Текст книги "Продолжение «Тысячи и одной ночи»"

Автор книги: Жак Казот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 72 страниц)

– Что с нами будет? У меня жена, три сына, четыре дочери, а хлеба нет, и вот уже два дня, как судьба отгоняет рыбу прочь от моего невода. О Аллах, взываю к Тебе во имя Великого Пророка Твоего! Но нет, Ты далеко, зато я вижу отсюда Куббат ан-Наср, сияющий благородством Шебиба, верного Твоего слуги. Так осмелюсь же еще раз забросить сеть во имя того, кто славен добротой своей по всей земле и кто заслужил Твое благоволение.

С этими словами рыбак расправил сеть, возвел очи к небу и воскликнул:

– Я закидываю невод во имя дюжины самых ярких лампад, что горят в честь Шебиба под куполом Куббат ан-Насра, во имя Шебиба и дюжины звезд – спутниц нашего Великого Пророка, остановившихся над домом слуги Божьего в Дамаске, дабы почтить своим блеском его добродетель и благородство^{80}. О Аллах! Да придет на помощь бедняку сила имени того, кто избран Тобою^{81}, дабы стать одним из отражений Твоих на земле!^{82}

Закончив обращение к небесам, рыбак повторил еще громче: «Именем Шебиба!» – и забросил сеть в воду.

По дружеским чувствам, кои питал Джафар к Шебибу, можно представить, с каким вниманием и надеждой следил он за рыбаком и его неводом. И удача не заставила себя ждать.

Сеть стала такой тяжелой, что рыбак подумал было, что она зацепилась за затонувшую корягу, но затем увидел бьющуюся в ней рыбу и испугался, что невод не выдержит и порвется.

И тогда, не желая потерять драгоценную добычу, рыбак веревкой привязал невод к дереву, торчавшему из воды, разделся и вошел в реку.

Улов, который он вытащил на берег, привел Джафара в изумление обилием своим и разнообразием.

Переодетый визирь не отказал себе в удовольствии поздравить рыбака и помочь ему опорожнить тяжелейшую сеть. Он восхитился чудом, которое свершилось во имя Шебиба, и спросил у бедняка, кто этот человек, чье имя внушает такие надежды.

– Как можно жить на земле, – поразился рыбак, – и не знать благородного Шебиба? Ведь перелетные птицы, которых он кормил собственными руками, разнесли славу о его благодеяниях по всем городам и весям… Он – сын Шебиба и внук того Шебиба, который помог великому Умару завоевать Дамаск^{83}, а потом три дня кормил халифа и всю его армию. В благодарность за услуги Умар призвал Шебиба в Дамаск, выстроил ему великолепный дворец, а на одном из пилястров, что украшают двери этого дворца, оставил отпечаток своей победоносной руки: отпечаток этот виден до сих пор, и ему поклоняются все истинные мусульмане. Халиф Харун, когда гостил в Дамаске у Шебиба, также удостоил его сходной чести, оставив отпечаток своей ладони на втором пилястре… Открой глаза свои, взгляни на эти чудеса, время над ними не властно, ибо само Небо и наместники его на земле заботятся о том, чтобы слава сих великих людей пребывала в вечности. Нынешний халиф пошел еще дальше: он приказал на мраморе пилястра золотыми буквами высечь свое имя, и ты сам можешь его прочесть.

Хвалить Шебиба значило льстить Джафару, и визирь окончательно уверовал, что Небо, которое свело его со столь уважаемым человеком, уготовило ему счастливые события.

Однако, дабы еще раз проверить, какова природа воли, управляющей его жизнью, он придумал новый способ испытать судьбу.

Джафар обратился к рыбаку, который выкручивал и расправлял свою сеть:

– Ты убедил меня в том, что Шебибу благоволит само Небо, ибо его имя принесло тебе удачу. Меня же беспокоит судьба одного близкого человека, и я желал бы, чтобы ты доставил мне удовольствие и изволил во имя его забросить сеть еще раз.

– Брат мой, – отвечал рыбак, – нельзя докучать Небесам, это неблагоразумно. Аллах послал мне обильный улов, я и так не знаю, как дотащить эту рыбу до базара, мне ведь надо продать ее и купить хлеба, ибо дома у меня не осталось ничего, кроме воды для омовений. Мне недосуг терять время: если я впустую заброшу сеть, семья моя пострадает, а если мне повезет, как я унесу больше, чем могу?

– Ты не потеряешь время, – возразил Джафар, – потому что я тебе заплачу, и рыба твоя не пропадет: я помогу донести ее до базара.

– В таком случае, – согласился рыбак, – раз, пойдя тебе навстречу, я ничем не рискую, то с удовольствием выполню твою просьбу. Скажи, во имя кого я должен забросить сеть и еще раз испытать судьбу?

– Джим, Ба, Уау^[14].

Рыбак произносит названное имя, забрасывает сеть, и на этот раз им приходится вытягивать ее вдвоем: старик, вне себя от радости, заходит в воду, а Джафар помогает с берега. И вот на песке лежит такой великолепный улов, какого никогда не видывала река Абана.

Сделав дело, рыбак, одеваясь, прошептал: «Джим, Ба, Уау», потом попросил Джафара еще раз повторить эти буквы, взял палку, начертил их на песке и принялся за расчеты^{84}. С каждым мгновением он изумлялся всё больше и больше тому, что у него выходило, и наконец обернулся к визирю.

– Чтобы опустошить реку, – сказал он, – нам остается лишь забросить сеть во имя халифа Харуна ар-Рашида. Я забросил ее во имя Шебиба, а ты уговорил меня испытать звезду великого князя Бармесида, визиря всех визирей и правой руки повелителя правоверных… И зачем ты беспокоился о судьбе благословенного Джафара? Ты мог бы утешиться, если бы знал наши книги!

Благородный Бармесид в это самое время должен быть в Дамаске, в гостях у Шебиба, если судить по совпадению звезд дома Шебиба и дома визиря Джафара. Великий Бармак^{85}, родоначальник дома Джафара, помог Великому Пророку нашему завоевать Багдад^{86}, Умар обязан деду Шебиба покорением Дамаска, и, возможно, потому две мощные ветви Бармесидов и Шебибов соединятся и переплетутся, дабы обеспечить дальнейшее существование того государства, расширению которого способствовали их предки, – вот события, которыми управляет судьба, чьи пути кажутся нам неисповедимыми. Однако человеку не следует гордиться: даже если ему чудится, будто высшие сферы движутся ради него, – он должен лишь радоваться, что является их орудием.

Джафар, обнаружив такую широту и глубину познаний в простом рыбаке, поразился еще больше, чем при встрече с трактирщиком и продавцом прохладительных напитков. Этому необыкновенному ученому небосвод служил библиотекой, а песок заменял пергамент.

Надо было распорядиться пойманной рыбой, и тут Джафар вспомнил Шебиба и его доброту ко всему живому.

– Брат мой, – сказал он рыбаку, – сам того не ведая, ты доставил мне величайшее удовольствие, ибо никто так не любит и не уважает Шебиба, как я. Ко всему прочему я больше всех на свете заинтересован в судьбе главы Бармесидов, а также люблю людей ученых и почитаю подобных тебе выходцев из народа. Мне хочется, чтобы слава о тебе заблистала ярким светом и стала примером для всех, кто верит, будто высокое происхождение или богатство освобождают их от необходимости выделиться какими-либо заслугами. Я богаче, чем можно подумать, глядя на мою одежду, так соблаговоли доставить мне еще одно удовольствие: позволь тебя отблагодарить и принести достаток твоему большому семейству. Прими эти двести золотых, выбери рыбу, что понравится твоим родным, а остальное, пойманное во имя Шебиба и Джафара, выпусти в честь одного Шебиба; и пусть именем его они обретут дар речи и разнесут хвалу этому великому человеку по всем морям до самых бездонных глубин.

– Я отпущу всех! – воскликнул старик в порыве радости. – О мой господин! Я слышал имя Джафара и знал о его высоком предназначении. Судьбе же было благоугодно, чтобы я увидел великого визиря своими глазами и убедился в его добродетели. Я припадаю к твоим стопам. Нет, в такой необыкновенный и радостный день никто не будет несчастен по моей вине! Пусть вся рыба вернется в стихию, из которой была извлечена… Плывите, – продолжал он воодушевленно, – набирайтесь жизни и сил, побывайте во всех морях с юга до севера и разнесите весть о том, что Шебиб и Джафар, объединившись на земле, являют собой образец добродетели, что они продолжают дело нашего Великого Пророка. Пусть слух о том дойдет до Левиафана^[15] и заставит его содрогнуться!

Визирь оставил рыбака, пожелав ему на прощание всяческого процветания, коего заслуживает добродетель, и славы, что вознаграждает труды, несущие благо роду человеческому. Они расстались как старые друзья.

Приближалось время обеда. Почувствовав усталость, Джафар направился к знакомому трактирщику. Однако на этот раз там не случилось ничего чудесного, ничего такого, что могло бы удовлетворить его любопытство, пролив свет на поприще, уготованное ему по воле Неба.

Визирь вышел на базар. На углу площади располагалась самая большая в Дамаске кофейня, называвшаяся Иль Манаклие^{87}. Небольшой рукав реки пересекал и украшал ее сад.

Джафар углубился в одну из аллей и выбрал мраморную скамью, стоявшую в тени беседки с тремя входами, за стенкой, сплошь увитой виноградом. Едва князь Бармесид допил кофе, как в беседку с трех сторон одновременно, будто сговорившись, зашли три дервиша. Сквозь листву и решетку визирь видел, как странники, явно не знакомые друг с другом, были поражены тем, что судьба разными путями привела их в одно и то же место. Поприветствовав друг друга, они сели и какое-то время молча пили кофе, хотя всем им не терпелось узнать, чему обязаны они столь удивительным совпадением. И наконец первым заговорил самый старый дервиш:

– Братья мои, не кажется ли вам странным, что судьба собрала нас здесь в один и тот же час? Нет ли тут какой-либо тайны? Кем бы мы ни были прежде, наше положение делает нас равными и позволяет быть откровенными: расскажем, что привело сюда каждого из нас. Я поведаю вам свою историю, в ответ вы без утайки расскажете ваши… Сегодня, хвала Небу, я – мусульманин, но родился я в Китае, в городе Ханкое, в богатой семье, которая поклонялась Хахиху^{88}. Из того, что говорили родители, желая меня просветить, я заключил, что наши предки обожествили одного или нескольких человек, и мне захотелось найти того, кто на самом деле создал меня и моих близких, чтобы служить ему. К этим нелегким размышлениям вскоре прибавилась еще одна тревога: меня хотели женить. Я же был убежден, что мужчина не должен связывать себя обязательствами, не познав самого себя, и что не следует ему дозволить себе наслаждения или отказаться от них, не изучив предмета, и оттого решил я оставить отчий дом и пуститься в странствие по Китаю, чтобы добыть нужные мне знания… Я взял необходимые для путешествия драгоценности и золото и пустился в путь; переходя из одной провинции в другую, я изучал культ божеств, который там практиковался, и его истоки. Одни поклонялись идолам, созданным их собственными руками, другие – тельцу или даже чему-то вовсе смехотворному. Многие пытались склонить меня на свою сторону, хотя я ясно видел, что глупо преклоняться своему творению, что только безумцы могут верить, будто мироздание, организованное так, как я видел, вышло из головы тельца. Наконец, я повстречал тех, кто поклонялся солнцу, ибо это светило оживляет своим теплом всё и вся, но и оно казалось мне не Богом, а лишь его более или менее сносным подобием. Потом жажда путешествии привела меня в те края, где солнце теряет свое влияние, и я увидел, что для совершенства этой веры опять-таки чего-то недостает… Я пошел обратно и добрался до города Дамгада^{89}, где поселился в квартале, отведенном для чужестранцев^{90}. Там я разговорился с человеком, чей характер и убеждения показались мне любопытными. И тут к нам подошел еще один путник.

«Как? Ты здесь, в этом городе? – удивился тот, с кем я разговаривал. – И где ты остановился?»

«У Тантур-Кус-Кама, самого уважаемого человека в Китае, который славится редкой для здешних мест добродетелью – радушием невиданным. Порой он дает стол и кров целой тысяче странников, а поскольку в Дамгаде я никого не знал, то явился к Кус-Каму и сказал, что пришел от Шебиба из Дамаска. При этом имени хозяин мой, если бы только мог, осыпал бы меня градом жемчуга. Ведь именно у Шебиба из Дамаска Тантур-Кус-Кам получал уроки добра и гостеприимства».

«Так ты хорошо знаешь этого Шебиба из Дамаска?» – спросил я.

«Я гостил у него дважды, – отвечал мне незнакомец. – Кто не видел Шебиба, тот не знает, что такое радушие и добродетель. Они снискали ему уважение и приязнь всех окружающих, а слава его разнеслась так далеко, что, говорят, даже певчие птицы по всей земле возносят ему хвалу. Я сам был свидетелем их любви и признательности к этому необыкновенному человеку и своими глазами видел, с какой внимательностью он относится ко всем животным… Однажды, когда я был у него, над садовой беседкой, в которой он любил отдыхать в жаркие полуденные часы, закружился, пронзительно крича, ибис^[16]. Слугам надоели эти крики, и они вознамерились застрелить птицу из лука. Шебиб, приказав им не трогать ибиса, отворил окошко беседки. Птица залетела внутрь и принялась кричать еще громче прямо напротив софы, на которой обычно отдыхал Шебиб. Тогда господин приказал осторожно сдвинуть мебель, а потом еще осторожнее приподнять ковер. Под ним обнаружилась огромная змея, которая пролезла в беседку через щель в полу. Слуги хотели изрубить незваную гостью, но Шебиб остановил их и приказал ей убраться обратно в нору. Та послушалась, а хозяин дома довольствовался тем, что велел заделать щель и тем самым преградить путь в беседку».

С величайшим вниманием выслушав эту историю, я тут же принял решение. «Такое поведение, – сказал я себе, – должно быть следствием верных убеждений, ведь добродетель не может основываться ни на чем ином, как на истине. Пойду искать ее у Шебиба». Я отправился в Дамаск и сразу нашел того, с кем жаждал познакомиться… Едва я пересек границу города, как ко мне приблизился невольник и попросил почтить своим присутствием дом его хозяина. Он проводил меня к тому самому человеку, которого я искал, и вскоре уроки его зажгли во мне желание стать мусульманином, а немного погодя я зажил жизнью дервиша… Каждые три года я возвращаюсь в Дамаск, но, поскольку люблю покой, предпочитаю останавливаться за городом, и Шебиб с радостью идет мне навстречу и находит время, чтобы повидаться со мной. Как раз сегодня я беседовал с ним.

Тут первый, и самый старый, дервиш закончил свой рассказ, и слово взял второй:

– Братья мои, вы убедитесь, что не случайно судьба, каким бы ни был промысл ее, заставила нас всех собраться сегодня здесь, потому что я – почитатель того самого Шебиба, о котором только что поведал наш собрат, и явился в этот час в Дамаск, дабы просить у него приюта. Родом я из Индии, где рос в семье богатой и влиятельной. Однако я очень рано понял, что положение наше имеет обратную сторону, что так называемые радости жизни отнимают больше, чем дают, и можно стремиться к иному: я захотел увидеть мир и оставил родительский дом… Как-то шел я по одной из улиц Сурата^{91} мимо большой пагоды: рядом с ней с самого утра один слепой тщетно просил милостыню. Не находя ни в ком сочувствия, нищий совсем было отчаялся, но нужда взяла свое, из глаз его покатились слезы, и внезапно он вскричал: «Прохожие, кем бы вы ни были, подайте несчастному, если не во имя Бога, то во имя Шебиба из Дамаска!» Я почувствовал необычайное волнение при этом имени, которое прежде никогда не слышал. И мне захотелось узнать, почему слепой прибегнул к нему как к крайнему средству. Я приблизился к нищему и, вложив два золотых в его руку, спросил:

«Брат мой, кто этот человек, чье имя ты произнес?»

«Это, – отвечал он, – образец для всех, кто хочет нести добро себе подобным: великодушие его не знает границ, оно побуждает подражать ему всех, кто смотрит на него, и не оставляет никаких оправданий тем, кто закрывает глаза и уши в ответ на слезы и крики обездоленных. Шебиб не кичится своими благодеяниями, желая облегчить бремя признательности тем, кому его пожертвования могут показаться слишком щедрыми. Доброта его распространяется на всех, кто приближается к нему».

Портрет, написанный слепцом, породил во мне неодолимое желание отправиться в Дамаск и познакомиться с человеком, о котором я узнал столь необыкновенным способом. Так я попал в этот великий город, где легко нашел Шебиба, а узнав его, отказался от безрассудной веры в Брахму, Вишну и Шиву и сделался дервишем… Свой рассказ я дополню, упомянув лишь об одном происшествии, похожем на случай со змеей, о котором мы только что услышали. У здешнего царя был лев огромных размеров, которого держали в железной клетке рядом с воротами дворца. Шебиб ни разу не прошел мимо, не уделив бедному пленнику внимания и не выказав той любви, что делает счастливой любую тварь. Однажды сторож жестоко обошелся со львом, и тот сбежал, грозя ужасными бедствиями городу и стране. К счастью, вскоре беглец столкнулся со своим покровителем и тут же успокоился. Он позволил Шебибу проводить его обратно в клетку и вел себя как самое послушное домашнее животное.

На этом второй дервиш закончил рассказ и попросил третьего так же откровенно поделиться своей историей.

Первым делом этот странник подивился, что все они явились в Дамаск из-за одного и того же человека. Рассказчик родился в мусульманской семье и стал странствующим монахом еще до того, как услышал имя Шебиба, но именно благодаря ему он приобрел знания о природе, а главное – знания об обязанностях человека по отношению к земле. Дервиш заметил, что Шебиб не только подавал богатым пример в благородном и разумном использовании своего состояния, но и учил бедных изыскивать средства для их скромной жизни.

– Братья, – продолжал он, – вы упомянули о любви Шебиба к животным, а я хочу добавить, что она распространяется и на растения. Обходя свой сад, он поливает те, что увяли, поднимает те, что упали или согнулись, ставит подпорки тем, что могут поломаться от ветра. Он никогда не накапливает воду у себя в доме или в саду, чтобы потом заставлять ее бить струей, нет, он позволяет ей следовать своему естественному течению. Одним словом, Шебиб – друг всей природе.

Когда третий дервиш умолк, первый снова взял слово:

– Звезда человека, о котором мы говорим, очень сильна, но, хотя она и привела нас к нему, думаю, исходя из моих познаний, в данный момент нами руководит созвездие еще более мощное: мы пришли в Дамаск во имя Шебиба, а соединились здесь и сейчас ради человека по имени ДБВ, о котором я, кроме этих букв, ничего не знаю.

– Братья, книги готовят нас к будущему, а события – просвещают: давайте наберемся терпения, и мы узнаем, в чем причина нашей необычной встречи.

На этом беседа окончилась, и три странника покинули кофейню и сад.

Само собой разумеется, никем не замеченный, визирь не упустил ни слова из услышанного. Беседа трех дервишей была бы бесконечно интересна ему, даже если бы не содержала ничего, кроме похвал его хозяину и другу. Однако, когда самый старый из них сказал, что он и его братья, похоже, собрались вместе во имя человека, чья звезда затмевает звезду Шебиба, внимание Джафара вдвойне обострилось, ибо не было никаких сомнений, что речь идет о нем самом.

Князь Бармесид отнюдь не возгордился – он был слишком высокого мнения о добродетели, чтобы исполниться самодовольства.

Должно быть, на небе звезда Шебиба блеском своим затмевала звезду визиря, зато на земле, где могущество и власть раздаются не за добродетель, ярче сияла звезда наместника халифа.

И потому визирь почувствовал, как возросла его уверенность. Он понял, что чудесный поворот судьбы собрал в кофейне трех дервишей и дал ему услышать рассказы, которые были напрямую связаны с его положением. Из них вытекало, что он не совсем лишился милости халифа, как ему думалось, а по-прежнему оставался его визирем, на что указывали три буквы, ДБВ, упомянутые одним из дервишей.

Джафар направился к Шебибу домой и всем своим видом показал, что доволен услышанным за день, но не стал вдаваться в подробности, чтобы не заставлять краснеть скромного друга.

Подчиняясь звезде, положение которой ему так хорошо описали, визирь решил и дальше скрывать свое имя и местонахождение, не желая каким-нибудь опрометчивым поступком нарушить предуготованный ход вещей. И поскольку улицы Дамаска способствовали его просвещению, он счел, что ему следует продолжать свои столь полезные и приятные прогулки и по-прежнему выходить на улицу только переодетым до неузнаваемости.

Однажды в нестерпимо жаркий день Джафар торопливо возвращался к Шебибу по кривым дамасским улочкам. Хотя он сделал большой круг, ему казалось, что до дома осталось не больше трех-четырех сотен шагов. Внезапно не привыкший к столь быстрой ходьбе визирь начал задыхаться. Тут он заметил удобную мраморную скамью, которая стояла под своего рода портиком: Джафар присел на нее, желая перевести дух, и достал из-за пояса платок стереть пот с лица.

И увидел он прямо перед собой величественный дворец с двадцатью шестью колоннами и двадцатью четырьмя окнами. Каждое окно украшал балкон с цветами и зеленью, и каждый из них отличался неповторимым своеобразием.

Визирь любовался этим восхитительным зрелищем, как вдруг одно из окон распахнулось, и в нем показалась шестнадцатилетняя девушка дивной красоты с фарфоровым кувшином в руках. Визирь в жизни не видел ничего прелестнее.

«Да, – подумал он, – всем известно, что луна и солнце трижды скрылись с небосвода ради Мухаммада^{92}, ибо он был истинным светочем земли нашей, но теперь я склонен верить, что летописцы обманули нас. Светила мира только дважды уступили нашему Великому Пророку право озарять этот мир, они несомненно ждали рождения этого прелестного создания, что явилось очам моим, дабы воздать ему почести своим третьим затмением».

Пока Джафар предавался первым восторгам, юная особа поливала цветы, и, казалось, они оживали от одного лишь предвкушения животворной влаги.

Но вот красавица закончила поливать, притворила окно и исчезла.

Визирь ждал, что она вот-вот захочет полить оставшиеся цветы и снова предстанет перед его глазами, но так и не дождался: вытянув шею, он сидел на одном месте с разинутым ртом, не сводя глаз с окон дворца, в котором скрылась та, что его околдовала. Ночь застала Джафара в том положении, в коем триста лет пребывал Алилкаф^[17] после того, как узрел великолепную райскую птицу, возвестившую приход Мухаммада^{93}.

Страсть настолько захватила Джафара, что он, возможно, провел бы так всю ночь, если бы неожиданно появившийся Шебиб не вывел его из оцепенения.

Благородный хозяин вышел из дома, в котором жили его жены. Этот дворец и тот, в котором он обычно принимал гостей, разделяли сады. Шебиб обеспокоился тем, что его гость задерживается дольше обычного; предположив, что с Джафаром что-то случилось, он переоделся, дабы ничто не помешало ему в поисках, вышел в сад через заднюю дверь и тут же наткнулся на визиря. Тот сидел, поглощенный своими мыслями, и неотрывно глядел на окна дворца.

– Что ты здесь делаешь, друг мой? – спросил Шебиб. – Я испугался, не приключилась ли с тобой беда.

– Я много ходил сегодня и устал, – отвечал Джафар. – Мне попалась эта скамья, и я присел отдохнуть.

– Пойдем домой, там будет удобнее.

Визирь попытался встать, но некие чары словно пригвоздили его к скамье, и собственное тело показалось ему слишком тяжелым, чтобы покинуть место, к которому была прикована его душа.

Однако, собравшись с духом, он скрыл от Шебиба свое смятение и последовал за ним. Джафар не мог ни говорить, ни радоваться превосходному ужину, приготовленному для него, ни насладиться упоительным вечером, хотя Шебиб старался изо всех сил, дабы приумножить его очарование^[18]. Джафар улегся в постель в совершеннейшем расстройстве, которое весьма обеспокоило его великодушного друга.

Ночь не принесла успокоения: визирь и не надеялся на то, чтобы заснуть хоть на мгновение или просто отдохнуть. От волнения он ворочался в постели, не находил себе места, и было ему неудобно так, будто он продолжал неподвижно сидеть на мраморной скамье.

Ночные тревоги отразились на лице Джафара. Войдя утром к нему в опочивальню, Шебиб нашел его в страшном волнении, с горящими глазами и бледным как смерть. Хозяин дома тут же велел привести врача, который слыл человеком весьма проницательным и не замедлил это доказать.

Врач осмотрел больного, послушал его дыхание, изучил глаза, взял за руку, несколько раз ощупал ее, а затем внимательно подсчитал пульс. Через четверть часа он попросил перо и пергамент, не говоря ни слова, написал заключение и передал его Шебибу. Тот поспешно и с опаской прочитал записку.

Болезнь вашего гостя

является следствием сильнейшего воспламенения,

очаг коего находится в сердце.

Пламя проникло туда через глаза

и может быть излечено только предметом,

вызвавшим болезнь.

Всякое прочее снадобье будет

бессильно.

Шебиб передал записку Джафару, и визирь прочитал ее с нескрываемым удивлением. Благородный хозяин дома, пользуясь моментом, обратился к нему с такой речью.

– Ах, мой дорогой гость, друг мой и брат, – ласково улыбнулся он, – у тебя есть тайна такого свойства, и ты не доверил ее мне! Пришлось побеспокоить врача, чтобы узнать, в чем твоя беда! Но поскольку его искусство тебе не поможет, не медли, обратись ко мне! Кто, как не я, с моим усердием, доставит тебе предмет, отсутствие которого мешает твоему счастью! Он находится в Дамаске? Где ты увидел его?

– Вспомни, мой дорогой Шебиб, – отвечал Джафар, – где ты нашел меня вчера. Юная девушка, красоты несравненной, живая и изящная, совершенная, словно гурии^{94}, о которых мы читали, поливала цветы прямо напротив скамьи, на которую я присел, чтобы передохнуть. В жизни не видывал таких прекрасных глаз! Они излучали невыразимо мягкий свет, и от их блеска вспыхивали всеми цветами радуги водяные струи, лившиеся из кувшина. Красавица улыбалась, как заря на восходе самого прекрасного дня; округлые, гибкие, прелестной формы руки были слегка окрашены тамареной, чей порошок покрывал также и волосы ее, и ветер доносил до меня их сладковатый запах. Личико с искусно подкрашенными чертами выглядело столь очаровательным и привлекательным, словно требовало восхищения не только моего, но и всей природы, и, казалось, та сама радовалась при виде стольких совершенств!

– О мой дорогой друг, – прервал его Шебиб, – какое счастье, что я могу помочь и привнести в твою душу покой и здоровье, отнятые несчастной страстью. Я знаю, к кому ты воспылал любовью, и можешь надеяться, она станет твоей… Эта девушка прекрасна не только телом, но и душой, она сама невинность, однако муж ее, с которым она сочеталась совсем недавно, случайно нарушил закон и сам признал себя виновным, а потому вынужден отказаться от жены и дать ей развод. Это произойдет уже сегодня, и я обещаю, что она перейдет в твои руки… Предаваясь любви своей, не думай о цене, которую заплатят те, кто поспособствует твоему соединению с избранницей сердца твоего, будь счастлив, мой дорогой визирь, и верь: тебе предстоит совершить гораздо больше, чем ты думаешь.

Джафар был одновременно и удивлен, и обрадован обещанием Шебиба.

– Согласись, – сказал он, – мой отец не обманул меня, когда предвещал, что Дамаск подарит мне чудо из чудес! Мне явилось чудо красоты, а любовь совершит другое чудо, когда подарит мне это восхитительное создание при помощи самой нежной дружбы.

Шебиб тут же оставил покои визиря, пересек сады и зашел в свой второй дворец с двадцатью шестью колоннами. Именно там высокородный Бармесид пришел в восторг, увидев Негемет-иль-Супех^{95} – самую юную и младшую жену Шебиба, которую тот любил больше всего на свете.

Великодушный муж очень быстро удостоверился в том, что именно она поливала цветы, когда Джафар сидел на скамье.

Теперь надо было убедить Негемет заключить новый союз, более выгодный и для ее семьи, и для нее самой, и разорвать милый сердцу и никогда ее не тяготивший брак. Шебиб утешал себя тем, что ему не придется бороться ни с какой другой страстью, кроме собственной, однако чувствовал, что предложение, которое ему надлежит сделать жене, следует высказать с величайшими предосторожностями.

И не ему подобает разъяснять юной красавице, что ее ждет положение гораздо более выгодное, чем то, в котором она находится сейчас. Пусть честолюбивые отец и мать уговорят свою дочь, не ранив ее. Шебиб же ограничился тем, что ласково обратился к жене с такой речью:

– Моя дорогая Негемет, я тебя нежно люблю и чувствую, что мог бы сделать счастливой, однако вынужден причинить небольшое огорчение в тот самый час, когда думаю лишь об удовольствии твоем. Ради твоего будущего я готов отдать, если понадобится, свою жизнь. Соблаговоли уступить желанию моему и согласись на неделю вернуться в родительский дом. Мне очень нелегко разлучаться с тобою даже на такое короткое время, но не забывай, что я не помышляю ни о чем, кроме твоего благополучия.

Негемет-иль-Супех, воспитанная в послушании, еще никогда не поступала по своей воле. Она расценила приказание вернуться на несколько дней к родителям как милость, о которой не смела просить, и, вместо того чтобы обидеться на мужа, по чистосердечию своему стала его благодарить.

Тем временем Шебиб попросил ее отца Шеффандар-Хасана прийти к нему по важному делу. Эмир не замедлил явиться к своему зятю, и тот не стал бродить вокруг да около, а прямо и откровенно признался:

– Дочь твоя, мой дорогой Шеффандар, – жемчужина очей моих. Но я нашел способ навеки обеспечить и ее, и твое благополучие вопреки всем превратностям, коим подвержена наша жизнь. Я счастлив быть твоим зятем, но мне довелось услышать, как человек, что во всех отношениях лучше меня, очень тепло отзывался о любезной Негемет и всем сердцем восхищался ею. Ради дружбы к тебе, к твоей семье и к нему я должен пойти на жертву: забери дочь к себе домой, дай ей понять, в чем ее счастье, сделай так, чтобы она возжелала его, и я, несмотря на безмерность моей жертвы, буду более чем доволен, если сумею такой ценой подарить всем радость и процветание… Надо, чтобы Негемет не ранило то, что я отказываюсь от счастья обладать ею, поэтому не торопи события, выбери удобный час, будь с ней ласков и предупредителен… Когда добьешься желаемого, предупреди меня, я откажусь от нее перед кади таким образом, чтобы не уронить ни ее достоинство, ни честь твоей семьи, а до тех пор пусть мой замысел остается в тайне, пусть знают о нем только ты и твоя жена. Это крайне важно, ибо тот, кто женится на твоей дочери, не подозревает, что она моя супруга, хотя ему известно, что Негемет замужем. У меня есть причины, чтобы он считал меня лишь посредником, который хочет оказать ему услугу безо всякого для себя интереса или ущерба.

Шеффандар забрал дочь, решив ничем не нарушать замыслов зятя, в выгоду которых он поверил, а Шебиб поспешил вернуться к своему гостю.