Текст книги "Воины сновидений 1 (СИ)"

Автор книги: Алекс Эвейкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 51 (всего у книги 68 страниц)

А в этой явно кто-то жил, и этот кто-то был очень, очень голоден.

– Воронки, – выдохнул я, торопливо отползая на локтях назад по хрустящим панцирям, сдирая кожу в кровь. Сердце колотилось о рёбра так, что больно отдавало в горле. – По всему полю. В чистом песке между шкурами. Не наступать на гладкое. Слышите меня? Где гладко и нет хитина – там яма.

– Поэтому хитин и не убирают, – тихо, севшим голосом произнесла Ариана у меня за спиной. В её дрожащем голосе проскользнуло что-то похожее на нездоровое, заворожённое восхищение устройством этого ада. – Шкуры лежат там, где безопасно ходить. Чистый песок – это ловушки. Они метят свой дом… наоборот. Не показывают, где можно ходить, а показывают, где нельзя наступать.

Умно устроено.

Я лежал на спине среди битого, колючего хитина, смотрел в чёрное, равнодушное небо с синими пульсирующими прожилками далёких молний и думал о том, что мы добровольно забрались в пасть к чему-то, что строит свои ловушки лучше, чем Эрик в приюте, лучше, чем я сам, лучше, чем наши приютские воспитатели-ветераны, прошедшие войну. А это, поверьте мне на слово, была чертовски высокая планка.

И вот тогда гладкий песок вокруг ловчей воронки угрожающе вспух буграми.

* * *

Их вышло сразу трое.

Они поднялись из песка гладко, без разбега, без лишней возни – будто всё это время лежали там, прямо под поверхностью, и ждали, зарывшись в чёрную пыль по самые свои чёрные глаза-бусинки. Теперь песок просто схлынул с их широких горбатых спин, как стекает грязная вода с камня.

Скорпионы.

Но это была не та мелкая, с ладонь, дрянь, которую я когда-то с отвращением давил камнем в самом начале пути. Эти трое были размером с матёрую, крупную сторожевую собаку. В плотной матовой буро-чёрной броне, отполированной бесконечным трением о песок до тусклого, маслянистого блеска. С массивными клешнями, каждая в две мои широкие ладони, и высоко задранными над спинами членистыми хвостами. На конце каждого хвоста, у самого острия кривого зазубренного жала, тяжело и влажно набухали мутные жёлтые капли.

Авангард. Сторожа. Откормленный, злой молодняк большого хозяина, что неустанно пасётся по краям его чудовищного сна, охраняя покой гнезда от незваных гостей вроде нас.

Они не зашипели. Не защёлкали жвалами, пугая жертву. Не стали бить клешнями о свои панцири для острастки. Они вообще не издали ни единого звука. Они просто развернулись ко мне – все трое разом, пугающе слаженно, как единое смертоносное целое, – и пошли. Прямо на меня. Не на Сандру, стоявшую гораздо ближе к ним. Не на Ариану, сжавшуюся позади от страха. На меня. На того, кто тяжелее всех рухнул на панцири, кто сильнее всех наследил, сильнее всех надышал страхом и сильнее всех сотряс их драгоценный песок.

– На дрожь идут, – процедил я сквозь стиснутые зубы, резким рывком поднимаясь на ноги и выдёргивая из ножен кхопеш. Боль в бедре резанула до слёз, едва не сбив меня обратно на колени, но я задвинул её подальше, на задворки сознания. – Не на голос. На дрожь земли. Сандра, Ариана – живо назад, к панцирям. Стойте на хитине и не смейте двигаться. Совсем. Я их уведу.

Это была моя первая капитальная дурость за сегодня. Я понял это, едва только с размаху махнул клинком.

Я ударил первого подошедшего скорпиона так, как привык бить неповоротливых телесных слуг у реки. Широко, с оттягом, наотмашь. Тяжёлым кривым бронзовым серпом прямо по выгнутой тёмной спине. За последние дни кхопеш в моей руке стал почти продолжением кисти, я уже научился доверять его правильному весу, его тяге вперёд, тому, как клинок сам хищно заваливается в идеальную дугу рубящего удара.

Бронза со звонким, злым лязгом обрушилась на бурый панцирь.

И отскочила.

Не прорубила. Не вошла ни на полпальца. Она скользнула по гладкому изогнутому хитину, как тупой столовый нож скользит по круглому чугунному котлу, высекла в полумраке тусклую рыжую искру и бесполезно ушла в сторону, едва не вывернув мне кистевой сустав. От отдачи правая рука неприятно онемела по самый локоть, пальцы разжались, едва не выронив оружие.

Тварь от моего полноконтактного удара даже не качнулась. Броня держала намертво. Эта выгнутая спина была не рыхлым гниющим мясом болотного слуги, которое серп разваливал, как тёплое масло. Это была кость, монолитная, литая, природная броня, выгнутая именно для того, чтобы любой рубящий или колющий удар соскальзывал в пустоту.

И пока я, как распоследний деревенский дурак, таращился на свой совершенно бесполезный в этой драке клинок, второй скорпион бесшумно зашёл сбоку. Его правая клешня молниеносно выбросилась вперёд и намертво взяла меня за голень.

* * *

Боль оказалась ослепительно, кристально белой.

Клешня сомкнулась на моей раненой ноге. На той же самой, на правой, будь она трижды проклята всеми недобрыми богами этой изнанки. Сомкнулась и сдавила с такой чудовищной силой, что я отчётливо услышал, как что-то влажно и мерзко хрустнуло где-то глубоко, под слоем мышц, у самой кости.

Я заорал бы на всё поле, срывая голос, да в пересохшем от ужаса горле застрял ком. Вместо крика из меня вырвался лишь сиплый, жалкий свистящий выдох. На голых рефлексах я отчаянно рубанул кхопешем вниз, по этой сомкнувшейся клешне, по её толстому членистому суставу – и снова лезвие беспомощно скользнуло по бурой броне, не оставив на ней даже жалкой царапины.

Тогда я совершил вторую дурость. По старой, намертво въевшейся в подкорку памяти. От животного, первобытного отчаяния загнанного в угол.

Я потянул тьму.

Рванул её из-под собственных рёбер, привычным, тысячекратно наработанным движением. Хотел накрыть нас всех непроницаемым чёрным колпаком, спрятать, загладить в темноту, укрыть от невидимых глаз, как прячется мелкая дрожащая добыча от хищника. И только в самый последний, отчаянный миг, когда тьма уже потекла по венам, я понял, что это абсолютно пустое занятие.

Они не смотрят.

У этих панцирных тварей чёрные глаза-бусины на уродливых мордах не решают ничего. Они слепы, как Сандра. Они чуют дрожь земли, биение пульса, тепло живой горячей крови, само моё массивное физическое присутствие в их песке. Накрой я нас тьмой хоть в десять непроглядных, густых слоёв – они так же безошибочно и безжалостно пойдут на ритм моего отчаянно колотящегося сердца, как шли прямо сейчас. Я уже наступал на эти проклятые грабли раньше. У реки. В тяжёлой драке с учётчиком. Пытаться провернуть старый фокус против нового, совершенно иного врага – пустая, идиотская трата бесценных сил.

Тьма, которую я позвал, послушно, густо собралась в моём сжатом кулаке – и так и осталась висеть без дела грязным сгустком.

А скорпион тем временем тащил меня по земле спиной вперёд. Прямо к краю разверзнутой воронки. Третья тварь уже заходила спереди, угрожающе поднимая над собой изогнутый хвост с каплей яда. Сандра что-то отчаянно кричала с безопасных панцирей – кажется, надрывно звала меня по имени, пытаясь сориентироваться на звук.

Мой прекрасный план – пройти тихо, увести сторожей за собой, уберечь девчонок от драки – рассыпался в жалкую труху. Я лежал на спине среди чужих ломких шкур, меня безжалостно волокли за разорванную, истекающую кровью ногу к яме с ждущими жвалами. Хвалёная бронза кхопеша не брала их броню, тьма-плащ была полностью бесполезна, и где-то совсем близко, под толщей чёрного песка, медленно ворочался огромный хозяин, которого мой сиплый ор уже наверняка разбудил.

И вот тут, на самом краю ямы, когда всё привычное, проверенное оружие отказало, я вдруг вспомнил суд на весах.

* * *

Там, в пыльном зале суда, под каменными сводами, когда я в дурацкой, отчаянной надежде попробовал своей тьмой снять с себя вес собственной вины, – она откликнулась. Она меня поняла. Она не сумела обмануть каменных бездушных судей лишь потому, что те мерили саму суть правды, а не железные гири и фунты. Но сам фокус, сам грязный принцип – тьма его знала.

Тьма умела не только прятать от глаз. Она, оказывается, умела давить. И умела поднимать. Умела играть с тяжестью самого места, в котором лежит вещь или стоит человек.

А скорпион-переросток – это вам не эфемерная правда на магических весах. Скорпион – это мясо, кровь, кость и панцирь. Это вполне себе материальные, тяжёлые, осязаемые фунты.

Я перестал бестолково рубить серпом по броне. Перестал панически дёргать раздавленную ногу, сберегая жалкие остатки сил. Я крепко зажмурил глаза – так мне всегда было легче и проще говорить с темнотой, – и вместо того, чтобы по привычке тянуть тьму на себя защитным плащом, я с силой толкнул её от себя. Вниз. Прямо под тварь, что намертво держала мою голень.

Я не накрывал её. Я сделал невыносимо, немыслимо тяжёлым то самое место, ту точку пространства, где она сейчас стояла. Я навалил на неё густую пустоту, как наваливают сверху мокрый, плотно набитый песком мешок. Придавил бурую спину к земле сверху всем весом темноты, какой только во мне был, выскребая свой скудный внутренний резерв до самого сухого дна.

Скорпиона с влажным, хрустящим звуком вдавило в песок.

Я отчётливо услышал, как лопнули, с треском разъезжаясь в разные стороны, его суставчатые опорные ноги. Как толстый спинной панцирь надсадно скрипнул и подался под невидимым, чудовищным прессом моей воли. Тварь яростно забилась, защёлкала, силясь подняться, сбросить с себя невидимый гнёт, и – не смогла. Её распластало, вмяло мохнатым светлым брюхом в чёрную землю. Клешня на моей ноге конвульсивно дёрнулась и, наконец, разжалась.

И в этот один-единственный, короткий миг, пока тварь держало моей тяжестью, я увидел то, чего в упор не видел раньше.

Там, где гнётся хвост. Где один хитиновый сегмент входит в другой. Броня там тонкая. Стык. Узкая, светлая, почти белая полоска незащищённой мягкой плёнки между двумя толстыми бурыми броневыми пластинами.

Я сжал рукоять кхопеша обеими руками и с размаху всадил лезвие в этот светлый стык.

Бронза вошла жадно, мягко, как в подтаявшее масло. Туда, в уязвимое сочленение, где литой брони не было вовсе – только мягкая плоть под пластиной. Тварь судорожно дёрнулась всем массивным телом, мутная ядовитая капля с её задранного хвоста сорвалась и с мерзким, злым шипением прожгла дыру в песке всего в одной ладони от моего лица. Я, не давая ей опомниться, с силой провернул изогнутый клинок в глубокой ране. Точно так, как учил самого себя на всех убитых тварях этой дрянной изнанки: не бей бездумно сильнее, бей точнее. Входи туда, где тонко. Рви там, где рвётся.

Скорпион обмяк. Мелко, часто засучил лапами в предсмертной агонии и окончательно замер.

А двое других, обогнув убитого собрата, уже были на мне.

Держать мёртвого тяжестью и одновременно драться с двумя свежими я физически не мог. Темнота тянула из меня жилы с каждым сделанным вдохом. Мои рёбра ходили ходуном, грудь разрывало от нехватки воздуха, перед глазами густым роем плыли чёрные мухи, застилая зрение. Цена за этот мой новый хитрый фокус оказалась не в зрении, как приходилось платить за плащ. Она была в дыхании. В самой крови. Ощущение было такое, будто я ворочал собственными лёгкими, как неподъёмными каменными жерновами на старой мельнице. Ещё десяток ударов сердца в таком бешеном темпе – и я просто сдохну от разрыва сердца.

Значит, действовать надо было ровно наоборот.

Я рывком отпустил придавленную тварь – всё равно она была уже дохлая – и рванул высвободившуюся тьму к себе. Но опять не плащом. Я снял вес с самого себя. Сделал своё тело лёгким, пустым, полым изнутри, как та иссохшая, раздавленная мною клешня под сапогом.

И когда третий скорпион, подоспевший первым, с лязгом выкинул свой хвост мне прямо в лицо, метя жалом в глаз, я ушёл вверх. Вверх и вбок. Одним длинным, текучим, совершенно невозможным для моей разорванной ноги прыжком. Прыжком, какого моё неповоротливое, тяжёлое тело отродясь не умело делать.

Тяжёлое жало со свистом распороло воздух там, где мгновение назад была моя голова.

Я перелетел через атакующую тварь. Перелетел через гладкую проплешину песка над самой пастью ловчей воронки. Я не сорвался в неё, не увяз в текучем песке, потому что в этот краткий миг я почти ничего не весил. Я приземлился точно скорпиону за спину, мягко и бесшумно, как уличный кот.

И тут же, отпустив внутренний контроль, возвращая себе сверху весь свой привычный, тяжёлый вес, обрушил кхопеш ровно в светлый уязвимый стык её хвоста.

* * *

Третий сторож благоразумно ушёл. Твари оказались умнее, чем я думал.

Я успел зацепить его вскользь по выставленной правой клешне, отколол солидный кусок бурой брони, на песок щедро плеснула мутная, воняющая тухлятиной жижа, – но добить верткую тварь не вышло. Скорпион резко крутанулся на месте, ударил хвостом вслепую, мимо меня, попятился назад, ловко перебирая оставшимися целыми лапами, и канул в сыпучий песок так же быстро и бесшумно, как и вышел. Зарылся с головой и ушёл в тёмную глубину, утаскивая в гнездо дурную весть. Весть о том, что на поле чужие. Что чужие умеют больно кусаться в ответ. Что одного из сторожей только что с позором закопали в его же собственную ловушку.

Враг не растворился в воздухе, признавая поражение. Враг пополз вниз, докладывать своему начальству о вторжении.

Я стоял на коленях среди битого, воняющего кислятиной хитина, судорожно хватал ртом мёртвый, сухой воздух и никак не мог надышаться. Руки тряслись мелкой, противной дрожью, выронить кхопеш стоило бы огромных усилий. Ноги тряслись так, что я не мог на них подняться, даже если бы от этого зависела моя жизнь. Та неестественная, окрыляющая лёгкость, которую я снял с себя ради того длинного прыжка, теперь вернулась ко мне сторицей. Теперь я весил как будто втрое больше против обычного, словно на плечи положили два тяжёлых мешка с мокрым песком. И каждый новый вдох давался мне с таким колоссальным трудом, как подъём по той отвесной каменной стене из медовой лощины.

Раненая голень горела нестерпимым огнём. По голенищу правого сапога обильно текло что-то горячее и липкое, пропитывая ткань штанов.

Но мы были живы. Все трое. А у моих коленей лежали две твари – мёртвые, целые, закованные в прочную природную броню, которую я всё-таки сумел вскрыть.

– Марк! – Сандра, не дожидаясь разрешения, уже спрыгнула с безопасных панцирей и торопливо шла на мой натужный сиплый хрип, опасно спотыкаясь о шкуры. – Ты живой? Я слышала, ты упал, я слышала, как щёлкала эта дрянь, я не могла ничего понять в этой мешанине звуков…

– Живой, – с трудом выдавил я сквозь зубы, сплёвывая накопившуюся горечь. – Не вся правда, если судить по моей ноге, но в основном пока живой.

Ариана подошла следом, опустилась рядом со мной на корточки. В синем неверном свете далёких молний я увидел, как она смотрит. Не на мою разорванную кровоточащую ногу, нет. На убитых тварей. На светлый стык их хвостов, безжалостно развороченный ударом моей бронзы.

– Ты их придавил, – сказала она тихо, почти благоговейно, не веря своим глазам. – Я видела это. Воздух над ним стал… густой. Тяжёлый, как плотная вода. Его вдавило в землю само. Это ведь была твоя тьма?

– Тьма, – коротко сказал я.

Скрывать что-либо уже не имело ни малейшего смысла – там, на суде весов, я вывернул перед ними всё своё нутро, показал чёрную изнанку до самого дна.

– Новый фокус, – добавил я, тщетно пытаясь выровнять сбившееся дыхание. – Она, оказывается, умеет не только отводить глаза дуракам на улицах. Умеет давить. И поднимать. – Я криво, зло усмехнулся. – Платит, правда, дыхалкой. Дорого берёт, падла. Я сейчас чувствую себя как столетний кашляющий дед на смертном одре.

Я перевёл дух, утёр холодный пот со лба грязным рукавом и решительно потянулся к ближней туше. Дело есть дело. Боль болью, а выживание никто не отменял.

Хвост убитого скорпиона – изогнутое жало с бритвенно-острой зазубриной, тяжёлое, в две ладони длиной, с твёрдым раздутым ядовитым мешком у самого основания – я сноровисто отхватил своим резцом и тщательно обтёр о песок от едкой слизи. Такое целое жало, если верить базарным байкам Михеля, шло у скупщиков крон на пять, а то и на все шесть. Брат Сандры знал точную, до последней кроны, цену всему, что только можно было унести из сна в реальность.

Со второго трупа я аккуратно снял правую клешню – цельную, массивную, литую, гладкую на ощупь, без единой трещины. В ней одной было фунта три доброго, прочного хитина. Кроны. Настоящие, звонкие полновесные кроны, которые однажды лягут в мой кожаный кошель и перейдут со мной границу. Если, конечно, я вообще доживу до выхода из этого проклятого места.

– Пять крон за жало, – хрипло пробормотал я, привычно привязывая добычу к ремню на поясе. Трофеи приятно оттягивали кожу. – Жало, клешня. Считай, с десяток крон за один десяток новых седых волос на моей глупой голове.

Опись взятой в бою добычи всегда меня странным образом успокаивала. Есть в ней что-то абсолютно правильное. Что-то предельно честное. Эта бурая тварь хотела меня сожрать, порвать на куски и утащить в нору – теперь тварь стоит десять крон и мирно висит у меня на поясе. Справедливый обмен веществ в жестокой природе. Жаль, Михель не дожил до этого дня. Он бы точно одобрил эту прагматичную арифметику выживания больше, чем я когда-либо одобрял его самого.

Ариана тем временем молча оторвала длинную полосу от подола – от того, что ещё оставалось от её когда-то богатого и несомненно красивого платья, – и принялась деловито перетягивать мне кровоточащую голень прямо поверх голенища сапога. Руки у неё теперь были твёрдые, точные, без лишней дрожи. После сурового испытания на весах в этой девчонке что-то неуловимо переменилось: куда-то бесследно ушла её врождённая, выученная вежливость старого аристократического дома, а на её место пришло простое, злое, цепкое упрямство.

– Не туго? – спросила она, ловко затягивая узел.

– В самый раз, – буркнул я, морщась от боли. – Спасибо.

Странное, непривычное слово в моём рту. Я к нему всё ещё привыкал, как привыкают к новому неудобному, не разношенному сапогу.

* * *

Дальше идти пришлось совсем по-новому.

Теперь я наверняка знал две вещи, которых не знал ещё час назад. Первое: их хвалёную панцирную броню в лоб не взять ни одним клинком, будь он хоть трижды заговорённым. Бить надо строго в сочленение, в мягкий, беззащитный стык. А чтобы подобраться к этому стыку, живую верткую тварь нужно придавить тяжестью тьмы, намертво пригвоздить к земле, лишив подвижности.

Второе: за каждый такой магический фокус я плачу собственным дыханием и кровью, и надолго меня в таком темпе не хватит. Один скорпион – куда ни шло, терпимо. Два зараз – уже на самом краю пропасти. Три одновременно меня просто уморят вернее любого ядовитого жала. Тьма выжмет из меня жизнь досуха, оставив пустую оболочку.

Так что мы крались ещё тише прежнего, если такое вообще было физически возможно. Сандра вела нас, ориентируясь исключительно по дрожи земли, филигранно обходя и затаившиеся под песком воронки, и те подозрительно гладкие места, где мирно спали очередные панцирные сторожа. Я берёг дыхание, как берёг последнюю воду на донышке своего бурдюка, – не тратил тьму попусту, не расплёскивал, держал её плотным, тугим комком про запас. Ариана несла свой дар света в крепко зажатом кулаке, не зажигая его, как опытный уличный бандит держит припрятанный нож в рукаве.

Поле тянулось и тянулось, казалось, ему не будет конца. Битые хрустящие панцири, зияющие смертоносные воронки, мёртвая густая тишина, и глубоко под ней – медленное, сонное, размеренное дыхание сотен тварей, ожидающих своего часа. Мы крайне осторожно спустились в длинную широкую лощину, сплошь, до самых краёв, заваленную старым, рассыпающимся в труху хитином, долго переходили её по неустойчивой гряде из сброшенных шкур, затем с огромным трудом, цепляясь руками за склоны, поднялись на дальний высокий край.

И вот там, перевалив за каменный гребень, я увидел само гнездо.

Я искренне думал, что я ко всему готов. Правда думал. После этого проклятого хрустящего поля, после смертоносных воронок, после жестокой драки со сторожами я самонадеянно решил, что уже всё понял о том месте, куда мы имели неосторожность влезть.

Я не понял ровным счётом ничего.

Далеко под нами, в сизой, колеблющейся мгле, открывалась гигантская впадина. Огромная, как чаша целого разрушенного города, и вся она, от края до края, от горизонта до горизонта, кишела непрерывным движением.

Сотни, может быть, долбанные тысячи скорпионов – тех самых, размером с собаку и даже крупнее, – медленно ползали по её пологим склонам. Они двигались плотными, копошащимися слоями, ярус над ярусом, образуя живой ковёр. Их матовые, отполированные спины тускло поблескивали в синем холодном свете молний, словно мокрая от дождя брусчатка после затяжного осеннего ливня. Ловчие воронки чернели между ними десятками, сотнями бездонных провалов, готовых поглотить любого глупца.

А в самом центре этой чудовищной живой впадины, в самой её глубокой, тёмной сердцевине, лежало то самое существо, ради которого так почтительно и трепетно молчало всё поле наверху.

Хозяин.

Он был не с крестьянскую телегу. О нет. Он был с дом. С добрый, капитально выстроенный двухэтажный дом лоденской рабочей окраины, со всеми его нелепыми пристройками, просторными сенями и скошенным пыльным чердаком. Чёрный, невероятно древний, покрытый бугристыми уродливыми наростами и глубокими белесыми шрамами на толстой броне. По краям массивный панцирь порос жуткой коркой какой-то серой дряни, напоминающей мох на старом камне. Он лежал, поджав под своё огромное брюхо целую гору толстых суставчатых ног. И над всей этой неповоротливой, царственной тушей, высоко, выше человеческого роста, угрожающе изгибался хвост. Хвост с ядовитым жалом размером с меня самого.

Он не спал.

Я отчётливо видел, как медленно, с ленивой, пугающей грацией, он чуть поводит своими чудовищными клешнями – каждая размером с тяжело гружёный воз. Я видел, как все эти сотни и тысячи мелких тварей суетливо и испуганно расступаются перед ним, почтительно давая широкую дорогу его тяжёлому, давящему взгляду.

Это был полноправный царь. Не просто зверь-переросток, случайно отъевшийся на харчах изнанки – настоящий древний царь, у которого было своё преданное войско, свои хитрые ловушки и целое необъятное поле мёртвой кожи, расстеленное под каменным троном.

А лежал он прямо поперёк нашей единственной дороги.

– Сандра, – сказал я севшим, хриплым голосом, очень тихо, физически не в силах оторвать взгляда от копошащейся впадины. – Тот, большой, которого ты слышала. Я его вижу.

– Я знаю, – прошептала она в ответ, и в её незрячих, широко распахнутых глазах отразился синий свет. – Я слышу, как он прямо сейчас на нас смотрит.

Я стоял на холодном каменном гребне. Стоял и просто смотрел вниз. Считал воронки, которых было физически не сосчитать. Считал скорпионов, которых было не перебить ни за год, ни за два. Прикидывал в воспалённом уме, на сколько жалких вдохов мне хватит моей тьмы и на сколько драгоценных глотков – воды в бурдюке. И впервые за всю нашу долгую, изматывающую дорогу я понимал с ледяной, парализующей, подкатывающей к горлу тошнотворной ясностью: вот это испытание – не по нашему росту.

Двух рядовых сторожей я кое-как закопал, но при этом сам едва не сдох от натуги. А там, внизу, их были сотни. И в центре лежал царь, которого втроём не возьмёт ни один герой-идиот из сказок. Ни я с моим затупившимся серпом и новыми, вытягивающими душу фокусами с тяжестью. Ни Ариана с её слепящим светом, который только разозлит этот улей. Ни вся наша маленькая, измученная, упрямая, исцарапанная и истекающая кровью троица.

А обойти его было физически, математически нельзя.

Вода лежала прямо за его огромной, бугристой спиной – живая вода, спасительные синие молнии, наш единственный выход из этого нескончаемого ада.

Всё было за ним.