Текст книги "Продолжение «Тысячи и одной ночи»"
Автор книги: Жак Казот
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 72 страниц)
«Как тебе угодно, Галешальбе, – отвечала женщина. – Она твоя, и никакой платы мне не надо».
«Я не привык к подобным сделкам».
«А я не возьму денег за подарок, который хочу сделать лучшему и любимейшему из мужчин. Галешальбе, – продолжила она, – я уже много раз бывала в твоей лавке. Увы! Ты не замечал меня, а я была очарована лицом твоим и обхождением. И я счастлива преподнести тебе эту курильницу, раз она тебе подходит».
«Я приму ее за ту сумму, которую ты назначила».
«Что значат деньги и золото для того, кто покой потерял от любви? Не отталкивай меня. И не думай, что тебя унизит расположение ко мне; хвала Небу, я имею право гордиться своим происхождением. Коли я не по сердцу тебе и не могу питать надежду на последние доказательства нежности твоей, позволь мне лишь один поцелуй, и курильница будет твоя».
«Нет, госпожа, – возразил я, – я не могу пойти на столь невыгодную для тебя сделку. Возьми деньги или оставь курильницу себе. Поцелуй – это слишком мало».
«Ему нет цены для того, кто умирает от любви, – не сдавалась незнакомка. – Я пришла сюда вовсе не для того, чтобы продать эту вещицу, я хочу отдать ее тебе. Согласись на мое условие, и ты спасешь мне жизнь».
О достопочтенный дервиш! Признаюсь в своей слабости: эта женщина вскружила мне голову словами любви и лести. Ни малейших подозрений не зародилось в моей душе, а черт незнакомки под покрывалом я не разглядел. Самолюбие вкупе с похвалами сломили меня. Я скрылся в глубине лавки и подставил щеку. Но она не поцеловала меня, а укусила, да так сильно, что я взвыл от боли и остался один с курильницей в руках, с окровавленной щекой и изуродованным лицом.
Мне удалось остановить кровь, но скрыть страшный след от укуса и припухлость я был не в силах.
Тут появилась старуха и очень удивилась моему виду.
Я объяснил рану тем, что упал на битое стекло, и хотел точно так же обмануть жену, но коварная Зализа меня опередила. Это она сыграла со мной злую шутку и рассказала госпоже о моем предательстве, представив гораздо более виновным, чем я был на самом деле. Когда я добрался до дворца, меня ждала не ласковая и любезная жена, а злой и неумолимый судия.
«Откуда эта рана?» – услышал я с порога.
Едва я забормотал что-то об осколках стекла, как она оборвала меня:
«Что за курильница у тебя в руках?»
«Я заплатил за нее две тысячи золотых», – отвечал я, заикаясь.
«Лжец! Она стоила гораздо дороже. – Глаза жены запылали от гнева. – Цена написана у тебя на щеке. Подлый, низкий обманщик! Ты продал свои ласки, но это тебе даром не пройдет. Морижан, – обратилась она к своему евнуху. – Отруби ему голову».
Морижан схватил меня, но старуха, наперсница наша, бросилась к ногам своей хозяйки.
«Госпожа! Остановись! – умоляла она. – Ведь это убийство ты потом никогда себе не простишь!»
Слова ее образумили мою жену. Она одумалась и приказала побить меня. И пока евнух Морижан нещадно бил меня палкой, а я сдерживался изо всех сил, чтобы не застонать, ревнивица схватила рабоб{130} и заиграла мелодию, в которой слышалась не только ревность, но и злорадство. Сочинив слова, она запела:
Когда мне изменяет милый мой,
Я прочь гоню его с презреньем к той,
К кому его влечет куда сильнее.
Как жертва эта мне ни тяжела,
Пусть будет дама с милым весела,
Но изувечить его прежде я сумею.
Больше я ничего не слышал, потому что от боли потерял сознание, а пришел в себя уже в своей постели. Вокруг собралась вся моя семья и суетились лекари, которые пытались облегчить мои страдания. После жестокой расправы меня отнесли на порог родного дома и постучали в дверь.
Только через сорок дней силы вернулись ко мне. И когда я начал вставать, отец попытался поговорить со мною по душам, но я скрыл от него подробности своего злоключения.
«О Небо! Сын мой, ты связал свою жизнь с ужасным, несправедливым извергом».
«Нет, отец, – воскликнул я. – Признаю́, жена моя поступила жестоко, но она верила, что я виноват. Я был непочтителен к ней, в то время как она одаривала меня своею нежностью и добротой. И я по-прежнему люблю ее, и чувство мое лишь крепнет от сознания вины и от отчаяния, поскольку я никогда больше не увижу ее. Ах, как бы я хотел стать одним из ее рабов!»
«Мужчина ты или нет? Где твое самолюбие? С кем ты вступил в брак, с кем заключил договор? Не представь ты доказательств, и в особенности последнего, я решил бы, что ты всё выдумал. Стыдно тебе, человеку высокого происхождения, который мог бы жениться на одной из самых знатных дочерей Багдада, покориться страсти слепой и безумной, связать себя узами столь странными и неравными. Забудь это злобное чудовище».
Каждое слово отца о моем браке и жене кинжалом вонзалось мне в сердце.
«Я непременно выясню, кто она, – добавил отец. – Пожалуюсь на нее халифу, чтобы больше никто не попался в ее сети».
Вместо того чтобы поблагодарить отца за желание отомстить, я всей душой восставал против подобных помыслов и метался между любовью к нему и к моей жестокосердной, но прекрасной возлюбленной.
Вскоре, несмотря на помощь врачевателей, от душевных переживаний здоровье мое пошатнулось, и я повредился рассудком: сделался задумчивым, печальным, желчным, грубил, отталкивал мать, которая желала меня утешить. Я вымещал свое недовольство на слугах и поварах – никто не мог мне угодить.
Однажды один из поваров пришел ко мне, чтобы оправдаться.
«Вот что значат твои усердие и сноровка», – сказал я и опрокинул стол вместе со всеми тарелками.
Бедняга хотел возразить, и я набросился на него с кулаками. На его крики и стоны прибежала мать. Она хотела вырвать несчастного из моих рук и к упрекам своим добавила несколько пощечин. В ослеплении я ударил ее. Тут подоспел отец и без лишних слов приказал меня связать. Помню, как я провел рукой по губам и почувствовал, что они покрыты пеной, затем я лишился чувств, а очнулся здесь, в этом самом месте. Тогда я и узнал, что меня отправили сюда по приказу великого визиря Джафара.
Много месяцев прошло с тех пор, как я влачу жалкое существование в этом унизительном заточении. Одиночество, а главное, возможность отдаваться страсти, какой бы несчастливой она ни была, и не слышать при этом проклятий в адрес той, кого я полюбил на всю жизнь, вернули мне ясность мыслей.
Здесь, о досточтимый дервиш, надо мною довлеет печаль и ни разу не ощутил я гнева. И сейчас мое нахождение здесь ничем не оправдано. Увы! Похоже, родные оставили меня. Но великий визирь, который дает указания, полагаю, должен проверять, как они исполняются. И я надеюсь, он вернет мне родителей, ибо я оскорбил их в приступе безумия, но теперь вполне владею собой.
Вот и вся моя история, многоуважаемый дервиш. А утешение мое – Коран и надежда на то, что повелитель правоверных, который стремится на всё смотреть своими глазами, когда-нибудь заглянет в эту грустную обитель. Я прошу об этом Аллаха по сто раз на дню, но, увы! Молитвы мои до Него не доходят.
– Молись, дитя мое, – утешил юношу халиф, – твои молитвы будут услышаны, а просьбы исполнены.
Харун вернулся во дворец с Месруром и Джафаром.
– Что вы думаете об истории Галешальбе? – спросил их государь. – Ведь вы стояли достаточно близко, чтобы расслышать каждое слово.
– Я думаю, – ответил Джафар, – что этот молодой человек лжет. Он обвиняет меня в своем нынешнем бедственном положении, а я о нем никогда даже не слышал. И всё, что он рассказал, – выдумка или бред.
– Сомневаюсь, что так уж всё было неправдой, – возразил халиф. – Повелеваю тебе придумать, каким способом можно в этом удостовериться, и жду тебя завтра.
На следующий день визирь предстал перед своим господином и сказал, что именно, по его разумению, надлежит сделать, дабы проверить жалобы Галешальбе.
– Люди с помутившимся рассудком всегда путаются в своих рассказах. Если государь соизволит призвать к себе юношу, и тот повторит слово в слово и в той же последовательности событий свою историю и все обстоятельства ее, тогда мы будем иметь основания для выяснения ее подоплеки.
Слова визиря показались халифу мудрыми, и он тотчас велел привести Галешальбе. Приказание исполнили незамедлительно, и Харун ар-Рашид обратился к юноше с такими словами:
– Галешальбе, меня заверили, что ты оказался в доме для умалишенных вследствие весьма необыкновенных приключений. Соберись с мыслями, поведай мне всё по порядку и помни, что я желаю воздать по справедливости всем моим подданным. Однако требую, чтобы ты в своем рассказе не упустил ни одной подробности, отнесись с уважением к правде и к своему повелителю.
Галешальбе, надеясь, что предсказание дервиша начинает сбываться, преисполнился доверием к халифу. И, поскольку ему нечего было скрывать, изложил свою историю, повторив ее почти слово в слово.
Джафар вынужден был признать, что этот дважды услышанный рассказ, без всякого сомнения, похож на правду. Оставалось только разыскать столь дорогую сердцу юноши жену и наказать ее за жестокость, как того требует закон. И вскоре проницательный визирь понял, что для этого можно предпринять.
Допросить всех багдадских кади, чтобы узнать, кто из них составил столь необычный брачный договор, было бы неразумно: во-первых, дело могло получить огласку, во-вторых, тот, кто преступил закон, ни за что не сознается, а в-третьих, роль кади мог сыграть мошенник.
Надо помирить Галешальбе с родителями: пусть он снова займется торговлей и появится в своей лавке. Наверняка старуха начнет кружить неподалеку, хотя бы из простого любопытства. Ее подкараулят и схватят, а потом заставят назвать имя хозяйки.
Халиф этот план одобрил. Позвали главного багдадского купца.
Несчастный отец, уверенный, что Галешальбе заперт в сумасшедшем доме, весьма удивился, завидев того у подножия трона. И не было границ его изумлению, когда он заметил, сколь ласков с его любимцем сам Харун.
Едва великий визирь заикнулся о примирении, как отец протянул руки к сыну, а тот бросился к нему в объятия. Потом все вместе договорились, что делать, дабы довести эту историю до развязки, и отец Галешальбе поклялся в точности всё исполнить.
Великодушный Харун приказал одарить богатым платьем и отца, и сына. И уже на утро следующего дня Галешальбе хозяйничал в своей лавке, которая, как и прежде, ломилась от товара.
Само собой разумеется, юноша сделал всё, чтобы родители забыли обиды и огорчения, которые он им причинил. Галешальбе был послушен, предупредителен, ласков. Страсть его не угасла, но он старался скрыть ее, выглядел всем довольным и предавался печали только в минуты досуга и когда оставался совсем один.
Жена Галешальбе, удовлетворив жажду мщения, недолго торжествовала. Очень скоро она принялась упрекать себя за жестокость и несдержанность, а потом забеспокоилась: как чувствует себя возлюбленный ее, с которым, даже если признать его неблагодарным изменником, она обошлась чересчур сурово.
Спустя еще немного времени любовь снова завладела всем ее существом, но, боясь кому-либо открыться, несчастная боролась с собою. Однако долго молчать не смогла и, якобы из сострадания, приказала старухе пойти разузнать, что сталось с ее бедным мужем.
– Ах, госпожа! Увы! Мне его было так жалко, что я уже давно повидалась с соседскими слугами и узнала, что Галешальбе при смерти.
– При смерти? – вскричала хозяйка. – Горе мне, горе! Я погубила свою любовь, единственного мужчину, которого любила и могу любить! Как дать ему знать, что нить жизни моей связана с его жизнью? Нет, это невозможно… И все-таки ступай, узнай, что там нового, но, только будь осторожна, не выдай меня, не погуби чести моей…
Добрая женщина с радостью кинулась исполнять поручение и уже через несколько дней обнадежила хозяйку, сказав, что здоровью ее мужа теперь ничто не угрожает. Потом соседи Галешальбе будто онемели, и что только старуха ни делала, пытаясь выяснить, куда он подевался, всё было напрасно. Это случилось после того, как обезумевшего Галешальбе тайком отправили в лечебницу.
Тогда возлюбленная его впала в отчаяние: она заперлась со своею наперсницей, лила слезы и убивалась. И тот самый рабоб, что ранее помог ей выразить обиду и злость, теперь вторил ее слезам и стенаниям.
Безутешная женщина уже не могла слагать стихи, как в ту пору, когда ее вдохновляла счастливая любовь или жажда мщения. Лишь отдельные слова вперемежку со вздохами и всхлипами слетали с ее уст.
– Увы! Он бежал, – повторяла она. – Он отрекся от меня! Да, любовь моя, беги! Ищи тигров в лесу, они не так страшны, как жена твоя!.. Ты забыл меня? Хорошо, ты прав, а мне такое утешенье не дано.
И вот однажды добрая наперсница ее бродила по городу, ломая голову, чем бы порадовать свою любимую госпожу, как вдруг обнаружила, что лавка Галешальбе открыта. Осторожно заглянув внутрь, она увидела его самого́: в глубокой задумчивости тот сидел на софе.
Старуха решила войти, а войдя, чуть не бросилась своему любимцу на шею. Галешальбе тоже устремился к ней, но сыщики великого визиря были начеку. Они кинулись старухе наперерез, схватили ее и отвели прямо к Джафару.
Каково же было изумление визиря, когда он узнал в старухе Неману – няньку его любимой дочери Зераиды.
– Как же так? – воскликнул он. – Дочь моя почитала тебя как родную мать, а ты замешана в женитьбе Галешальбе? И на ком ты его женила?
– Ах, господин мой, – Немана голову потеряла от страха, – да кому ж я могла служить, как не дочери твоей?
Поняв, что Зераида вышла замуж без ведома его и согласия, и зная, какой интерес питает к этой истории халиф, Джафар растерялся и, вместо того чтобы пойти домой и объясниться с дочерью, поспешил к повелителю правоверных вместе с Неманой и своими подручными.
– Мы поймали ее, – сказал он халифу. – О мудрейший государь, старуха, которая способствовала женитьбе Галешальбе, ждет у дверей, я допросил ее. Жена Галешальбе, покарав мужа своего, уличенного в измене, лишь воспользовалась законом, данным Кораном. Он понес заслуженное наказание, ибо супруги равны в своих правах, а неверный муж поддался чарам посторонней женщины.
– Сдается мне, ты искажаешь закон. Он далеко не так жесток и не дает права на убийство. Много голов полетело бы в Багдаде, если бы все и каждый, кто считает себя оскорбленным, судил по своему разумению{131}.
– Не все браки требуют строжайшего исполнения сего закона, – не сдавался Джафар. – Но если, выйдя замуж, женщина соблюдает его во всей полноте, то ей позволительно требовать того же от мужа. Эта госпожа честно предупредила Галешальбе, что не потерпит измены, он согласился на ее условия, а потому, будучи оскорбленной, супруга всего лишь воспользовалась своими законными правами.
– Несмотря на доводы твои, – ответил Харун, – я всё же склоняюсь на сторону пострадавшего. Остается лишь узнать имя женщины, которую ты так усердно защищаешь.
– Это моя дочь, – смутился визирь.
– Что ж, вижу, ты слишком занят государственными делами и пренебрегаешь делами личными, раз не знаешь, что творится в твоем собственном доме. У тебя там замуж выходят, распоряжаются чужими жизнями, а ты ни о чем не имеешь понятия. Подумай, к каким последствиям приведет буквальное исполнение закона и что будет, если каждый станет руководствоваться только страстью. Я знаю, какие права присваивают себе жены в неравных браках. И, если государственные интересы порой вынуждают их отдать руку свою человеку низкого происхождения, они могут в некоторой степени своим положением злоупотребить, ибо видят в том своего рода вознаграждение за принесенную жертву. Но твоя дочь Зераида сама сделала выбор, и в любом случае сын моего первого купца ей ровня: он любит ее и боготворит, несмотря на жестокое обхождение. И не будет ли счастьем для нее, если он снова станет ее мужем? Ты знаешь, я могу одним взглядом возвысить самого последнего из моих подданных. И ради торжества справедливости я возвышу отца Галешальбе и позабочусь о сыне в его и в твоих интересах. Отыщи кади, который поженил их, выясни, как посмел он без твоего согласия подписать договор, зная, что в подобном случае его можно признать недействительным. И проследи, чтобы всё было исполнено как положено.
Дав указания визирю, халиф призвал Галешальбе.
– Я приказал, – сказал Харун, – вернуть тебе жену, и ты сам решишь, простить ее или нет. Она – дочь моего великого визиря, но это не должно повлиять на твое решение. Слушай свое сердце, пойми, чего хочет твоя душа.
– О повелитель правоверных! – вскричал Галешальбе. – Я не могу питать злобу к той, кого люблю больше жизни! Видеть ее – вот единственное счастье, о котором я мечтаю. И если отец моей ненаглядной согласится и мне удастся вновь завоевать ее сердце, то их обоих я буду любить и почитать до самой смерти.
– Джафар, – обратился халиф к визирю. – Вручаю тебе судьбу дочери и зятя. С сего часа считайте Галешальбе моим приближенным, на которого я имею особые виды.
Великий визирь отправился к себе домой вместе с Галешальбе и старухой нянькой. Та, почувствовав себя на свободе, тут же ускользнула, чтобы предупредить любимую хозяйку.
Джафар вошел во дворец. Зераида поднялась ему навстречу, выказывая обычные знаки привязанности и почтения. Но отец остановил ее суровым взглядом и взмахом руки.
– Оставь свои лживые речи. Там, где нет послушания, нет ни любви, ни уважения. Ты вышла замуж без моего дозволения. В порыве безумия ты злоупотребила властью своей над слугами, которую я тебе предоставил, и совершила преступное злодеяние по отношению к своему мужу. Наш повелитель гневается на нас.
Неужели, отдав свою руку сыну всеми уважаемого и высокопоставленного человека, главного багдадского купца, которого ценит сам халиф, ты думала, что купила себе раба? И решила, что с его жизнью можно делать всё, что тебе в голову взбредет? Я привел Галешальбе с собой: он твой господин и теперь вправе распорядиться твоей судьбой. На коленях моли его о прощении и помни: ты можешь завоевать мое расположение, только если покорностью и лаской заставишь несчастного забыть о твоем жестоком обращении.
Пока визирь произносил эти слова, Зераида тряслась от страха. Она непременно лишилась бы чувств, если бы не увидела в глазах Галешальбе гораздо больше, чем просто сочувствие. Ей не составило труда припасть к его ногам и с наслаждением их поцеловать. Муж, не помня себя от счастья, поднял любимую жену, обнял, поцеловал, и слезы смешались на их щеках. Столь трогательная сцена умилила даже Джафара, который беззаветно любил свою дочь. Отец и визирь был обезоружен. Оставалось лишь позвать кади, чтобы составить брачный договор по всем правилам. Узнав, что его зовут Иаледдин, Джафар тут же послал за ним.
Иаледдин прибыл и, не дав Джафару спросить, почему он согласился тайком, без отцовского согласия, выдать Зераиду замуж и отчего уступил желанию девушки, сказал:
– Твоя дочь вызвала меня и рассказала о своей страстной любви. Я счел своим долгом подчиниться ее воле и нарушить закон, лишь бы она не совершила чего-нибудь еще более неподобающего и непоправимого. Зераида попросила меня стать ее опекуном. Я согласился и в этом качестве не стал ей препятствовать, ибо мне казалось, что я оказываю услугу этой паре и что однажды ты непременно одобришь их союз.
Джафар не только не выказал неудовольствия, но, напротив, от души поблагодарил кади. Затем он приказал привести Зализу. Вырвав у невольницы признание в гнусном коварстве и в стремлении разлучить супругов, он сурово наказал ее. Визирь заверил Галешальбе, что отныне тот дорог ему как родной сын, и оставил молодых наедине друг с другом.
Затем Джафар устроил для всех жителей Багдада великолепный праздник, дабы отметить как положено союз, заключенный с благословения самого халифа.
Таким образом, благодаря Харуну ар-Рашиду Галешальбе в одночасье перенесся из дома для умалишенных на вершину блаженства и сменил самую жалкую участь на счастье завидное.
[СКАЗКИ ШАХРАЗАДЫ
Продолжение]
Поняв, что история Галешальбе подошла к концу, Шахрияр признался, что получил большое удовольствие от рассказа, и воздал хвалу мудрости халифа. Потом он разразился гневной речью в адрес женщин, злоупотребляющих своей властью, едва она оказывается в их руках. Хитроумная Шахразада, будучи слишком осторожной, чтобы открыто перечить царю, попыталась успокоить его, заметив, что не все женщины одинаковы и не стоит делать обобщения на основе одного частного случая.
– Государь мой, – продолжила она, – я знаю еще много историй о достопамятных приключениях халифа Харуна и его семейства. Среди них есть и те, что случились с Харуном на склоне его лет, они дают прекрасное представление о благословенном царствовании светоча справедливости и прозорливости. Но это очень длинные истории – мне нужно время, чтобы восстановить в памяти все подробности, любопытные и неожиданные. А пока, если господин мой дозволит, я развлеку его забавной народной сказкой, которая испокон веков доставляла удовольствие простым людям. Это история о Гзайлуне по прозвищу Дурак. Она до сих пор ходит по Багдаду, где ее передают из уст в уста.
Царь не сомневался, что в изложении его прекрасной жены даже самый незатейливый рассказ прозвучит увлекательно, а потому велел ей не медлить. И Шахразада начала такими словами.
ДУРАК,
или РАССКАЗ О ГЗАЙЛУНЕ{132}
Жил-был в Багдаде юноша по имени Гзайлун. Родители его, люди простые и честные, умерли рано, почти ничего не оставив сиротке. Ростом Гзайлун не вышел, зато был коренаст и крепок. Черты его лица были бы приятны, кабы обладали хоть малейшей изюминкой. Взглядов своих мальчик не имел с самого детства, нрава был добродушного, и сверстники безнаказанно подшучивали над ним. Едва только Гзайлун подрос, родственники решили отдать племянника в хорошие руки, дабы сделать из него человека. Одним словом, подыскали пареньку подходящую невесту из хорошей простой семьи. Звали ее Уатба, она была старше жениха на два года, рассудительная и предусмотрительная.
Жена Гзайлуна очень скоро обнаружила в муже недостатки. Лежебока засыпал, едва насытившись, а проснувшись, опять усаживался за стол. Выходил он только для того, чтобы бродить по городу и, смешавшись с толпой, тупо глазеть по сторонам. Порой это глупое любопытство навлекало на него неприятности, и Гзайлун возвращался домой с разбитой челюстью и синяком под глазом. Уатба страдала: она любила мужа, ведь при всем его обжорстве, лени и простоте Гзайлун был человеком хорошим и незлобивым.
День за днем жизнь разлаживалась, Гзайлун проедал свое маленькое наследство в безделье и праздношатании и потихоньку-полегоньку делался дурак дураком.
Уатба испробовала все средства: и ласку, и таску, и упреки, и уговоры – Гзайлуну всё было нипочем. Жена хотела пристроить его к какой-нибудь работенке, чтобы муж начал хоть что-то в дом приносить, но он по-прежнему бил баклуши.
Однажды она уж так упрашивала, так уговаривала, что Гзайлун хоть и нехотя, а согласился развесить на солнышке белье. Через какое-то время пришла Уатба проверить, как он справился, и видит: сидит себе Гзайлун на корточках и беседует с гардуном[24]{133}, который вылез погреться на камушках. Гзайлун что-то говорил, ящерица словно отвечала ему, кивая, как обычно, своей головкой, а корзина с бельем валялась на земле.
– Что ты делаешь, Гзайлун? – спросила Уатба.
– Болтаю с моим братцем.
– Этот гардун твой брат?
– А то как же. – И Гзайлун обратился к ящерице: – Гардун, ты мой брат?
«Этот гардун твой брат?»
Ящерица кивнула, ибо это ей свойственно. Терпение Уатбы лопнуло, схватила она ветку терпентина{134}, какая под руку подвернулась, и в сердцах раза три-четыре хлестнула мужа, а тот только глянул на нее ошалело и тут же всё белье развесил.
«Что же будет с нашей семьей? – подумала Уатба. – Я одна не в силах прокормить и себя, и детей, и этого лентяя. Но раз я могу его запугать, значит, избавлю и от греха праздности. Сил у него много, будет зарабатывать, никуда не денется».
Так рассудив, жена дождалась мужа, вооружилась розгой и прошлась по его бокам, заставив сдвинуть всё немногое, что было у них в доме, а потом вернуть на место. И только Гзайлун приостанавливался, как на него сыпался град ударов.
Муженек, так и быть, подчинился, но, едва закончил, немедля улизнул из дома, пошел бродить по Багдаду, вернулся домой поздно и весь избитый. Опять он по глупости своей ввязался в какую-то свару, и опять его поколотили.
Поняла Уатба, что терпентиновой ветки мало будет, дабы одержать верх над таким лодырем, и взяла палку.
– Ты где был? – закричала она. – Я тебе покажу, как уходить без моего разрешения и являться домой с синяками!
С этими словами жена раз двадцать ударила его палкой, потом усадила, промыла раны на лице и руках и уложила в постель.
– Отдыхай, – сказала она, – и чтобы завтра, дурак ты эдакий, всё было по-другому. Ты должен перемениться, иначе мы все умрем с голоду и с горя. Чтобы жить, надо трудиться, у тебя получится: чего-чего, а сил тебе не занимать. Пойдешь в город, будешь искать работу, а вернешься с пустыми руками – я опять возьмусь за палку.
Опечалился Гзайлун и перед сном призадумался: «Побьет ведь, коли не переменюсь, а как мне перестать быть Гзайлуном?»
Наутро видит Уатба, что лицо у мужа черное от вчерашних синяков. Она опять их смазала и говорит:
– Думай, недоумок, соображай! Ищи способ перемениться.
Когда все следы от побоев на лице лентяя исчезли, жена заставила его подняться.
– Отправляйся, – велела она, – наймись к кому-нибудь на весь день. Дома нет ни крошки хлеба, вернешься с пустыми руками – пеняй на себя. Палка будет встречать тебя каждый вечер, пока не станешь другим человеком.
У Гзайлуна же голова была так устроена, что в ней задерживались только самые последние слова. И он усвоил, что надо раздобыть хлеба и вернуться другим человеком, иначе ему несдобровать.
И вот подошел он к дому пекаря, а там только-только хлеб достали из печки и выставили на улицу под навес. От цвета его, вида и запаха приятного у дурака сразу слюнки потекли. Стояла зима, на улице было холодно, а в пекарне тепло, и плохо одетому Гзайлуну страсть как захотелось зайти и погреться.
Пекарь, дородный и румяный, казался добродушным и довольным жизнью, да и чистенькие мальчишки, месившие тесто, выглядели веселыми, здоровыми и счастливыми.
«Эх, – вздохнул Гзайлун, – вот бы мне попасть в эту пекарню! Уатба хлеба велела достать, а тут его полным-полно. Коли я каждый день буду есть эти вкусные лепешки, то стану такой же толстый и краснощекий, как все эти люди, переменюсь, и даже жена меня не узнает».
Вошел дурак внутрь. Хозяин посмотрел на него, увидел, какой тот здоровяк, и принял за поденщика, ищущего работу.
– Друг мой, – обратился он к Гзайлуну. – Чего тебе? Хочешь подсобить?
– Да, очень хочу, – признался дурак.
– Тогда бери вот этот тесак и настрогай щепы, чтобы мне было чем поддержать огонь.
Гзайлун уселся на пол и занялся работой. В обед ему дали целую питу{135}. Пекарь узнал, что у нового работника есть жена и дети, и вечером наградил его еще тремя лепешками. Гзайлун, довольный, пошел домой. Узнав, где он был и что делал, Уатба ласково молвила:
– Вот видишь, стоило тебе чуть-чуть постараться, и ты уже вернулся с хлебом. Запомни, что надо каждый день работать, и тогда станешь другим человеком.
Наутро лежебоке очень хотелось поспать подольше, но Уатба пощекотала его кончиком палки.
– Вставай, иди к пекарю, или я пройдусь по твоим бокам.
Гзайлун оделся без разговоров и выскочил во двор.
– Эх! Когда же я переменюсь, чтобы мне не напоминали больше про палку?
Так он проработал целую неделю, но его дом по-прежнему был лишен самого необходимого, и всякое утро Уатба уговаривала мужа подняться, а если он упрямился, колотила его.
Гзайлуну лепешки уже не казались такими вкусными, как в первый день. К тому же он не переменился, потому что жена бранилась и била его каждое утро. Дурак привык бродить целыми днями по Багдаду, а теперь чувствовал себя узником, прикованным к пышущей жаром печке. Да еще ему не давали выспаться и в постели поваляться.
И решил Гзайлун, что такая перемена ему не подходит и надо найти иной способ стать другим человеком.
Утром жена разбудила его как обычно.
– Быстро поднимайся, пора уже, ступай зарабатывай, принеси что-нибудь в дом, или я тебя отлуплю. И мы не будет жить как муж и жена, пока ты не переменишься.
– Ладно, – проворчал сквозь зубы Гзайлун. – Я превратился в узника, но это меня не устраивает, пойду, попытаю счастья в другом месте.
И дурак обошел весь Багдад, сам толком не зная, чего ищет.
Добрался он наконец до реки Диялы{136}, на берегу которой расположилось заведение Сейди-Хассана из Дамаска, самого известного багдадского трактирщика.
Во дворе под навесом стоял большой казан с горой риса и красиво нарезанными кусочками мяса. Соблазнительный запах этого благоухающего самыми дорогими приправами плова донесся до Гзайлуна.
Он заметил также шестерых на зависть миловидных и одетых как нельзя лучше юношей, которые сновали между столами, и ему показалось, что они не только веселы, но и полны сил. Гзайлун ничуть не удивился, что люди, у которых под боком такой великолепный плов[25], столь превосходно себя чувствуют, и заключил, что при такой жизни он тоже станет на них похож. Но надо было подойти к хозяину, дабы тот взял его к себе. Голод и желание перемениться добавили Гзайлуну красноречия.
– Не найдется ли здесь, – обратился он к Сейди-Хассану, – какого-нибудь дела для меня?
– Тут этого всегда хватает, – отвечал трактирщик, – подойди к моим ребятам, они тебя тут же пристроят.
И Гзайлун тотчас приступил к работе. Его накормили остатками самых разных кушаний, дурак наелся до отвала, и это окончательно убедило его, что он нашел тот единственный способ, который сделает его другим человеком.
Насытившись, он снова взялся за работу, которая оказалась вовсе не тяжелой: ему надо было накрывать столы, разносить тарелки с едой и убирать грязную посуду.
Вечером Гзайлун вернулся домой с огромным блюдом, на котором высилась пирамида из остатков кушаний. Пришел он поздно, Уатба уже забеспокоилась, а когда увидела мужа, нагруженного всяческой едой, но без привычных лепешек, решила, что он опять бродил по городу и украл блюдо со всем его содержимым.
– Где ты шлялся, бродяга? Где взял это блюдо, вор? – приветствовала жена мужа и добавила к словам несколько ударов палкой.
Гзайлун, как смог, объяснил жене, что ему надоело быть узником печки, но он хотел перемениться и потому пошел работать к Сейди-Хассану.
– Никто не дает столько за работу, а уж тебе особенно, – возразила Уатба. – Пошли, не хватало еще, чтобы нас посчитали ворами.
Она накинула покрывало и бегом потащила Гзайлуна вместе с блюдом к трактирщику.
