Текст книги "Продолжение «Тысячи и одной ночи»"
Автор книги: Жак Казот
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 72 страниц)
Книга, о которой говорил бородач, представляла собой квадратную кедровую дощечку, на которой не было ни одной буквы.
– А что это за книга? – спросил Джафар.
– Как? Ты не видишь в этих письменах руку Аллаха и то, что продиктовал ангел Джабраил? Мусульманин не узнаёт божественного Корана?{124} Не узнаёт в том, кто держит в руках священную книгу, что была внушена ему свыше, Великого Пророка Мухаммада?
При этих словах визирь поднялся и удалился.
– Повелитель правоверных, – обратился он к халифу, – я вынужден выйти из игры: человек, с которым я говорил, кощунствует так, что я весь дрожу! Он уверяет, будто он – Великий Пророк.
– Это еще не означает, что он святотатствует, – возразил халиф, – всякий может объявить себя пророком, как только докажет это, совершив нечто небывалое. Вернись к нему и попроси явить чудо{125}.
Джафар подчинился.
– Если ты Мухаммад, – сказал он старику, – то кто посмел поместить тебя сюда?
– Мой неблагодарный народ не поверил мне, – отвечал мнимый пророк. – Это опечалило меня, но не удивило, ведь он и в Аллаха почти не верит.
– Народ поверил бы, если бы ты явил ему чудо. Почему ты ничего не сделал?
– Потому что надо было меня попросить, но люди боялись убедиться в правдивости моих слов, ибо не хотят ни во что верить.
– Так ты можешь совершить чудо? – спросил Джафар.
– Ты сомневаешься в силе Мухаммада?
– Ну так сделай что-нибудь прямо сейчас.
– Не откажусь. Поднимись на вершину этого минарета вон по той наружной лестнице. И прыгай вниз не раздумывая. Когда ты окажешься на земле, даже если ты разобьешься на тысячу частей, я одним словом поставлю тебя на ноги, и ты станешь еще здоровее и крепче, чем теперь.
– Ну нет, – молвил Джафар, удаляясь, – лучше я поверю тебе безо всяких доказательств.
Визирь поведал о своем разговоре халифу.
– Так дело не пойдет, – сказал Харун. – Без проверки ничего не узнаешь.
– Если кто-то желает проверить, – отвечал Джафар, – милости прошу: минарет и этот якобы пророк рядом. Я уступлю сей опыт любому и в обиде не буду.
В эту минуту их беседу прервали двое больных. Первый заявил, что он не кто иной, как повелитель правоверных, и предложил Харуну место визиря. Затем он захотел сорвать с халифа платье дервиша и нарядить в великолепный халат – в старую рваную тряпку, которая к тому же была грязной и вшивой. Второй, протягивая корзину, полную ореховых скорлупок, предлагал купить у него сладости.
Эти маленькие сценки никак не отвечали намерениям государя. Оба его спутника выполнили уговор, теперь настал его черед зайти в какую-нибудь каморку и поговорить с глазу на глаз с ее обитателем.
Он выбрал ту, что на первый взгляд была и больше других, и лучше обставлена. Там на софе с Кораном в руках сидел молодой человек приятной наружности. Он казался очень печальным и задумчивым.
Халиф подошел поближе, поздоровался с юношей и обратился к нему тем ласковым и дружелюбным тоном, который позволителен всякому дервишу.
– Прекрасный юноша, – спросил он, – по какой причине ты, с виду столь рассудительный, находишься среди умалишенных?
Услышав этот вопрос, молодой человек захлопнул книгу и смиренно взглянул на дервиша.
– Не все мои поступки были разумными, я допустил страшную ошибку, за которую сегодня расплачиваюсь.
– Не мог бы я, – попросил Харун, – услышать твою историю? Кажется, ты вполне в состоянии ее поведать.
– Благочестивый дервиш, – отвечал юноша, – будь ты халифом, я потребовал бы, чтобы ты сел и выслушал меня. Каждый день я молю Аллаха послать мне нашего справедливого царя, ибо никто, кроме него, мне не поможет. Перед тобой – жертва великого визиря Джафара. Это по его приказу меня заперли здесь, и все сочли его решение обоснованным. Могу лишь добавить, что теперь уже нет причины, чтобы держать меня взаперти, и, если бы не вера, которая поддерживает меня, я не вынес бы ужаса моего горестного положения.
Удивлению халифа не было границ, ибо он никак не ожидал услышать столь связную и разумную речь. Он подозвал Джафара и Месрура и передал им слова юноши. Великий визирь всмотрелся в лицо молодого человека и заверил халифа, что понятия не имеет, кто этот юноша и что с ним приключилось.
Любопытство царя разгорелось с такой силой, что он не удержался и без спроса вошел в каморку так, как это делают обыкновенно все дервиши. Он сел рядом с предполагаемой жертвой визиря Джафара и сказал:
– Бедный юноша, знай, что таким, как я, многое дозволяется. Мы имеем право обратиться к кому угодно и сказать всю правду. Повелитель правоверных привечает нас, как никто другой, я смогу услужить тебе. Положись на меня и доверься, я умею хранить тайны и сочувствовать чужому горю.
Молодой человек вздохнул, задумался на мгновенье, а затем, уронив несколько слезинок, начал свой рассказ такими словами:
– Имя мое Галешальбе, и отец мой – глава всех багдадских купцов. Однажды вечером он пригласил на ужин самых крупных торговцев города, и каждый из них привел с собой своего старшего сына. Когда обильная и веселая трапеза подошла к концу, гости стали рассказывать о планах на будущее своих детей… Один собирался отправить сына в свою заморскую лавку, другой доверял первенцу сопроводить корабль с товарами, третий – выделял часть своей торговли, словом, все мои ровесники извлекали пользу из отцовского дела и становились на ноги. Обсудив всё в подробностях, гости разошлись… Оставшись вдвоем с отцом, я указал ему на то, что, будучи сыном первого в Багдаде купца, я один остаюсь без места и занятия. Отец признал справедливость моих слов и предложил мне открыть лавку в любом квартале, на выбор… Предложение его отвечало и склонности моей к торговле, и стремлению к самостоятельности. Я согласился и уже на следующий день стал владельцем богатого собрания прекраснейших персидских и индийских тканей. Мне дали также опытных в купеческом деле слуг, которые помогали мне во всем и поддерживали… Днем меня окружали самые знатные люди Багдада, ибо я получил возможность знакомиться с ними, стоя за прилавком, а вечером я возвращался в дом отца. Ткани хорошо продавались, жизнь моя стала деятельной и разнообразной, и она мне нравилась. Отец часто наведывался в мою лавку и с удовольствием убеждался, что у меня нет недостатка ни в случайных, ни в постоянных покупателях и покупательницах. Получая редкий товар из-за границы, он тут же присылал его мне: такое указание получил его собственный управляющий… Однажды, когда меня окружала целая толпа посетителей, в лавку вошли две богато одетые незнакомки. Все прочие вежливо откланялись, и одна из женщин приоткрыла вуаль так, что я смог увидеть ее лицо, красота которого меня ослепила… Обе покупательницы присели на софу, попросили показать им лучший товар и выбрали тканей на три тысячи динариев{126}. На этой сделке я получал пятьсот динариев прибыли. Ткани сложили, и госпожа, что казалась мне хозяйкой, приказала слугам унести их. Я, можно сказать, уже протянул руку, чтобы получить плату, как вдруг услышал:
«Галешальбе, – молвила красавица госпожа, – у меня с собой нет денег, но не волнуйся, через несколько дней я снова приду и отдам тебе долг. Я намерена купить еще много разных тканей».
Тут вмешалась ее спутница.
«Госпожа, – сказала она, – ты говоришь с сыном главы всей багдадской торговли, человека состоятельного, чьи достоинства ценит сам халиф. Неужели ты сомневаешься, что он не почтет за честь отпустить товар в долг такой знатной особе, как ты!»
Слова прислужницы, впечатление, которое произвели на меня благодаря приспущенному покрывалу прекрасные глаза ее хозяйки, и моя природная застенчивость привели к тому, что я не только не потребовал плату, но даже не посмел спросить имя задолжавшей мне госпожи. Она же вежливо попрощалась со мной и ушла, а я остался стоять столбом, даже не подумав о том, чтобы послать слугу проследить за ней.
Опомнившись, я понял, как неосмотрительно поступил: кому я отдал товар? Как мог забыть наставления отца? Ведь он не раз предупреждал, что Багдад кишит проходимцами, которые умеют принимать самые разные обличья и любого обвести вокруг пальца! И тут всё, даже прекрасные глаза, которые мне позволили увидеть, показалось подозрительным. Я понял, что меня обокрали, и вернулся домой, дрожа от страха в ожидании упреков, которые посыплются на мою голову.
Мать сразу заметила, как я расстроен, очень ловко выведала у меня причину и принялась утешать как могла.
«Грош цена торговцу, который не умеет терпеть убытки, – сказала она. – Если ты не сможешь рассчитаться с отцом, я помогу тебе».
На следующий день я пришел в лавку очень раздосадованный тем, что свалял дурака и потерял столько денег. В то же время во мне еще теплилась надежда, что все-таки моя покупательница вернется. Однако наступил вечер, а она так и не появилась. За этим злосчастным днем последовали еще два таких же. Мать видела, как мне плохо, но ничем не могла облегчить мои терзания.
Напрасно она повторяла, что покроет убытки из своих денег, что я должен смотреть на случившееся как на поучительный урок, потому что только так мужчина учится жить. Слова и уговоры были бессильны, я страдал от того, что дал провести себя из-за прекрасных глаз, богатых нарядов и сладких речей. Меня всё сильнее мучило мое уязвленное самолюбие.
На четвертый день неизвестная госпожа вдруг явилась в сопровождении своих слуг и положила на прилавок толстый кошель.
«Прекрасный юноша, – сказала она, – вот твои деньги, пересчитай их».
Я к тому времени уже потерял всякую надежду, но тут будто снова родился на свет и все свои страхи и страдания позабыл, как страшный сон.
Моя прекрасная незнакомка попросила показать ей новые ткани и выбрала товара на триста золотых. От счастья я готов был отдать ей и на две тысячи. Как только она ушла, я поспешил к матери и поделился с ней радостью так же, как делился печалью. Я рассказал ей о моей удаче и наконец понял слова, которые она повторяла все эти дни, безуспешно пытаясь меня утешить: «Кто не рискует, тот не выигрывает».
И так, мой добрый дервиш, я заключал всё новые и новые сделки с моей неизвестной покупательницей до тех пор, пока она, забрав у меня товар, который стоил больше, чем принесенная ею сумма денег, не оказалась должна мне десять тысяч динариев. Эта сумма равнялась всей моей прибыли от проданных ей тканей.
В один прекрасный день, не успел я открыть лавку и сесть на софу, как к прилавку приблизилась незнакомая старая женщина. Я подумал, что она пришла за покупками, и предложил свои услуги.
«Нет, сынок, я здесь по другому делу, – возразила она. – Меня прислала моя хозяйка, которая должна тебе десять тысяч динариев. Она не передала тебе денег, но велела сказать, что покупает ткани у тебя, и ни у кого другого во всем Багдаде, только потому, что ее сердце отдает тебе предпочтение особого рода. Одним словом, сын мой, она прекрасна, молода, богата и желает стать твоей женой. Если эта сделка тебя устраивает, то выкупом послужат те десять тысяч золотых, которые она тебе задолжала, если нет – она вернет тебе деньги, а чтобы ты понял, подходит ли тебе такой уговор, я провожу тебя к ней».
Пока старуха говорила, неведомый доныне огонь побежал по всем моим жилам. Жар его возрастал с каждым словом, дарившим мне надежду: я понял, что сгораю от любви.
С того самого мгновения, как неизвестная госпожа позволила мне увидеть свои прекрасные глаза, они ослепили меня и заставили забыть обо всем, даже о собственной выгоде. Я отдавал ей всё, что она хотела, не думая, как получу плату, а потом, когда она снова и снова, пряча лицо под покрывалом, приходила в лавку, угадал под просторными одеяниями и стройность ее стана, и изящество движений, и прелесть ножки, и тонкость рук.
Она торговалась со мной столь прямодушно и таким ангельским голоском, что никогда не покидала лавку, не захватив нечто большее, чем мой товар. Я не понимал, что со мною творится, но стоило ей уйти, как я становился сам не свой. Я только повторял про себя: «Как она мила!» – и надолго погружался в глубокую задумчивость.
Услышав от старухи, что эта девушка отдает мне свое сердце, я почувствовал себя самым влюбленным мужчиной на свете. Приказав слугам закрыть лавку и предупредить родителей, что не вернусь домой, поскольку отправляюсь с друзьями в загородный дом, я поспешил за старухой.
«Ты не пожалеешь, что доверился мне, – сказала она по дороге. – Но ты должен дать мне еще одно доказательство своего доверия: если дама тебе не подойдет и предложения, которые она сделает, будут тебе не по нраву, вы расстанетесь, и ты не станешь спрашивать ее имя. Так нужно, и осторожности ради мне приказано завязать тебе глаза, чтобы ты не смог узнать дом, в который скоро войдешь».
Я, не раздумывая, согласился. Мы зашли в подворотню, и старуха завязала мне глаза очень плотным шелковым платком. Затем попросила покружиться на месте, взяла за руку и повела. Мы шли больше четверти часа, потом вдруг остановились, и я услышал, как раздался стук в дверь и та распахнулась. Я вошел, и дверь снова закрылась.
С глаз моих тут же сняли повязку, и две очень красивые, изысканно одетые служанки пригласили меня следовать за ними. Мы миновали семь комнат, а в восьмой, великолепной зале, сплошь покрытой мрамором, яшмой и золотом, нас поджидали еще четырнадцать прислужниц, которые поражали своей необыкновенной красотой и роскошными одеяниями. Я смотрел во все глаза, пытаясь убедиться, что это не сон, поскольку наяву такого быть не могло. И тут старуха, которая не отставала от меня ни на шаг, отлучилась куда-то ненадолго и вернулась с рабом. Он внес большое позолоченное блюдо с яствами, и меня усадили, предложив подкрепиться.
Пока я утолял голод, старуха выложила на стол десять тысяч золотых и принялась их пересчитывать.
«Вот вся сумма, – сказала она, – и не тревожьтесь из-за того, что хозяйка до сих пор не показалась. Вы не должны видеться, пока не подпишете договор. Этого требуют и закон, и приличия».
Едва она умолкла, как в сопровождении десяти человек появился кади. Я поднялся, чтобы поприветствовать его, а женщина обратилась к нему с такими словами:
«Юная особа, которая хочет выйти замуж за этого торговца, выбрала тебя в свои опекуны{127}. Согласен ли ты на это?»
Кади поблагодарил за оказанную честь, тут же составил договор по всем правилам и попросил подписать, в качестве свидетелей, тех, кого привел с собою. Всем подали обильное угощение, а судье поднесли роскошное одеяние и триста динариев, после чего он удалился, попросив старуху поблагодарить хозяйку от его имени.
Я был ошеломлен всем, что видел, и, забыв о деньгах, что лежали на столе, двинулся вслед за кади. Старуха схватила меня за руку и усадила на место.
«Ты с ума сошел? – воскликнула она. – Неужто не знаешь, что после подписания договора тебя ждет первая брачная ночь? Ну же! Будь умницей, успокойся и жди, пока приготовят всё для окончания церемонии».
Я сидел в гостиной. Многочисленные слуги, готовые исполнить любую прихоть, следили за малейшим моим движением. Положение было из ряда вон выходящим, и я уже не ощущал, так сказать, власти того чувства, что заставило меня столь легкомысленно согласиться пойти неизвестно куда с завязанными глазами. Любовь замерла на самом донышке души, пораженной окружающей роскошью и странной женитьбой.
Ближе к вечеру мне принесли великолепное угощение: разные сладости и изысканные вина. Но я почти ничего не ел, и, как только подал знак, что закончил, старуха отвела меня в баню.
Там меня встретили восемь прекрасных прислужниц в шелковых простынях. Девушки завернули меня в такую же ткань и тоже вошли в купальню. Они обращались со мной с вниманием и почтением, достойными самого халифа.
Вообрази, почтенный дервиш, каково было мое изумление. Я словно оцепенел, когда явились другие двадцать невольниц, еще красивее и наряднее, чем все те, что окружали меня до той поры.
Одни из них держали в руках светильники, другие – чаши с изысканными курениями: их благоухание, смешавшись с паром и ароматом алоэ, которым топили баню, заполнило помещение до самого потолка.
Вскоре это удовольствие прервали, чтобы дать насладиться другим. Двадцать рабынь провели меня в великолепную комнату и усадили на обитую золотой парчой софу. Послышалась приятная музыка. Она была такой веселой, живой и мелодичной, что я тут же взбодрился. И тогда прислужницы пригласили меня пройти в спальню.
Я поднялся, открылась большая дверь, и появилась та, что выбрала меня в мужья. Впереди шли двадцать девушек, превзойти которых красотою могла только их госпожа.
Увидев свою жену, я почти лишился чувств, но уже через мгновение любовь вспыхнула во мне с новой силой, и только ее неодолимая власть позволяет мне сегодня, каждый миг жизни моей, терпеть смертельные страдания.
Двадцать прислужниц шли передо мною и столько же – перед неизвестной красавицей. Они отвели нас в просторную спальню, приготовленную к первой брачной ночи, и усадили рядом на софу.
Вошла старуха с четырьмя невольниками: они внесли золотые блюда с разными яствами, сладостями и всевозможными фруктами. Мы с женой стали угощать друг друга, и слуги удалились, оставив нас одних.
Я был взволнован до дрожи. Прелестная незнакомка успокоила меня и, взяв за руку, молвила:
«Галешальбе, ты приглянулся мне в тот день, когда любопытство привело меня в твою лавку. Меня тянуло к тебе, и я снова и снова приходила под предлогом покупки тканей. Наши сделки дали мне возможность узнать тебя, и чем больше я узнавала, тем сильнее любила. Наконец я поняла, что хочу соединиться с тобою навеки. Отдашь ли ты мне свою свободу?»
«Госпожа, – ответил я, – чары твои околдовали меня с первого же мгновения. Всякий раз, глядя на тебя, я испытывал непередаваемое смущение и радость, а стоило двери закрыться за тобою, как меня охватывало уныние. Я ждал тебя каждый день, и твой образ всё время стоял у меня перед глазами. Я не осмеливался признаться в своей страсти даже самому себе, ты опередила меня, и, клянусь, ничто не сравнится с силой моих чувств. Пожертвовать ради тебя свободой – это слишком мало для того, кто готов отдать тебе свою жизнь».
«Ах, Галешальбе, – улыбнулась моя красавица, – кажется, сама правда говорит твоими устами! Не отдавай жизни своей, она нужна мне для счастья, но, если ты готов соединиться со мною навеки, прими мои условия. Только так я смогу доверить тебе душу свою и тело… Ты не узнаешь ни моего имени, ни кто я такая, пока обстоятельства не позволят мне объявить тебя во всеуслышание своим мужем, и не станешь делать никаких попыток, чтобы разгадать мой секрет. Двери этого дома распахнутся для тебя не раньше, чем через год».
«Ах, госпожа! – вскричал я. – Я буду молчать, я не хочу ничего знать, я остаюсь!»
«Погоди, это еще не всё. Есть еще одно строжайшее условие. Поскольку я буду принадлежать лишь тебе, то хочу, чтобы и ты принадлежал мне одной… Мои невольницы станут твоими, они будут слушаться тебя во всем, но ты должен говорить с ними о делах и только о делах. Скажешь кому-нибудь хоть слово, которое не будет простым свидетельством твоей благодарности, позволишь себе… Должна признаться, я ревнива, и коли стану жертвой этой пагубной страсти по твоей вине, то не знаю, до чего доведет меня обида».
«Не бойся, моя обожаемая жена! – отвечал я. – Сила моей любви послужит тебе защитой от подобных неприятностей. Я умру с горя, если оскорблю тебя изменой, но твердо знаю, что это несчастье нам не грозит».
Убежденность моя и искренность вызвали слезы на глазах красавицы.
«Галешальбе, – попросила она, – прижми руку к сердцу моему, послушай, как сильно оно бьется. Я боялась, что ты откажешься принять мои условия. Ведь мы соединяем судьбы до скончания наших дней, малейшее колебание с твоей стороны – и я пожертвовала бы своим счастьем, но не отступилась бы от требований. И тогда мы разлучились бы на веки вечные».
Волнение сердца ее передалось и мне. Я заключил мою любезную в нежные объятья, и вдруг она лишилась чувств. Я позвал на помощь прислужницу: ей не пришлось долго хлопотать, поскольку причина обморока была несерьезной. Моя жена, кумир сердца моего, открыла свои прекрасные глаза и с любовью обратила их на меня…
Не стану утомлять тебя, почтенный дервиш, подробной повестью о моей женитьбе. Тебе она неинтересна, хотя воспоминания мучают меня беспрестанно.
Страсть околдовала меня, и на целых две недели я думать забыл обо всем на свете и даже, к стыду своему признаюсь, о родителях, которые, разумеется, не знали, что и подумать.
Однако мало-помалу рассудок начал брать свое, и я с печалью задумался о той боли, что причинил тем, кому обязан был жизнью и от кого не видел ничего, кроме любви и заботы. Из груди моей вырывались тяжкие вздохи, и муки совести отражались на моем лице. Эта перемена не прошла незамеченной, моя внимательная жена выпытала у меня ее причину и сама предложила, как избавиться от печалей.
«Галешальбе, – промолвила она, – твоя привязанность к отцу и матери похвальна, через твои чувства они и мне стали дороги. Уговор уговором, но нельзя, чтобы он ранил вполне естественные чувства. Навести своих родителей, проведи с ними неделю и начни снова торговать. Есть веские причины, по которым тебе надо продолжать работать… Во-первых, торговля поможет сохранить нашу связь в тайне. Ты сможешь показываться на людях и исчезать, когда захочешь, не вызывая никаких подозрений. Во-вторых, ты честно, открыто и законно завоюешь уважение общества, чье мнение в один прекрасный день сослужит нам добрую службу. Здесь правит Харун, у него повсюду глаза и уши, не говоря о том, что он и своими собственными часто пользуется. Ступай же, сердце мое будет с тобою, куда бы ты ни направился. Стань оно зримым, ты видел бы, как оно порхает вокруг тебя. Не печалься, я всё время буду рядом: наша старая наперсница принесет тебе весточку от меня, а я через нее справлюсь о тебе и передам мои просьбы. И самое главное: когда скажешь родителям о нашей женитьбе, умоли их никому о ней не говорить».
Наступил вечер, и жена приказала старухе завязать мне глаза, вывести за ворота и проводить в ту же самую подворотню. Не успела служанка снять с меня повязку, как я полетел в дом отца. У дверей я столкнулся с соседкой.
«Галешальбе! – Она узнала меня, когда я проходил мимо освещенной лавки. – Как? Это ты! Во имя Неба, побереги мать, не показывайся вот так вдруг ей на глаза! Побудь у меня, пока мой муж не предупредит ее о твоем возвращении. Горе отца твоего приводит ее в отчаяние, радость же от неожиданного появления сына может убить! Где ты пропадал, бессердечный? – спросила женщина, едва мы присели. – Как ты мог оставить добрых своих родителей в неведении и страхе?»
Соседка застигла меня врасплох. Мне надо было скрывать ото всех мою женитьбу, а ничего другого я еще не придумал. И я сказал первое, что пришло в голову.
«Госпожа, о каком таком горе ты говоришь? Я ни в чем не виноват. Мне подвернулась возможность отправиться в Бальсору{128}, где меня ждали срочные и важные сведения об одном из самых крупных должников. У меня не было ни минуты, чтобы известить отца об отъезде, и потому с первой же оказией я послал гонца, с которым, верно, что-то приключилось, раз родители, как ты говоришь, ничего не знают».
Соседка принесла свои извинения.
«Как бы там ни было, а ты не только мертв для всего Багдада, но и погребен честь по чести. Сейчас я попрошу мужа подготовить соседей к тому, что их сын-„покойник“ находится в добром здравии, а потом расскажу тебе, как было дело».
Муж с радостью согласился выполнить поручение, и соседка продолжила:
«Когда ты исчез, ваш раб сообщил твоей матери, что остаток дня и ночь ты проведешь в компании друзей в загородном доме. На следующий день никто не беспокоился, но затем все багдадские торговцы бросились тебя разыскивать. Они объездили окрестные сады, леса ближние и дальние – нигде тебя не было, никто тебя не видел. И тогда предположили, что ты по неосмотрительности, свойственной юности, попал в одну из многочисленных ловушек Багдада, где порочные или неопытные молодые люди, стремясь к удовольствиям, находят свою погибель… Отец и мать твои в горе рвали на себе волосы. Семья и друзья надели траурные одежды и сообща решили, что мнимые похороны послужат своего рода утешением. Все багдадские плакальщицы оплакивали тебя, но лились и настоящие слезы, ибо каждого трогала печаль твоих родителей».
Ты и представить себе не можешь, дорогой дервиш, как мне было плохо! Я осознал ужасные последствия того, что натворил. Как мог я забыться до такой степени, что пренебрег своим долгом! С тех пор все невзгоды и безумие мое я считал возмездием, карой небесной за то, что в объятиях любви не вспомнил о самых святых и естественных обязанностях.
Соседка наша, рассказав ту часть истории, которую мне следовало знать, поднялась.
«Пора тебе показаться. Мой муж наверняка уже подготовил твоих родителей. Ступай, подтверди его слова».
Я не смогу описать радость отца и тем более матери, которая лишилась чувств, едва мы обнялись.
«Ты побывал в Бальсоре? – воскликнул отец. – Бедный мальчик! На мой взгляд, никакие убытки не стоят опасностей, которым ты подверг себя, и треволнений, что выпали на твою долю».
Поскольку вокруг собрались соседи, я продолжал лгать.
«Отец, – сказал я, – не думаю, что ответчик может нас обмануть, но передаю тебе залог, который уничтожит все твои опасения на его счет. Вот адамант для твоего тюрбана, еще один – для рукояти твоего кинжала и третий – для твоей сабли. И вот браслет для матери. Думаю, это вполне подходящий заклад для суммы, которую он нам должен».
Меня снова стали обнимать и целовать, не требуя больше никаких объяснений. В один миг все сменили траурные одежды на праздничные. Дом озарился сиянием тысячи огней, его заполнили музыканты и наши с отцом друзья. Вечер и ночь промелькнули, будто сон, за развлечениями и обильной трапезой.
Наутро я счел своим первейшим долгом рассказать родителям правду и разрушить картину, которую накануне сам же нарисовал для отвода глаз. Я подробно описал им свою женитьбу и умолял сохранить ее в тайне, ибо от этого зависело мое счастье. Удивление их возрастало с каждой новой подробностью, и мне очень помогли подарки, которые я преподнес им от имени жены – они говорили сами за себя.
«Не иначе, – восклицала мать, – как он женился на дочери джинна!»
«На такие свадьбы кади не зовут», – возражал отец.
Оба не знали, что и подумать, но несказанно радовались, глядя на мое счастье.
Я выказал желание вновь взяться за работу, и родители опять-таки пришли в восторг от того, что их сын, несмотря на то, что разбогател, не утратил ни хозяйского духа, ни предприимчивости. И уже на следующий день я вновь появился в своей лавке.
Весь квартал радовался моему возвращению. Поскольку я уже не гнался за наживой так, как прежде, то торговался легко, без особого рвения, и весь Багдад потянулся ко мне. Вечером, как обычно, я возвращался домой.
Накануне седьмого дня я предупредил отца, что снова исчезну. Он подыскал на мое место опытного приказчика, который обещал в моих порядках ничего не менять. Что до моей новой отлучки, то ее легко объяснили поездкой по торговой надобности.
Следующим вечером за мной пришла старуха.
«Твоя любезная ждет тебя с нетерпением», – сказала она.
Я и сам сгорал от желания поскорее ее обнять, а потому поспешил за своей провожатой в таинственный дворец, где меня так не хватало. Старуха опять закрыла мне платком глаза, а жена, поджидавшая у входа, сама сняла его с меня.
И еще две недели блаженства, более сладостные, чем первые, прошли в радостях взаимной любви посреди удовольствий, забав и утех, которые окружали нас благодаря богатству жены моей.
Дни пробежали незаметно, и я снова вернулся в дом отца и к своим делам. Родители были как нельзя более ласковы, но меня мало трогали их чувства, я подгонял время, чтобы поскорее пришел седьмой день и старуха, как обычно, завязала мне глаза и отвела туда, где я познал рай на земле.
Жена моя, казалось, страдала от нашей разлуки не меньше меня. Едва я покидал ее дворец, как она звала музыкантов, чтобы они ей подыграли, и пела песни, которые нашептывала ей любовь. Когда я возвращался, она показывала мне свои стихи. Я запомнил их и перескажу тебе, хотя бы для доказательства того, что эта женщина любила меня так же сильно, как я ее.
Ах, милый, как разлука тяжела!
Вернись! Я так на встречу уповаю,
Как взор, во мраке ночи пребывая,
Надеется: вновь будет даль светла.
Зачем же отрывать нас друг от друга?
Я счастлива, лишь если ты со мной.
Скорей вернись, о жизни светоч мой,
Мне свет немил без милого супруга.
Отчаяние душу заполняет,
Ничто меня не радует вокруг
И не чарует – нет тебя, мой друг,
И в море горьких слез я утопаю[23].
Я поведал тебе, как был счастлив. Теперь остается лишь рассказать об ужасных невзгодах, что обрушились на мою бедную голову. Причиной всему послужила страсть, которой воспылала ко мне любимая прислужница моей жены по имени Зализа. Она тщательно скрывала чувства свои и от госпожи, и от других рабынь, зато мне призналась без утайки. Дабы избавиться от навязчивости Зализы, мне пришлось пригрозить ей – я обещал всё открыть жене. Тогда обида и желание отомстить завладели сердцем коварной невольницы.
Однажды во время отсутствия моего ее хозяйка, как обычно, воспевала меня и нашу любовь. Зализа подыгрывала ей вместе с другими прислужницами, но едва зазвучал куплет о моей верности, с раздражением отбросила лютню{129} и оставила ее лежать на полу.
«Отчего ты бросила лютню?» – изумилась моя жена.
«Оттого, что я слышать не могу о верности мужчин. Я в нее не верю. Галешальбе, разумеется, любит тебя, а кто бы не любил на его месте? Но разве нежность его сравнится с твоей? Не думаю. Он не лучше других, и я докажу это, только прикажи».
Вероломные слова эти заронили в душу госпожи зерно пагубной ревности. Но она ничем себя не выдала. В условленное время я возвращался к отцу и к делам своим, а когда приходил к жене, она встречала меня так же любезно и ласково, как и прежде.
Однажды я сидел в лавке. Через два часа должна была прийти старуха, чтобы отвести меня во дворец. В это время раздался крик уличного зазывалы, который предлагал золотую курильницу с адамантами за две тысячи золотых. Я послал за ним раба.
«Кому принадлежит эта курильница?» – спросил я.
«Вот этой молодой госпоже». – И он указал на стройную и хорошо одетую женщину.
«Пригласи ее в мою лавку».
Женщина забрала курильницу у зазывалы, заплатила ему за услуги и вошла в лавку.
«Госпожа, – молвил я с поклоном, – я знаю, как распорядиться твоей вещью. Не согласишься ли уступить ее мне?»
