Текст книги "Продолжение «Тысячи и одной ночи»"

Автор книги: Жак Казот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 52 (всего у книги 72 страниц)

Биллах-Дадиль покраснела и потупилась.

«А моя мать, мои служанки?»

«Всех их я заранее погружу в сладкий сон. Неужели я позволю себе хоть как-то нарушить твой покой? Ведь я люблю тебя больше всего на свете… Этим вечером впусти меня в дом, в каком бы обличье я ни пришла, а потом жди того, чье появление доставит тебе истинную радость, и помни: тебе служит та, кто всегда своего добивается».

ЧАРОДЕЙ,

или РАССКАЗ О МОГРАБИНЕ

Продолжение

Тут тартарский царевич Бади ад-Дин прервал свой рассказ.

– Друзья мои, – обратился он к царевичам, – я слышал ваши истории и теперь не сомневаюсь, что вы уже догадались, кто под видом торговки проник в дом Шамахды… Конечно, это он, превратившись в джинна-великана, так легко открыл свою сокровищницу простому дровосеку, и он же проник в его дом под видом мосулской торговки. Разумеется, то был не кто иной, как ненавистный Мограбин, готовый надеть любую маску, если она послужит его козням и целям.

РАССКАЗ ТАРТАРСКОГО ЦАРЕВИЧА БАДИ АД-ДИНА

Продолжение

– Мограбин продолжал исполнять свою роль в доме Шамахды, но и о дворце он не забывал. Под видом всё той же торговки из Мосула чародей втерся в доверие ко всем царским женам, служанкам и стражникам, стал лучшим другом кормилицы и няньки царевича и всем без устали расписывал китайскую царевну, выставляя ее в самом потешном свете. Колдун добился того, что уже весь дворец с отвращением думал о возможной женитьбе Шадзарихдина на столь нелепом создании.

«Послушайте, – говорило это чудовище, – я ее хорошо знаю, ведь это она покупала у меня белую помаду, дабы замазать свой красный нос. Сейчас я вам ее покажу, смотрите. Сначала нанесу одно из моих снадобий на веки, чтобы они опухли и слиплись. Придется мне потрудиться, коли я захочу хоть что-нибудь увидеть сквозь оставшиеся между веками щелочки».

Подготовившись таким образом, торговка спрятала руки в широкие рукава, вытянула шею, склонила голову, встала на цыпочки и, нелепо вывернув ноги, засеменила взад-вперед по комнате.

Женщины хохотали до слез. Молодой султан, проходивший мимо, заглянул в дверь и спросил, что их так развеселило.

«Посмотри на свою суженую, очаровательную китаянку!» – весело затараторили служанки.

Шадзарихдину так понравилась шутка, что он не удержался и засмеялся вместе со всеми. Так называемую торговку из Мосула он уже знал.

«Что за комедию ты здесь устроила? – спросил царевич, отведя ее в сторонку. – Ты в самом деле видела дочь императора?»

«Видела, видела своими глазами, – отвечало лживое создание. – Уверяю тебя, царевич, она не для тебя. Ты строен, словно нильский тростник, и сложен восхитительно, ты свеж, будто роза, и ярок, как бабочка. Какое счастье, коли твои дети будут похожи на тебя! А этот китаец предлагает смешать твою благородную кровь с кровью полумакаки! Тебе, мой прекрасный господин, незачем жениться на царской дочери… Когда опускается полог балдахина над брачным ложем, кто вспоминает о скипетрах и коронах? И к тому же, разве императорская дочка станет покорной женой?.. Ах, послушай меня, выбери самую красивую девушку своей страны, и она почтет за великую честь быть твоею женой. Я знаю одну красавицу: лика ее еще не касался ни один солнечный луч, но само солнце возгордится, глядя на вас обоих. Голубка, и та не так чиста и невинна, как эта девушка, и при этом она и красотою взяла, и умом, а в глазах у нее такой огонь, что сразу видно, душа у нее горячая и сильная. В общем, мой дорогой царевич, чем больше я узнаю вас обоих, тем лучше понимаю, что вы самой судьбою созданы друг для друга… Я повидала мир, и, можешь мне поверить, только прекрасная Биллах-Дадиль, дочь одного из уважаемых жителей Самарканда, достойна обратить на себя взгляд великого султана Шадзарихдина».

Торговка, надо признать, не преувеличивала достоинства моей будущей матери. Проникновенный голос, ласковые взгляды и прикосновения старухи не просто взволновали царевича, а вселили в его сердце самое жгучее желание поглядеть на чудо красоты, которое ему описали.

Он попросил разносчицу из Мосула по возможности оказать ему услугу и позволить увидеть Биллах-Дадиль. Женщина притворилась, будто это очень трудно, но обещала постараться и приложить все усилия, а потом сообщить, как всё устроится.

Именно после этого разговора торговка заронила надежду в сердце больной дочери Шамахды. И, как только та согласилась принять царевича, если старухе удастся его привести, оставалось только придумать, под каким видом влюбленный юноша проникнет в дом.

На следующий день торговка пришла во дворец, поболтала, как обычно, с кормилицей и нянькой молодого султана, а потом улучила момент и обратилась к Шадзарихдину, который только этого и ждал.

«Дело сделано, – зашептала старуха. – И оно стоило мне лишь маленькой лжи и жертвы.

В доме Биллах-Дадиль меня полюбили так, как нигде во всем городе. Я сказала, что жду в гости свою дочь, которая живет в двух днях езды отсюда, у одной из моих сестер. Всем не терпится ее увидеть. Красавица, о которой я тебе рассказывала, выздоровела, и ее семья очень рада, что моя дочь будет навещать их по вечерам и развлекать их ненаглядное сокровище… В этой корзине ты найдешь женское платье, которое тебе очень пойдет. Будь готов, нынче вечером я выведу тебя из дворца через потайную дверь. Коли я ошиблась и та, что мне дороже родной дочери, не понравится тебе, во что я не верю, я просто уведу тебя обратно, и ты, не признавшись в том, кто ты есть на самом деле, забудешь об этом доме».

Сказано – сделано: свидание состоялось, и Шадзарихдин воспламенился такой же страстью, какую сам сумел внушить Биллах-Дадиль.

Вскоре у него уже не осталось сил прятаться под видом дочери торговки, и его более чем ловкая наперсница помогла ему открыться и сделала так, что сын султана и дочь дровосека поклялись друг другу в безграничной нежности и нерушимой верности.

Царевич узнал, что юная красавица чуть не умерла от любви к нему, и это еще больше разожгло его страсть. Одним словом, влюбленные не расставались бы друг с другом, если бы ловкая старуха не следила за тем, чтобы они соблюдали приличия.

Тартарский царь очень любил своего сына, и потому Шадзарихдин, не колеблясь, открыл ему свои чувства, прежде чем китайский посол успел сделать свои предложения.

«Государь, – сказал он отцу, – ты только дважды принимал посланника китайского императора и еще не знаешь, зачем он на самом деле сюда прибыл. Однако его провожатые, менее сдержанные, чем их господин, разгласили причину его приезда. Он предложит тебе то, что создаст определенные трудности, ведь посол рассчитывает выдать за меня дочь своего господина и тем самым добиться выгод для своей страны. Эти люди с их мелкими душонками имеют ложное представление о том, что такое величие. Они полагают, что мужчина должен стремиться к такому союзу с женщиной, который окажет ему честь, и что тартары будут уважать меня больше, если моим тестем будет иноземный царь… Давай, отец, будем жить в мире с этим алчным, мелочным и слабым народом, но при этом не допустим, чтобы их низкая кровь смешалась с благородной кровью, текущей в наших жилах, – этим мы лишь испортили бы наш род. Я, и только я, должен заслужить уважение моих подданных, и потому мне следует самому найти себе достойную жену».

Царю понравились рассуждения сына.

«Мой дорогой Шадзарихдин, – сказал он, – ты мыслишь как настоящий тартарин, и я не стану мешать тебе и навязывать свой выбор даже ради интересов государства. Тебе уже пора остепениться, и я хотел бы знать, кто та красавица тартарская, что способна составить твое счастье».

«Я готов показать ее тебе, – отвечал молодой султан, – и твердо верю, что ты одобришь мой выбор».

Царь выразил нетерпение, Шадзарихдин показал ему Биллах-Дадиль, и государь, очарованный красотой и рассудительностью девушки, объявил во всеуслышание, что скоро его сын женится на дочери Шамахды.

Китайский посол понял, что переговоры не имеют смысла, поскольку он предлагал слишком малую цену за выгодные условия, которых добивался, и уехал восвояси, дабы не столкнуться с унизительным отказом.

ЧАРОДЕЙ,

или РАССКАЗ О МОГРАБИНЕ

Продолжение

– Итак, мои дорогие царевичи, – сказал Бади ад-Дин, – я поведал вам в подробностях обо всем, что предшествовало свадьбе моих отца и матери, ибо, как вы уже догадались, я – сын Шадзарихдина и Биллах-Дадиль. Не стану описывать свадебные торжества, лучше расскажу о том, что было дальше. Казалось бы, можно предположить, что внезапная страсть, охватившая сердца моих родителей, была следствием колдовских чар, и не кто иной, как Мограбин, пробудил ее в их сердцах, но на самом деле любовь, которую они питали друг к другу, была искренней и неподдельной… Соединившись, султан и Биллах-Дадиль почувствовали себя счастливейшими из смертных, но вместе с тем они, несомненно, были игрушками в руках Мограбина, который стремился заполучить очередную жертву. И этой жертвой стал я с того самого дня, как увидел свет. Роковое влияние мага лишило меня родительской ласки, я так и не смог познать ее в лоне семьи. О, я знаю, вы ненавидите этого изверга всей душою, но послушайте, во что он своими подлыми кознями превратил мое детство, и получите еще одну причину для отвращения.

РАССКАЗ ТАРТАРСКОГО ЦАРЕВИЧА БАДИ АД-ДИНА

Окончание

– Чтобы без утайки нарисовать картину, которая до сих пор возмущает меня до глубины души, мне, хочешь – не хочешь, придется раскрыть сокровенную тайну тех, кто подарил мне жизнь.

Напрасно молодая кровь бурлила в жилах моего отца, тщетно любовь превратила его сердце в пылающий костер, колдовские чары одолели его юность и страсть: они лишили Шадзарихдина всякой силы, едва он взошел на брачное ложе.

Без всякого сомнения, на другой день коварная торговка из Мосула уже с утра готовилась насладиться своей победой над природой и любовью. Она увидела ее в глазах двух влюбленных, но сдержалась, ожидая откровений, и ей пришлось потерпеть несколько дней, пока отец не впал в отчаяние.

«О, Астарот! – вскричала его коварная наперсница, сжав ладони и воздев их к небу. – Во всем виноваты проклятые китайцы! Это их рук дело, я точно знаю, они и не на такое способны со своим великим драконом… Не случайно этот уродливый, извращенный народ заслужил проклятье, рядом с другими людьми китайцы всё равно, что грибы рядом с дыней. Вот почему они так быстро убрались из дворца! Что ж, или Астарот не бог, или твое несчастье обрушится на их головы… Царевич, я могла бы помочь тебе настичь их, но ты один не сможешь отомстить послу, окруженному четырьмя тысячами воинов. Оставим на время мысли о возмездии, займемся насущными делами. Когда твоя жена погибала от любви к тебе, я принесла подношения Астароту, и он вернул ей здоровье. Этой же ночью я пойду в его храм и останусь там до утра, жрецы давно знают меня, моя набожность и рвение их не удивят. Я захвачу лучшие благовония, зажгу их и положу под голову подушку с семенами белого мака. Не волнуйся, царевич, знания и опыт торговки из Мосула тебя не подведут».

Отец мой рассказал обо всем жене, и оба они с надеждой и нетерпением ждали возвращения старухи.

Утром она явилась к Шадзарихдину с довольным видом.

«Радуйся, сын мой, – сказала она, – я не пожалела курений, и они сослужили мне добрую службу. В жизни не видела такого приятного сна, ибо мне привиделся великий дракон с дымящимися крыльями и хвостом… Всё, что я тебе скажу, останется между нами, исключение можно сделать лишь для твоего, Шадзарихдин, отца. Есть вещи, которые народу знать не положено… Мне явился не сам Астарот, а великий Мограбин, его наместник на земле. Ах! Какое благородство, какое величие! Вы когда-нибудь увидите его, но, уверяю вас, на земле нет второго такого, как он. С ног до головы он был одет в тончайшие белоснежные одежды из веленя^{332}, складки их шуршали, и от этого звука я обернулась в его сторону. Мограбин назвался, а потом сказал: „Астарот принял твои курения. Тартарский царевич избавится от пагубного воздействия великого дракона, он отомстит своим недругам, обретет многочисленное потомство и проживет во здравии много лет. Однако всесильное божество, к которому ты взываешь, требует не только благовоний… Оно требует сердца, которое будет предано ему и только ему, и залога того, что оно это сердце получит. Пусть тартарские царевич и царевна посвятят Астароту первенца мужского пола, что родится от их объятий, а в залог ты принесешь мне клятву, скрепленную их кровью…“ В тот же миг он оторвал кусок своей веленевой мантии и протянул мне. Вот он. Пойдем в покои твоей жены, расскажи ей о чести, которую оказал тебе Астарот, объясни, какие преимущества ждут вашего первенца, если он станет приемным сыном столь могущественного бога».

Можно понять и простить моего отца, заколдованного столь обидным для него образом, за то, что он страстно желал избавиться от своего ужасного недуга.

Матери тоже не терпелось освободить его от унизительных чар. И оба они, как и я с самого детства, верили в божество по имени Астарот.

Их наперсница продиктовала клятву, взяла у каждого по капле крови, смешала их со своей и велела родителям этой смесью подписать обязательство, которое отдавало меня в руки злейшего врага, ибо теперь вы, очевидно, понимаете, кто скрывается под именем Астарота, чьим преданным слугой является Мограбин.

Через девять месяцев после подписания рокового договора я появился на свет, и мои родители, веря, что я не принадлежу им, отослали меня в храм нашего так называемого спасителя Астарота.

Верховный жрец устроил мне торжественную встречу, совершил обряды и завернул меня в белое льняное полотно, расшитое пурпуром, дабы все видели, что я – не только священное, но и царское дитя. Кормилица растила меня при храме и время от времени приносила во дворец. Родители осыпали меня ласками, но недолго – очень скоро жрец-провожатый забирал у них меня и уносил обратно в храм.

Как только я начал ходить, меня приставили к алтарю. Я присутствовал на всех жертвоприношениях и с первого же мгновенья проникся неодолимым отвращением к своим обязанностям.

Тем временем казалось, что брак моих родителей сделал их более чем счастливыми, у них родилось множество детей, в том числе трое здоровых сыновей. Таким образом, хотя мое посвящение удалило меня от престола, отец мог не бояться остаться без наследника.

Что до меня, то я тяготился своим насильственным призванием – душою я был далек от Астарота и служения ему, и если я что-то знал, то не благодаря усилиям, а потому что мне всё давалось легко по причине врожденной одаренности. Я пользовался малейшей возможностью, чтобы ускользнуть от наставников, брал лук и стрелы, садился на первую попавшуюся лошадь и уносился подальше от города.

Так, за занятиями, от которых я то и дело отлынивал, прошло пятнадцать лет.

И вот однажды, когда я, одетый в белые льняные одежды, с венком из роз на голове, подавал кадило с ладаном великому жрецу, пришел слуга и сообщил, что мои отец и мать просят меня во дворец.

Я бросил кадило и, не переодевшись, полетел туда, где меня ждали.

В покоях матери находился старец с белой бородой и в той самой веленевой мантии, о которой я столько раз слышал, когда родители объясняли, почему они отдали меня в храм.

При моем появлении незнакомец поднялся, и я увидел, что он на полголовы выше моего отца.

Невозможно описать словами тот благородный и горделивый облик, в котором впервые предстал предо мною Мограбин.

Отец мой был невозмутим и серьезен, а на глазах матери блестели слезы.

«Сын мой, – сказал Шадзарихдин, – наместник божества, которому ты служишь, пришел за тобою, чтобы отвести туда, где ты пройдешь обряд посвящения».

«Господин мой, – промолвил Мограбин, вручая отцу велень с клятвой, – ты сдержал свое слово, и я возвращаю тебе твой залог. Если я буду чем-то недоволен, тебя я винить не стану. Знай, отрок, – маг обернулся ко мне, – тебе предстоят серьезные занятия, и на снисхождение не надейся».

«Знай, отрок… тебе предстоят серьезные занятия, и на снисхождение не надейся».

С этими словами он взял меня за руку и не выпускал ее ни на мгновение, пока родители обнимали меня на прощание. Потом Мограбин направился к выходу, уводя меня с собою.

У дворца нас ждал верблюд. Меня усадили на самое удобное место. Огромный негр шел впереди, держась за уздечку.

Как только мы покинули город и оказались в безлюдном месте, мой хозяин велел своему рабу:

«Стой, Илаг Кадахе, пора нам расстаться с этой медлительной скотиной».

Он ловко спрыгнул на землю, а негр протянул руки, чтобы помочь мне спуститься вниз. Не успел он поставить меня на ноги, как Мограбин приказал:

«Одень его, как подобает для путешествия».

Тогда негр обеими руками пробежался по моему телу, а затем прижал их к моему лбу и грубо надавил. Во мне тут же произошла перемена, которую трудно описать. Сначала у меня так сильно закружилась голова, что я потерял равновесие и упал на бок.

Каково же было мое удивление, когда мне показалось, что я уже не человек, а маленькая деревяшка, выточенная в форме конуса на золотом гвозде!

Я говорю «показалось», поскольку благодаря книгам, которые я здесь изучил, знаю теперь, на что способно колдовство, и понимаю, что я не видел, чем был, и не был тем, что видел. То был как бы сон во сне, но, как вы поймете из дальнейшего рассказа, многое в нем происходило на самом деле: я всё видел, слышал и чувствовал.

«Давай, Илаг Кадахе, – велел Мограбин, который уже сбросил с себя обличье почтенного старца и предстал в самом безобразном своем виде. – Возьми плеть и дай мне вторую, разбудим сей волчок. Это позабавит нас в пути».

В тот же миг на меня обрушился град ударов. Они доказали мне, что я вовсе не деревянный.

Кожаные ремешки с силой подкидывали меня в воздух и перебрасывали на сотню шагов, но игроки тут же настигали меня. Их веселье возрастало вместе с жестокостью.

«О, какой отличный удар, Илаг Кадахе! Как прекрасен наш волчок! Я всегда знал, что среди служителей Астарота полно игрушек, но эта выше всяких похвал».

Я потерял сознание и больше ничего не слышал. Очнулся я в источнике. Вода омывала мои раны, ибо каждый удар, нанесенный волчку, оставил кровавый след на моем теле.

Эта дикая забава не идет ни в какое сравнение с тем, что я пережил в следующий год, ибо мне, как и вам, предстояло мучиться еще целых двенадцать месяцев.

Тем временем я пришел в себя настолько, что начал понимать их разговор, но был еще слишком слаб, чтобы они это заметили.

«Илаг Кадахе, – говорил мой коварный хозяин, – мы исполнили приказания, коих не могли ослушаться: мы наказали этого юного служку храма Астарота, который не отличался ни прилежанием, ни рвением, ни набожностью, ни устремлениями. О, я – несчастный отец! Дорого же я заплачу за свою покорность, ибо потеряю мое дорогое дитя, моего единственного сына! – Он всхлипнул, а после продолжил: – Илаг Кадахе, кому как не тебе знать, что ты унес Шадзарихдина, дабы я занял его место на брачном ложе, ибо только так можно было снять заклятие великого дракона. Я так долго любил этого мальчика… Я думал, что обрету свободу и дам ему настоящее образование, ибо мой сын должен быть безупречен, но воля Неба требует от меня совсем другого. Исполнив ее, я до конца жизни обреку себя на страдания».

Пока злодей лил слезы, способные растопить камень, меня уложили на кучу мха, и оба мучителя прижали пальцы к моим губам.

«Он еще дышит». – Они прощупали мой пульс и нашли его слишком слабым.

«Если ты не пожалеешь одной капли своего эликсира…» – промолвил негр.

«Нет, он слишком крепок для такого мальчика, – отвечал мой так называемый отец. – Дома у меня есть другой, помягче… А впрочем, что значит одна капля? Давай попробуем».

О, эти изверги прекрасно знали, к сколь сильному средству они прибегают! Они приподняли мне голову, влили в рот одну каплю эликсира, и вместе с силами ко мне вернулось ощущение боли от полученных ран. Негодяи могли избавить меня от нее, но им хотелось, чтобы я мучился. И я криком кричал от невыносимых страданий.

«Ах, ему больно, я спасу его! – радостно воскликнул Мограбин. – Я заберу его в свой дом. Смерть не проникнет сквозь его стены! Уходи, Илаг Кадахе, ты мне больше не нужен, ступай, доложи о моей верности и послушании».

Вам известно, что случилось со мною потом. Вы знаете также, какую выгоду Мограбину неизменно удается извлекать из придуманной им басни после того, как его жертвы доверчиво убеждаются в ее правдивости. Он легко заставил меня поверить в то, что мой отец – не отец мне, поскольку Шадзарихдин всегда относился ко мне хотя и ласково, но сдержанно.

Мограбин заставлял меня учиться, но занятия, никак не подходившие моему нраву, меня не увлекали. Мне не к чему было приложить свои силы, и, будучи по характеру независимым, я небрежно исполнял приказания хозяина, а порой и вовсе не слушался его.

Тогда я становился жертвой его жестокости, о которой вы все имеете ясное представление. Однажды от его удара мои губы распухли на целую неделю. Я получил пощечину за то, что в его якобы отсутствие не занимался заданными уроками, а читал свод заклинаний. Он спрятал его, но при этом нарочно сделал так, чтобы я заметил, куда он его положил. Колдун появился неожиданно, вырвал книгу из моих рук и со всей силы ударил меня.

Через шесть дней Мограбин опять стал обращаться со мною ласково и вроде бы с доверием. Он взял меня на охоту, мы преследовали лань, и у каждого из нас было копье. Я так освоился с этим оружием, что мне и раньше, при храме, дозволяли пользоваться им.

Мой враг шел впереди меня и вдруг наступил на ствол поваленного колючего дерева, спрятавшегося в траве. Огромная колючка пронзила насквозь его тонкий сапог и пятку.

Он вскрикнул, остановился и сел, из его ноги текла кровь. Я ахнул.

«Не волнуйся, сын мой, – сказал Мограбин, – это пустяк».

Злодей неверно истолковал мой возглас, приписав его моей впечатлительности, хотя, скорее всего, просто сделал вид, что тронут.

«Ничего страшного, – снова заверил меня колдун, – я никогда не выхожу из дома, не взяв на всякий случай особой мази».

Поблизости была куча земли, заросшая травой, на которую можно было присесть. Мограбин расположился на ней, разулся и достал из кармана две маленькие склянки: в одной был раствор для промывания ран, в другой – лечебная мазь.

При виде крови, что залила его ногу, я подумал: «Он такой же человек, как и я. Колючка может ранить его, а копье убить».

Перед моими глазами возникла, будто живая, картина первой пытки, которой он подверг меня, я вспомнил, как он был страшен и отвратителен, как осыпал меня ударами, бранью и издевками.

«Ему хочется, чтобы я верил, будто он мой отец, – думал я, – он осыпает меня то бурными ласками, то, если я не слушаюсь, чудовищными угрозами. Кончится тем, что его Астарот уничтожит меня. Пусть будет так, но колдун ему в этом не поможет, потому что я убью его, он не успеет воспользоваться целебной мазью».

Мограбин наклонился, повернувшись ко мне спиной, я прицелился и вонзил копье ему промеж лопаток. Он упал ничком, носом в землю.

Мне некогда было думать, какие действия предпринять, когда я останусь один. В ту минуту я был обуреваем страхом последствий для себя, если злодей сможет подняться. Ведь тогда, без сомнения, он жестоко расправится со мною. Я устремился к нему, желая прикончить, но поскользнулся на мокрой траве. Я упал и не успел и глазом моргнуть, как мои руки и ноги были уже связаны. Мограбин высился надо мною, лик его был ужасен. Вы знаете, как он грозен, когда не скрывает своей злобы.

«Подлый убийца! – взревел он. – Ты поднял руку даже на отца! Я разоблачил тебя и сотру с лица земли!»

Меня охватил такой ужас, что я уже не обращал внимания на оскорбительные насмешки, которыми он осыпал меня и моих родных. Мучитель не пощадил даже моего деда-дровосека и признался, что это его стараниями семья моей матери разбогатела.

Мограбин притащил меня на свое жуткое кладбище, и я даже не догадываюсь, сколько времени там прожил, если, конечно, бесконечные мучения между явью и сном можно назвать жизнью.

ЧАРОДЕЙ,

или РАССКАЗ О МОГРАБИНЕ

Продолжение

Пять царевичей с неослабевающим вниманием слушали Бади ад-Дина, а когда он умолк, все повернулись в сторону того, кто еще не успел рассказать о себе. И Шахид ад-Дин почел своим долгом не заставлять их ждать понапрасну.

РАССКАЗ ДАМАССКОГО ЦАРЕВИЧА ШАХИД АД-ДИНА^{333}

Начало

– О, братья мои, – сказал он, – бедные, благородные товарищи по несчастью! Сколько чувств пробудили вы в моей душе! Как много я понял, какой свет вы пролили на мои собственные злоключения!

Теперь мне открылось то, что прежде казалось непостижимым, и во многих из тех, с кем мне пришлось столкнуться, я узнал злодея, который ловко подстроил и вашу погибель. Отныне, в каком бы облике он ни предстал на пути к своим преступным целям, я буду называть Мограбина только его настоящим гнусным именем.

Чтобы не запутаться в разрозненных на первый взгляд событиях, которые на самом деле тесно взаимосвязаны, я последую примеру тартарского царевича и начну издалека.

Моя мать в четырнадцать лет лишилась своей матери, которой в ту пору было всего тридцать пять, и осталась на руках у своей бабушки, женщины в летах, которую я ласково называл бабулей. Долгое время она заботилась обо мне, я считал, что многим ей обязан, но, поразмыслив над вашими рассказами, вижу, что именно из-за прабабки на меня обрушились все мои беды. В то же время я понял, что винить ее нельзя, она просто глубоко заблуждалась и на свой счет, и на мой.

Хочу описать вам ту, кого я называл бабулей, однако теперь благодаря вам я вижу ее в истинном свете и понимаю, что она, к несчастью для меня и моей семьи, была слепым орудием в руках Мограбина. И дабы не ввести вас в заблуждение относительно нее и меня, я постараюсь рассказать всё, что сохранилось в моей памяти.

Ее звали Хамене, и она была вдовой. Муж ее, дамасский торговец, рано скончался, оставив одну-единственную малолетнюю дочь.

Помню, мальчик, служивший при дворе моего деда и пользовавшийся его расположением, сказал мне как-то раз: «Остерегайся своей прабабки, не то помрешь от ее набожности, как муж ее и зять».

Несомненно, мальчик-слуга слышал что-то подобное во дворце, поскольку моя бабуля и в самом деле была столь набожной, что ее стали звать то Святой Хамене, то Дамасской святой.

Она носила самое большое и толстое покрывало^{334} во всем Дамаске, однако ее невозможно было спутать с другими женщинами из-за черных одеяний, высокого роста, горделивой осанки и стройной, несмотря на возраст, фигуры. Кроме того, она никогда не расставалась с Кораном и четками^[87]{335} из огромных, размером с яйцо, бусин.

Хамене надевала траурное платье и присоединялась ко всем похоронным процессиям, знакомилась с семьей покойного и выказывала такую скорбь, что горе его родных не шло с ней ни в какое сравнение. Дошло до того, что, дабы описать печаль и страдания женщины, потерявшей мужа, говорили: «Она оплакивает его, как наша святая».

Однажды, когда моя бабуля стенала из-за умершего кади, которого все ненавидели, я спросил ее:

«Почему ты плачешь из-за такого плохого человека?»

«Как раз потому, – отвечала Хамене, – что он был плохим. По хорошим и добрым я не пролью и слезинки, но, пойми, мужчины наши не стоят и ломаного гроша, а женщины и того хуже. Они умирают, словно свиньи, по уши в грязи, ангел смерти приходит за ними и уводит туда, откуда Мухаммад не сможет их забрать. И как тут не плакать? Больше всех, – продолжала она, – достойны жалости злодеи. Ах! Как они нуждаются в том, чтобы хоть кто-нибудь помолился у их могил и отогнал невидимых для наших глаз адских птиц, которые рвут на части их сердца и утробу!»

Всей душой веря в то, что мертвым нужны ее молитвы, бабуля не ложилась спать, не побродив по кладбищам и не исполнив, как она говорила, истинного долга тех, кто еще оставался жив и продолжал топтать эту землю.

Хамене восхищала народ набожностью и пылом, с которыми произносила самые обыкновенные молитвы, и затмевала своими завываниями даже дервишей и факиров^{336}. Видя, что с просьбой помолиться за них и их родных люди охотнее обращаются к ней и что она не брезгует никакими подношениями, дервиши и факиры, движимые завистью и алчностью, подали на нее жалобу иль-накибу^[88]{337}.

Желая задобрить кади, посланники этой братии явились не с пустыми руками, и как только до кади дошло, что им от него нужно, он с суровым видом уселся в кресло и потребовал разъяснений.

«Господин иль-накиб, – сказали просители, – одна старая женщина, которой только твоя мудрость может внушить робость, не довольствуется тем, что провожает умерших в последний путь: она рыдает так, что мешает внимать молитвам, и вселяет страх в души родных и близких. Мало того, она бродит по дамасским кладбищам, проникает в гробницы и там имеет наглость читать „Иль-Фатиху“ и „Иль-Калимат“^[89]{338}, что является нашей прямой обязанностью. Обманутый ее ужимками и кривляниями, народ отвергает помощь, которую мы можем оказать усопшим мусульманам, и проникается доверием к этой сумасбродной ханже… Запрети, господин наш, старой Хамене, которую лишь в шутку можно назвать святой, вмешиваться в дела священные, и приговор твой будет угоден и нашему Творцу, и Его Великому Пророку, ибо тем самым ты обеспечишь должное уважение к богослужению и нашим обрядам».

Сегодня, царевичи, я полагаю, что, даже если бы иль-накибу не дали взятку, он не отказал бы дервишам и факирам в их просьбе, хоть и понимал истинные причины их жалобы. Однако ему нужен был веский довод, чтобы лишить народ его святой. Золото склонило чашу весов не в пользу Хамене, и она получила приказ, запрещавший ей в будущем мешать молитвам, которые факиры и дервиши читали над могилами, и грозивший старухе суровыми карами, если она посмеет вновь сунуться на кладбище.

Сей приказ сразил бабулю наповал! Она хотела даже пойти в народ и заставить людей выступить против иль-накиба и его взысканцев, да так, чтобы их услышал сам царь Дамаска, но отказалась от этого замысла, ибо получила весьма лестное приглашение.

«Ты и есть добрая святая Хамене?» – спросил нарядно одетый раб приятной наружности.

«Да», – отвечала моя прабабка.

«В таком случае, – продолжил незнакомец, – ты весьма обяжешь моего господина, если окажешь ему любезность и придешь к нему помолиться. Это богатый армянский торговец, он остановился в соседнем хане и будет весьма благодарен тебе за такую милость».

«Что ж, дело хорошее, – недолго думая, решила бабуля, – надо спешить, пока дервиши и факиры не опередили меня. Лавки и ханы ничем не хуже окрестных гробниц. Я еще найду способ отомстить этим ханжам в другое время и в другом месте. И, если торговцы будут слушать меня как следует, я скажу им всё, что думаю о своих врагах… Кабы могла я поделиться с дервишами подношениями и распахнуть перед ними двери моего дома, они стали бы мне лучшими друзьями. Но у меня есть внучка, которую я должна вырастить и выдать замуж, и лучше я буду раздавать милостыню в своем квартале нужным людям, чем кормить каждый день тридцать таких бездельников, как они».