Текст книги "Продолжение «Тысячи и одной ночи»"
Автор книги: Жак Казот
сообщить о нарушении
Текущая страница: 54 (всего у книги 72 страниц)
Поздним вечером он запер данный ему залог в золотой сундук с тремя массивными замками, что стоял у изголовья его ложа.
Тем временем паломник и паломница собрались поужинать, о чем позаботился незаменимый Илаг Кадахе.
К столу позвали и мою будущую мать. Армянин вел себя с нею весьма почтительно и любезно. После, и я сам это слышал, она признавалась, что недоумевала, как столь достойный человек мог проникнуться любовью к такой старухе, как моя прабабка. Не иначе, как святость ее затмила ему глаза и помрачила рассудок. Когда ужин подошел к концу, хозяин поднялся и сказал:
«Добрая моя Хамене, чтобы продвинуться к нашей общей большой цели, мне прямо здесь надо сделать одно маленькое дельце, и пусть наша девочка останется и посмотрит. Обычно детей стремятся удалить и избавить от того, что выше их понимания. Что до меня, то я, насколько это возможно, поступаю как раз наоборот. Наша прекрасная Ятисса отличается благоразумием, и я скорее предпочел бы видеть ее болтливой, чем несведущей… Хамене, принеси жаровню, возьми щипцы, брось в огонь какие-нибудь благовония вместе с кусочком шнурка от твоих четок и произнеси при этом громко и уверенно: „Во имя того, кто делает всё для осуществления наших намерений, пусть мои четки вернутся ко мне, где бы они ни были“».
Пока моя прабабка произносила слова, смысл которых нам всем ясен, ее окутал дым от благовоний, а когда он рассеялся, четки уже висели у нее на груди.
Армянин показал ей пометы, сделанные царем.
«Видишь, – усмехнулся он, – все предосторожности обращаются нам на пользу. Теперь ты во всеоружии и готова защитить государя от врагов. Завтра утром явишься к его пробуждению. Не бойся нарушить сон Зинеба-иль-Мурата, ему всё равно не спалось. Тебе останется довершить начатое всего лишь несколькими словами, обращенными к царю. Вот они: „Четки, которые ты видишь у меня на груди, могли бы передушить всех твоих недругов. Мухаммад вложит их в руки ангелов-мстителей{348}. Однако это не главное, нужно, чтобы ты, сознавая справедливость всего содеянного, остался с высоко поднятой головой. Рука твоя обрушится на толпу обманщиков и разбойников: ты ведь хочешь царить с миром в Дамаске и передать престол своим наследникам?“ Царь конечно же скажет да. „А я всей душой хочу услужить тебе и обеспечить покой тебе и твоим потомкам. Согласись лишь дать в жены своему сыну мою внучку Ятиссу, самую прекрасную и благоразумную девушку во всем Дамаске… Пошли своего главного евнуха в мой дом, там он найдет почтенного старца, нашего родственника. Пусть евнух доставит на носилках мою внучку во дворец так, чтобы никто не увидел ее лица, и пусть наш родственник сопровождает ее. Позови сюда кади, и, если наши дети понравятся друг другу, дело будет сделано. Только при этом условии я помогу тебе: от меня потребуются огромные усилия, и я имею право на вознаграждение“. Ничего не забудь, Хамене, и прикажи, чтобы в твое отсутствие меня впускали в дом, если возникнет такая необходимость».
Старуха с точностью исполнила все указания армянина. Зинеб-иль-Мурат, увидев на Хамене те самые четки, которые он собственноручно накануне пометил и запер за тремя замками, не мог прийти в себя от изумления и только молча бросал недоуменные взгляды то на четки, то на свой сундук.
Всё это казалось выше человеческого понимания и избавило царя от сомнений: он решил довериться Дамасской святой, которая до той поры была у него не в чести, ибо только чудом он мог спастись от своих врагов и от тех, кто зарился на его корону.
Зинеб-иль-Мурат согласился принять помощь Хамене и заплатить назначенную цену. Евнух отправился за Ятиссой и со всеми положенными церемониями доставил ее во дворец. Царю хватило одного взгляда на нее, чтобы последние его сомнения отпали сами собой. Лицо моей будущей матери было спрятано под покрывалом, все увидели только великолепное жемчужное ожерелье у нее на груди. Но, когда Ятисса спустилась с носилок и ступила на дворцовую лестницу, один лишь стан ее царственный и походка создавали впечатление, что эта девушка только что сошла с одного трона, чтобы взойти на другой.
Кади исполнил свои обязанности, армянин получил в награду халат на меху{349}, и Ятисса стала женой единственного царского сына.
Обстоятельства не позволяли устроить торжества и празднества по случаю этой свадьбы, и, пока молодые знакомились друг с другом, а кади и прочие свидетели угощались за царским столом, паломник и моя прабабка отошли в сторонку.
«Итак, – сказал армянин, – судьба твоей дочери решена. Я займусь делами царя Дамаска, и вскоре ты поймешь, что я забочусь о вас так, как если бы вы были моей семьей. Остается подумать о нас с тобой. Неужели у нас не хватит ума позаботиться о нашем собственном будущем?.. Когда мы вернемся из Мекки, то будем уже совсем стариками, да к тому же бездетными. Поддержать нас будет некому, а потому сделай то, что я сейчас скажу. Когда царский сын и его жена лягут в постель, надень на их головы свои четки и скажи: „Мои дорогие дети, соединяю вас друг с другом и с нами именем того, кто сделал всё ради вашего счастья. Не откажите в милости, отдайте мне и тому, кому я принадлежу, своего первенца, сына, рожденного от вашего союза, а я останусь подле вас, дабы растить его и воспитывать“. Они согласятся, ты их поцелуешь и доложишь мне, что дело сделано, ибо только оно волнует меня, не считая, разумеется, паломничества».
У прабабки и в мыслях не было отказаться исполнить повеление того, кто полностью подчинил ее своей воле. Мои отец и мать, связанные роковыми четками, покорно обещали то, что потребовала их благодетельница.
Больше Мограбина в Дамаске ничто не держало, и он мог бесследно исчезнуть, однако скоро мы снова увидим его и опять в новом обличье.
Пока в Дамаске справляли довольно невеселую свадьбу, первый визирь плел в Багдаде козни, дабы погубить Зинеба-иль-Мурата, а тот, кто жаждал занять дамасский трон, собирался в дорогу. Его должны были сопровождать предъявитель фирмана{350} о смещении царя и половина стражи халифа.
Никто не выступил в защиту Зинеба-иль-Мурата – весь Багдад, от муфтиев до муэдзинов, от начальника полиции до самых нижних ее чинов, был настроен против него.
Только халиф, человек уравновешенный и беспристрастный, не поддался бушующим вокруг него страстям. Вся жизнь царя была сосредоточена на дворце с его мелкими интересами, и нужно было нечто из ряда вон выходящее, чтобы оторвать повелителя от повседневных забот и заставить действовать в полную силу.
В ту пору дочь халифа не то чтобы заболела, но слабела день ото дня и ничего не хотела есть.
«Доченька, – говорил ей отец, – надо бы покушать. Скажи, чего бы тебе хотелось».
«Хочу кармута{351}, – отвечала она, – и больше ничего».
Поставщики царского двора без конца требовали от рыбаков добыть кармута, и те забрасывали сети во все десять рек[95]. Несмотря на это, им никак не удавалось поймать рыбу, которую требовала дочь халифа, ибо в ту пору кармут еще не вернулся в реки на нерест.
День за днем поставщики возвращались во дворец с пустыми руками, но однажды они заметили на берегу высокого и статного человека с удочкой на плече, который смотрел на волны так пристально, будто хотел их пересчитать.
«Что ты тут делаешь? – спросили они. – Почему не забрасываешь удочку?»
«Сначала я должен узнать, какая рыба вам нужна, ибо каждая рыба требует своей наживки».
«Нам нужен кармут», – отвечали поставщики.
«Если в этой реке есть хотя бы один кармут, вы получите его. Но скажите, для кого предназначена эта рыба?»
«Для Зада-иль-Дариды, дочери халифа».
«Хорошо, тогда вот наживка, и я забрасываю удочку во имя Зада-иль-Дариды».
Ровно через две минуты вода забурлила, рыбак дернул удочку и вытащил на песок невиданного по красоте и величине кармута. Завидев такую необыкновенную рыбину, поставщики поразились и вскрикнули.
«Нет ничего удивительного в том, что она так хороша, – сказал рыболов. – Ибо если в эту пору в реке водится кармут, то это лентяй, который думает только о том, чтобы набить себе брюхо. Поймать его нелегко, но, коли поймаешь, он непременно будет толстым».
Поставщики захотели расплатиться.
«Нет, – отвечал высокий рыбак, – несите этого кармута во дворец и, если завтра царевна захочет еще одну рыбу, вы найдете меня на этом самом месте, и мы еще раз попытаем счастья. Повезет – заплатите сразу за всё».
Радуясь, что смогут доставить царевне удовольствие, довольные слуги халифа поспешили во дворец, забыв, что «из рук незнакомца нельзя ничего брать не заплатив». Эти слова часто повторяла моя прабабка – речи ее были гораздо мудрее поступков.
Что до рыбака, о котором я вам, царевичи, рассказал, то это тот же самый армянин или раввин Бен-Мозес, одним словом – Мограбин.
У него уже всё было готово, и потому он не задержался на берегу, а вошел во дворец почти сразу же после того, как отдал рыбу.
Теперь он был маленьким человечком с лицом скорее смешным, нежели приятным, и легкими, развязными, непринужденными повадками. Его поведение, речи и одежда выдавали одного из тех шустрых торговцев, что пристают к караванам, развлекают путников шутками и ловкостью рук, а также продают мази и лечат верблюдов и других вьючных животных.
Эти люди незаменимы в пути и в дальних караван-сараях, где порой природа помогает лучше, чем любые врачеватели.
Видавший виды торговец мазями миновал первую стражу дворца с помощью одной золотой монеты, прошел в конюшню и мигом поставил на ноги запаленного парадного жеребца, обрезал уши двум собакам, укоротил хвосты двум котам и вылечил попугая, страдавшего падучей болезнью.
Старый евнух попросил вырвать ему три сломанных зуба. Кудесник мгновенно удалил пеньки и показал их всем, кривляясь и пища:
«У кого их слишком много? Я уберу. У кого их слишком мало? Я вставлю».
И когда рыбу с дозволения халифа отдали наконец в руки повара, ловкий пройдоха, оказав по дороге множество мелких услуг, оставил позади уже стражников третьей линии.
Тут он столкнулся с юными прислужниками и сразу же присоединился к их забавам. Они бросали ему мячики, а он ловил их все до единого прямо в свой колпак. Когда колпак заполнился, мальчики подошли к забавнику будто бы для того, чтобы забрать у него свои мячики, а сами тихонько повесили ему на спину большую метелку из перьев.
Он только этого и ждал: приставил метелку ко лбу и, словно акробат, держал ее так, чтобы она не падала. Это не помешало ему вернуться к ловле мячей колпаком.
Взрывы хохота разнеслись по дворцу, как и слухи о многочисленных дарованиях торговца.
Вскоре черный евнух{352} схватил его за рукав, распахнул дверцу и провел в чистую и опрятную комнату. Затем туда вошла довольно молодая, хорошо сложенная и нарядно одетая рабыня.
«Не найдется ли у тебя, – спросила она, – готовых зубных мостиков?»
«Не найдется ли у меня? Что за вопрос? – шутливым тоном отвечал проныра. – В моей котомке в избытке имеется то, чего не хватает женщинам для красоты. Но, по-моему, у тебя, прелестница, всё на месте».
«О! У меня распухли щеки, и от воспаления я потеряла зубы, это ужасно, ведь я люблю посмеяться, а теперь стесняюсь даже рот открыть».
«Не волнуйся, я верну тебе и веселое настроение, и твою миловидность, смейся сколько пожелаешь, и пусть все завидуют твоим тридцати двум жемчужинам. Дай-ка я пощупаю пальцем твои десны. О, какое счастье, ни одного обломка, ни одного пенька! Какой приятный повод гордиться моим искусством! Присядь».
Торговец достал из шкатулки три-четыре зубных моста.
«Вот этот тебе подойдет. Я как в воду глядел, когда его мастерил. Почему-то мне виделся точь-в-точь такой славный ротик, как твой».
Кудесник ловко вставил мост на место, и тот пришелся как раз впору, словно был сделан точно по мерке. Казалось, зубы сразу пустили корни, настолько прочно они держались на деснах. Рабыня взяла зеркало, погляделась в него и пришла в восторг.
«Неужели, – спросила она, – я смогу есть?»
«А ты попробуй. Вот на столе фрукты и пирог…»
«О, я откусила, я жую, я ем! Восхитительно! Теперь я буду смеяться и тебя вспоминать добрым словом».
«Это весьма приятно, потому что далеко не всегда мысли обо мне вызывают смех».
«Я ничего не дам тебе за работу, поскольку хочу, чтобы ты обязательно пришел еще раз. Скажешь евнуху, что хочешь поговорить с Талиде. Я первая служанка дочери халифа, и я прикажу всем стражникам пропускать тебя. Сейчас мне пора идти, моя госпожа садится за стол, и я должна прислуживать ей».
Не денег хотел хитрец Мограбин, ему нужен был доступ во внутренние покои дворца. И он-таки добился своего – его позовут. Но этого ему было мало – он еще заставит ожидать свою персону.
Талиде поспешила к своей госпоже. Та уже сидела за столом, и ей подали блюдо с кармутом. Прислужницы рассказывали царевне о шутках и проделках смешного лекаря, который утром развлекал пажей. Талиде стояла прямо напротив хозяйки и, услышав про метелку на лбу, расхохоталась так, что ее новые блестящие зубы явились во всей красе.
«Как, Талиде? – изумилась царевна. – У тебя за одну ночь выросли новые зубы?»
«Нет, госпожа, это случилось не ночью, а днем».
«Подойди. О, какое чудо! Зубы как зубы, ну-ка, кусни меня за кончик пальца… В самом деле, как настоящие… Я не понимаю, объясни мне, откуда они у тебя?»
«Человек, над которым все потешались, госпожа, за одну минуту сделал мне этот подарок. И он держится не хуже метелки, что прикрепили ему на спину».
Любопытной царевне хотелось еще расспросить свою служанку, но в это мгновенье одна из косточек рыбы, которую Зада-иль-Дарида нашла превосходной и ела с большой жадностью, застряла у нее в горле. Бедная дочь халифа поперхнулась и, задыхаясь, вскочила из-за стола.
Как она ни старалась избавиться от кости, все ее усилия оказывались напрасны. Тогда ей попытались помочь теми нехитрыми способами, что обычно применяют в подобных случаях, но всё было бесполезно.
Врач-евнух, приставленный к царевне, употребил всю свою сноровку, а потом взялся за инструменты. Он причинил дочери халифа еще большие страдания, но не принес никакого облегчения. Наконец пришел сам государь со всеми своими докторами. Напрасно они старались – их искусство было бессильно. Отец уже боялся, что его дочь вот-вот погибнет. Он потерял голову от отчаяния, да и жена его, мать Зада-иль-Дариды, своими переживаниями приумножила его горе, в которое он погрузился при виде ужасного положения любимицы.
«Ах, госпожа! – обратилась Талиде к жене халифа. – Вот если бы зубник, который приходил нынче утром и обещал вернуться, был здесь, он помог бы моей дорогой хозяйке и развеял бы все ваши страхи».
«Что ты говоришь, Талиде? – возмутилась безутешная мать. – Как может этот человек знать больше царских врачевателей и лучших багдадских лекарей, которых позвали сюда? И каким таким инструментом он найдет и вытащит эту несчастную кость?»
«Рукой, госпожа, рукой! У него ручка до того крошечная, что поместится даже в курином яйце, а пальчики такие тонкие, что пролезут даже в игольное ушко, словно шелковая нить, и кожа на них столь нежная, что кажется, будто он не дотрагивается, а ласкает. О, это человек без костей!»
«Но где же он?» – в нетерпении воскликнула жена халифа.
«Он ушел часа четыре назад, – отвечала Талиде, – и должен еще прийти, ведь я обещала ему заплатить… О! Вдруг его не пускают во дворец, я пойду ему навстречу и проведу прямо сюда».
Рабыня не пошла, а побежала во весь дух и через мгновенье вернулась, ведя за руку кудесника, на которого она возлагала столько надежд.
Это был тот же самый шустрый и гибкий человечек, что и утром, но облик его стал более степенным, а лицо утратило всякую легкомысленность и говорило о том, что его хозяин способен не только на шутки.
«Это он? – спросил халиф у Талиде. – Тот самый, о ком ты говорила?»
«Да, и он спасет вашу дочь, ручаюсь головой».
«Пусть лучше головой ответит он сам», – возразил отец Зада-иль-Дариды.
«Государь, – серьезно отвечал лекарь, – моя голова мне дорога, хотя многим в твоем дворце она показалась головой шута. Позволь мне приблизиться к царевне и посмотреть, как глубоко проникла кость».
«Да, а после того как ты это поймешь, ты повторишь то же, что и остальные».
«О, повелитель правоверных! Я скажу то, что сочту нужным, я никому не подражаю».
С этими словами человечек приблизился к несчастной Зада-иль-Дариде, осмотрел ее и уже через мгновенье снова стоял рядом с халифом.
«Если я отдам свою голову в залог самому могущественному государю на земле и пообещаю, что через одну минуту его дочь будет вне опасности, смогу ли я надеяться на его благосклонное согласие поговорить со мною наедине, дабы я избавил от гибели голову, что дорога мне так же, как моя собственная?»
«Да, – вскричал халиф, – пусть даже это будет голова того, кто посмел поднять руку на меня самого!»
«Нет, – возразил лекарь, – я далек от того, чтобы пытаться спасти преступника. Но знай, повелитель, это еще не всё. Если через минуту царевна избавится от кости и обретет всю свою свежесть, веселость и здоровье, надо, чтобы человек, о котором я радею, снова обрел твою благосклонность, ибо он стал жертвой козней, и я смогу это доказать».
«Даже не представляю, о ком ты говоришь. Спаси мою дочь, обещаю исполнить всё, о чем ты просишь!»
ЧАРОДЕЙ,
или РАССКАЗ О МОГРАБИНЕ
Продолжение
– Как вы понимаете, мои дорогие друзья, – прервал свой рассказ дамасский царевич, – так называемому врачевателю Мограбину не составило никакого труда извлечь рыбью кость из горла, в которое он сам же ее и поместил. Да, сам, ибо под видом рыбака он сумел доставить кармута во дворец, и можно смело предположить, что ему по силам было вызвать несчастный случай и показать себя ловким да услужливым.
РАССКАЗ ДАМАССКОГО ЦАРЕВИЧА ШАХИД АД-ДИНА
Окончание
– Уже через мгновенье кость была в руках удивительного лекаря. Царевна ничего не почувствовала – можно было подумать, что застрявший в ее горле предмет сам поспешил выйти наружу.
Один стакан воды с тремя каплями эликсира довершил эту мгновенную операцию, корпия{353}, смоченная тем же снадобьем, убрала припухлость на веках, красноту глаз и бледность щек.
Зада-иль-Дарида казалась прекраснее, чем когда бы то ни было, и призналась, что очень голодна и хотела бы продолжить прерванный обед. Талиде торжествовала, ведь это она привела царевне целителя, и его успех был ее успехом. Халиф с женой пришли в восхищение, а посрамленные и смущенные врачеватели удалились. Ликование охватило весь дворец.
Только один человек оставался спокоен – спаситель Зада-иль-Дариды, вскруживший всем головы. Он подождал, пока государь поцелует дочь и поздравит ее с выздоровлением, и, как только понял, что не причинит никому неудобств, бросился к его ногам.
«О повелитель правоверных! – воскликнул он. – Ты обещал мне помиловать человека. Это не причинит никакого ущерба правосудию, если только ты соблаговолишь взглянуть на доказательства невиновности того, кто из-за козней недругов вызвал твой гнев. Вот копии писем, отправленных твоему первому визирю: он хотел освободить престол Дамаска, дабы посадить на него своего зятя. На самом деле, мой господин, царь Дамаска покарал недобросовестных управителей, что делили между собой всю прибыль от учреждений, основанных правоверными мусульманами для облегчения участи бедных и украшения мечетей. Зинеб-иль-Мурат забрал все записи и книги, содержавшие свидетельства злоупотреблений, ведь он хотел сместить и покарать виновных. Именно в этот момент его и оклеветали. Вы найдете имена наветчиков в документах, подписанных этими злостными расхитителями, я кладу к ногам твоим подлинники. Справедливости! О величайший государь! Справедливости моему господину, царю Дамаска! Самый последний его раб, которому посчастливилось услужить тебе и твоей дочери, не ждет никакой другой награды!»
Халиф недоумевал. Ему говорили о шуте, а этот шут сумел связать его словом. Повелитель правоверных прочил зятю своего визиря корону Дамаска, и тот, кто сейчас носит ее, мог расстаться с нею только вместе со своей головою.
Теперь халиф чувствовал, что слишком легко поддался на чужие уловки, и в его руках были документы, которые могли это подтвердить. Он раскрыл их и просмотрел.
Глазам государя предстали возмутительные мошенничества, о которых ему никто не докладывал. Халиф направился в свои покои, а тому, кто только что спас его дочь, велел следовать за ним.
Оставшись с лекарем наедине, правитель спросил его имя.
«Повелитель, меня зовут Бекамар, – отвечал тот с учтивым поклоном. – Я слуга и врач Зинеба-иль-Мурата».
«Почему он прислал ко мне именно тебя? Отчего доверил столь важные свидетельства своему лекарю?»
«Мой господин меня никуда не посылал и ничего мне не давал, государь. Я был лекарем его казначея, жида по имени Самуил. Когда народ начал волноваться, Самуил понял, что его головой пожертвуют ради общего успокоения. Он вызвал меня и сказал: „У царя есть списки со всех этих документов. Спрячь подлинники, когда-нибудь они могут пригодиться“. Когда я узнал, что недруги моего господина оклеветали его в твоих глазах, я еще верил, что ты, в справедливости своей, догадаешься, кто прав, кто виноват. Однако гордо поднятые головы врагов Зинеба-иль-Мурата дали мне понять, что царь в опасности, а у злоумышленников есть еще надежда на победу… И я приехал в Багдад. Я играл роль шута, потому что это распахивало передо мной все двери и позволяло выяснить, что к чему. Мне повезло, я смог оказать тебе услугу, и, если мой любезный господин Зинеб-иль-Мурат снова обретет твою милость, я буду вознагражден сверх всяких моих чаяний».
«Бекамар, – сказал халиф, – твой государь должен быть счастлив, что у него нашелся столь предприимчивый и преданный человек, как ты. Если бы ты не был так привязан к нему, я предложил бы тебе высокое место при моем дворе. Не бойся, что я приму решение поспешно, исходя из жалобы, поступившей на мое имя из Дамаска. Я внимательно изучу всё дело, чтобы очистить свой диван от продажности и предательства, и сообщу царю Дамаска обо всем, что ты сделал ради него. Говори, что приказать моему казначею?»
«Подари мне самое маленькое из твоих колец, – ответил Бекамар. – Любая другая награда не даст мне полного удовлетворения от того, что я смог оказать тебе услугу».
Халиф снял великолепный перстень со своего мизинца.
«О, повелитель правоверных! – воскликнул Бекамар с глубоким поклоном. – Мне подошло бы и самое скромное колечко, однако этот щедрый дар подсказал мне, каким образом я должен его использовать».
Талиде ждала посланца Дамаска за дверью. Она хотела поблагодарить его, отпраздновать вместе с ним успех и поближе познакомиться.
«Любезная госпожа! – сказал ей Бекамар тоном, который вовсе не походил на тон простого зубодера. – Халиф соблаговолил дать мне всё, о чем я просил, и сделал мне подарок, чтобы я вручил его тому, кто на самом деле спас царевне жизнь, то есть тебе. Возьми это кольцо, оно – твое».
И пока Талиде рассматривала великолепный адамант, благодетель исчез, чтобы из укромного уголка наблюдать за развитием событий.
Первому визирю, уличенному в измене, отрубили голову. Главный придворный распорядитель направился в Дамаск с посланиями халифа, самыми благоприятными для Зинеба-иль-Мурата, и приказом казнить заговорщиков, которые его чуть не погубили.
В особом письме воздавались хвалы дарованиям и рвению лекаря Бекамара. Царь Дамаска долго ломал себе голову, кто же этот человек, кого без устали славословят посланец Багдада и его сопровождающие и кому передать откровенно ласковое письмо от Талиде.
Мои отец, мать и прабабка тоже обсуждали между собой последние события. Хамене еще не знала, что представляет собой ее паломник, и не подозревала, как много у него разных личин. Она могла бы помешать мнимому армянину в его замыслах, если бы знала, на что тот способен.
Однако, повинуясь наитию, Хамене говорила: «Этот самый Бекамар, про которого спрашивает царь, мой паломник, я и вы, дети мои, – все мы звенья одной цепи. Зинеб-иль-Мурат заслужил благорасположение халифа? Надо думать, для такого поворота понадобилась чья-то помощь, и наш царь понимает, что с него за нее ничего не требуют, потому как, поженив вас, он исполнил свое обещание. Бекамар даже от вознаграждения отказался. Вот что самое главное».
Избавившись от врагов, царь Дамаска уверился, что своим счастьем обязан молитвам моей прабабки. Он выделил ей комнаты во дворце по соседству с покоями ее внучки и позволил сопровождать любые похоронные процессии, а также молиться на кладбищах.
Хамене с удвоенным рвением взялась за старое: принимала подношения так, будто у нее самой было шаром покати, и все, что получала, раздавала бедным. На улицах вокруг Дамасской святой всегда собиралась толпа, слава, а также надежда на скорое путешествие в Мекку делали ее счастливейшей из женщин, и каждый вечер она прохаживалась у хана, высматривая своего паломника.
Моя мать понесла и счастливо разродилась. Я появился на свет под зловредной звездой, ибо был обещан нашему общему врагу. Хамене без устали качала мою колыбель и бормотала свои молитвы. Она усердствовала больше, чем моя кормилица.
Бабуля направляла меня с первых моих шагов и, как только я немного подрос, начала развлекать меня, знакомить с игрушками и рассказывать сказки. В общем, она завладела мной так, что мы сделались неразлучны.
Семья наша росла год от года, родители посвящали себя заботам о моих братьях и сестрах, и только я оставался на попечении прабабки. Она сама научила меня читать и писать, ибо в совершенстве владела искусством письма благодаря тому, что любила переписывать суры Корана на кусочки веленя. В ту пору Хамене уже считала себя вдовой.
«Увы! – говорила она. – Мой бедный, бедный паломник! Он был стар и совсем не щадил себя! Ты, дитя мое, потерял доброго деда. По моему разумению, он многому научил бы тебя, ибо сам многое умел».
«Но, бабуля, – недоумевал я, – волшебники из сказок, которые ты мне рассказываешь, тоже умеют делать похожие вещи. Значит, он был волшебник?»
«Колдуны не любят женщин, как порядочные люди, и так, как любил меня этот дорогой мне человек. О, дитя мое, он относился ко мне с таким почтением, что ни разу даже пальцем не коснулся. Кроме того, те, о ком ты говоришь, не совершают паломничества в Мекку. Ибо они знают, что Коран проклинает колдунов».
Когда я подрос, Хамене стала брать меня на похороны. Если я не поспевал за нею, она передавала меня на руки кормилице и велела той стоять под охраной двух крепких рабов в таком месте, откуда я мог бы видеть, как она изображает горе. Потом она подводила меня к могилам и заставляла повторять за ней «Иль-Фатиху» и «Иль-Калимат».
Я от рождения был ленив и почти не вникал во все тонкости того, что делает моя прабабка. Зато, когда мы возвращались домой, она рассказывала мне чудесные сказки, и это единственные познания, которые она смогла вложить в мою голову.
По-настоящему доброй Хамене была лишь с моей матерью и со мной. Нам она прощала всё, зато к слугам была безжалостна. И поскольку я часто слышал, как люди называют ее святой, то получил весьма своеобычное представление о святости.
Так прошло мое детство, и наступил год, в конце которого мне предстояло узнать часть правды о моей участи, а моим отцу и матери – понести наказание, неизвестно от кого и как, за то, что они, никем не принуждаемые, столь бездумно отдали меня в чужие руки.
Мне пошел пятнадцатый год. При дворе моего деда на меня смотрели как на одного из тех царевичей, что идут в дервиши: никто меня не любил, единственным моим другом оставалась моя верная бабуля. И вот однажды мы вдвоем посетили гробницу, а когда вышли из нее, перед нами предстало нечто ужасающее. То был армянский торговец, о котором я знал только из рассказов Хамене, но вид его и выражение лица показались мне настолько же зловещими, насколько белой была его борода.
Моя прабабка чуть не лишилась чувств.
«Призрак! Мертвец!» – ахнула она.
«Нет, я не мертвец, – возразил мнимый армянин, грубо схватив ее за руку. – Умолкни, или я отправлю тебя на тот свет».
«Откуда ты взялся, несчастный, где ты пропадал пятнадцать лет? Как ты мог обмануть такую порядочную женщину, как я?»
«Замолчи, безумная святоша, или твой язык навеки прикипит к нёбу. Некогда мне время терять. Я пришел за моим сыном».
«За твоим сыном?! Когда это ты женился на мне, чтобы у меня был от тебя ребенок? Пойдем к кади, тогда и получишь сына».
«Чтобы я женился на тебе, старая дуреха?! Дряхлый скелет, памятник древности, позорище, вылепленное из допотопной грязи! Немедля отдай мне мальчика!»
«Только вместе с моей жизнью, злодей! И тебя распнут прямо здесь за двойное убийство!» – бесстрашно отвечала Хамене, крепко прижимая меня к своей тощей груди.
Ужас сковал меня. Вдруг глаза армянина загорелись огнем, а борода задымилась. Он ударил мою прабабку по щеке, и мы, не разжимая объятий, грохнулись о землю.
На одно мгновенье моим глазам предстала такая картина: Хамене превратилась в ивовую корзину, такую длинную, что я помещался в ней, вытянувшись во весь рост. Ее руки превратились в прутья, которые не давали мне ни шелохнуться, ни вывалиться наружу, а четки, разделенные на две части, стали ручками.
Наш палач пнул корзину с силой, способной обрушить гору. Мы взлетели под облака и понеслись по воздуху, пока не опустились в роковой источник.
Я упал с огромной высоты и ударился так, что на мне живого места не осталось. Однако я еще не потерял сознания и успел увидеть, что моя прабабка повисла на верхушке дерева и стая воронов уже терзает ее окровавленное тело. Я лишился чувств. Думаю, мои дорогие товарищи по несчастью, я ничего не добавлю к вашим страшным рассказам, если поведаю об истязаниях, которым подвергло меня это чудовище. Злодей привел меня в этот дворец и три месяца удерживал на грани жизни и смерти. Я страдал от немыслимой боли, что причиняли мне бесчисленные переломы. Я всё слышал, но не мог ни говорить, ни подать какой-нибудь осмысленный знак. Мограбин пользовался этим, стремясь внушить мне, что он и есть мой настоящий отец и лишь отнял меня у опасных людей, которые навязали мне ужасное воспитание и напичкали ложными предрассудками. Коротко говоря, ему пришлось разъять меня на части, чтобы слепить заново.
Речь его была бессвязной, как будто он разговаривал сам с собою, и то и дело слова его перемежались горестными стонами, словно он жалел меня. Злодей находился при мне денно и нощно, делал мне перевязки и ухаживал за мной, точно самая нежная мать. Но ему не удалось меня одурачить: в память мою врезалось то, что он сделал с моей прабабкой, и я не сомневался, что передо мною изверг.
