нестерпимым огнем, словно я сдуру хлебнул крутого кипятка прямо из железного чайника.

– Глухо, – прохрипел я, бессильно и тяжело упираясь затылком в неровную каменную стену норы и судорожно глотая пыльный сухой воздух широко открытым ртом. – Там сплошной помол. Высунемся – с нас шкуру снимет до самых ребер в ту же секунду. Ни шагу наружу.

Ариана тихо, очень коротко и надрывно всхлипнула в своем дальнем углу. Ее умирающая искра света тревожно дернулась, слабо мигнула и едва не погасла совсем, погрузив нас в глухой первобытный мрак на долгую, страшную долю секунды.

– Марк… я пить хочу… воды… – голос был совсем детский. Тонкий, надломленный, невыносимо жалобный. Это был не голос гордой, уверенной носительницы света из древнего могущественного рода. Это был голос насмерть замученного слабого ребенка, который просто отчаянно хочет жить, но уже кристально ясно понимает, что неотвратимо умирает.

От этого жалкого, беспомощного звука внутри меня что-то сжалось в тугой ледяной узел. Моя привычная, годами заботливо выстроенная толстая броня из саркастичных усмешек, злых шуток и цинизма, которой я привык надежно отгораживаться от всего дерьма этого мира, дала огромную, непоправимую трещину и с тихим звоном осыпалась мне под ноги грязными осколками. Здесь было абсолютно не над чем зубоскалить. Смерть стояла в метре от нас, по-свойски, по-хозяйски облокотившись на стену нашей могилы, и просто терпеливо ждала своей очереди, точно зная, что мы уже никуда не денемся из этой мышеловки.

Сидеть здесь означало медленно, по капле, мучительно сойти с ума. Ждать, пока буря снаружи наконец выдохнется сама собой? Отличный, просто гениальный план для тех ублюдков, у кого в глубоком запасе есть хотя бы пара полных армейских фляг с чистой водой. У нас их нет. С каждой минутой, с каждым тяжелым, хриплым вдохом проклятая жажда высушивает нас изнутри, как палящее солнце высушивает выброшенную на горячий камень рыбу. Кровь в венах густеет, превращаясь в грязную черную смолу, которая с огромным, скрипящим трудом проталкивается через сердце, заставляя его биться с болезненными, рваными перебоями. Голова уже налилась тяжестью, как чугунное ядро, мысли стали вязкие, путаные, они расползаются и трусливо прячутся по темным углам сознания, как тараканы от яркого света. Мне то и дело отчетливо чудится звонкий, чистый, откровенно издевательский звук звонкой капли воды, падающей на гладкий камень где-то совсем рядом. Кап. Кап. Кап. Сладкий морок. Жестокое, изощренное издевательство моего собственного засыхающего мозга.

Буря может реветь над нашими головами еще сутки. Или двое, или целую долгую неделю. В этих нестабильных областях погода не подчиняется никаким законам здоровой логики и предсказаниям синоптиков. Мы сдохнем через несколько часов. Тихо, в жалких унизительных муках, в кровь расцарапав себе распухшее горло собственными грязными ногтями в тщетной и жалкой попытке добыть хоть каплю влаги из пересушенной плоти.

А выйти наружу прямо сейчас – значит умереть быстро, но неимоверно жутко. Песок плотно, как схватившийся цемент, забьет глотку при первом же инстинктивном крике о помощи, дикий ураганный ветер мгновенно сломает шею или сорвет мясо с костей живьем, превратив нас в куски отбивной говядины для мясной лавки.

Глухой угол. Капкан захлопнулся намертво, перебив кости ног. Сидеть здесь – значит беспомощно, со связанными руками смотреть, как девчонки медленно высыхают и умирают прямо на моих глазах. Сначала у них неизбежно начнутся сильные галлюцинации. Ариана будет громко звать маму или кого она там зовет в своем бреду, когда температура подскочит. Сандра будет биться в жестокой лихорадке, царапая стены. А я буду просто сидеть и смотреть на это, потому что мой дар – тьма – умеет только прятать, рвать и разрушать. Тьмой нельзя напоить умирающего от жажды. Тьмой нельзя согреть замерзшего человека. Тьмой нельзя вылечить раны. Я – просто ходячее оружие, наглухо запертое в железном сейфе, который сбросили в жерло действующего вулкана. Любой следующий шаг ведет прямиком в бездонную пропасть. Только у нас позиция была такой, что хуже уже просто некуда. Мы сидели на самом дне вырытой могилы, и нам оставалось только самостоятельно набросать на себя комья земли, чтобы не мучиться в томительном ожидании финала.

Я сжал кулаки так сильно, что нестриженые, забитые твердой грязью ногти пробили жесткую кожу ладоней до горячей крови. Злость. Черная, бессильная, слепая ярость на эти проклятые изменчивые области, на слепой жребий, который безжалостно бросил нас сюда подыхать, на собственную ничтожность и слабость. Я должен вытащить их во что бы то ни стало. Я всегда их вытаскивал, из любой, даже самой глубокой задницы. Шевели мозгами, Марк. Давай. Думай, кусок идиота. Ищи щель, ищи выход.

Но в голове непрерывно звенела только гулкая, раскаленная добела пустота. Ни одной здравой мысли.

Тишина внутри нашей тесной норы, так дико и страшно контрастирующая с оглушительным ревом снаружи, вдруг стала заметно плотнее. Она начала физически, словно тяжелая мокрая грязная вата, давить на барабанные перепонки, вызывая подкатывающую к горлу едкую тошноту. Я с огромным трудом поднял тяжелый взгляд на Сандру.

Она больше не сидела ровно, напряженно погруженная в свое прослушивание бушующей стихии. Она медленно опустилась на колени прямо в грязную каменную пыль, низко, почти до самого неровного пола, безвольно свесив голову. Ее худые, обтянутые грязной, порванной на острых локтях походной курткой плечи мелко ходили ходуном. Сначала я с ужасом решил, что она просто сдалась. Что даже ее железная, выкованная годами лишений воля наконец дала глубокую непоправимую трещину, и она просто беззвучно рыдает, смирившись с неизбежным концом. Но тут я увидел ее руки.

Ее длинные пальцы с невероятной, звериной силой глубоко впились в собственные виски. Костяшки побелели так сильно, что казалось, сухая обветренная кожа на них вот-вот лопнет по швам и обнажит белую кость.

– Сандра? – негромко позвал я.

Мой голос предательски дрогнул, жалко сорвался на сиплый писк, с потрохами выдав весь тот животный первобытный страх, который я так старательно прятал глубоко внутри, за привычным фасадом мрачного лидера.

Она не шелохнулась. Ее тело начала бить мелкая, частая, жуткая дрожь. Здесь, в тесной закрытой каменной кишке, густо надышанной нами тремя, было душно, как в заколоченном сосновом гробу, оставленном на полуденном солнцепеке, так что трясло ее точно не от лютого холода. Это было запредельное, почти нечеловеческое напряжение чистой воли. Я ясно видел, как туго натянулись толстые канаты сухожилий на ее худой девичьей шее, как на грязном бледном лбу рельефно выступили и бешено пульсируют синие вены.

Еще какую-то пару минут назад она была полностью раздавлена безысходностью нашей смертельной ситуации. Но сейчас в ее сгорбленной позе появилась неестественная, пугающая до чертиков жесткость закаленного металла. Она резко, дерганым рывком вскинула голову вверх. Ее бледное, измазанное серой пылью лицо исказила страшная маска чистой, незамутненной боли. Глаза были широко, до острой боли в напряженных веках распахнуты, но зрачки сузились в крошечные, колючие черные точки, которые уставились куда-то далеко сквозь шершавый камень потолка норы, сквозь воющую бурю, сквозь саму прочную ткань Сна.

И тут до меня дошло. Волосы на затылке мгновенно встали дыбом, а по спине, несмотря на удушающую жару, медленно прокатился тяжелый ледяной валик липкого пота.

Ее видения. Ее проклятый, сводящий с ума уникальный дар. Дар, за который она каждый раз невероятно дорого платила собственной кровью и кусками своего рассудка.

До этого самого проклятого момента они всегда приходили к ней сами, без приглашения. Накатывали мутной, непреодолимой, сбивающей с ног тяжелой волной, безжалостно выдирали ее из нашего мира, без остатка топили в хаотичных, обрывочных картинах того, что еще не случилось или только могло случиться. Она падала на землю, сучила ногами, страшно хрипела, пока картины будущего жестоко выжигали ей мозги изнутри. Она просто принимала этот жестокий удар судьбы, стискивала зубы и терпела его до конца. Это выматывало ее досуха, выкручивало суставы в немыслимых углах, сводило с ума адскими, слепящими головными болями, но в этом процессе она всегда была лишь покорным сосудом. Пассивным приемником чужой тяжелой воли.

А сейчас… сейчас она пыталась нагло взломать наглухо запертые врата неслучившегося будущего. Она сама лезла голыми руками в раскаленные, перемалывающие кости шестеренки Сна, чтобы своей голой мощью вырвать оттуда ответ на наш вопрос. Это как добровольно вставить голые руки в крутящийся мельничный жернов, отчаянно надеясь остановить тяжелый камень хрупкими костями. Насильно. По своей собственной доброй воле она бросала открытый вызов базовой механике этого мира. Пыталась нагло диктовать Сну свои условия.

– Нет! Стой! – я в отчаянии рванулся к ней, в кровь сдирая кожу на локтях об острые выступы камней, совершенно забыв о ноющей тупой боли во всем теле. В тесном пространстве это было сродни драке в гробу. Я больно ударился плечом о камень, содрал кожу на скуле. – Не смей, дура!

Я намертво, железной хваткой вцепился в ее вздрагивающие плечи. Они горели, как раскаленное в кузнечном горне железо, обжигая мне ладони даже через грубую походную ткань ее куртки.