Текст книги "Продолжение «Тысячи и одной ночи»"

Автор книги: Жак Казот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 72 страниц)

– Мой господин, – сказал он, – если биение сердца твоего не обмануло врача, то сейчас ты пойдешь на поправку, ибо, заверяю тебя, через несколько дней ты получишь ту^{96}, от которой зависит твое полное выздоровление. Муж не желает ничего, кроме счастья юному созданию, он вынужден отказаться от любимой жены из-за рокового стечения обстоятельств; ее родители и она сама не станут даже пытаться помешать ему, остается только одно препятствие скорейшему осуществлению твоей мечты. Тебе нельзя жениться, не назвавшись, но ты не можешь открыть свое имя, потому что тебя привела сюда судьба и только она вправе это сделать.

Как ни был влюблен Джафар, он понял, что придется потерпеть и переждать. В то же время визирь осознал, сколь огромную услугу оказал ему друг, и в самых искренних выражениях поведал, как тронули его теплые чувства и поразительное рвение Шебиба.

– Шебиб, я буду поступать только так, – заключил он, – как посоветует мне твоя мудрость, и стану сохранять спокойствие, поскольку для этого мне достаточно лелеять надежду, которую ты вселил в мою душу. И я готов ждать до тех пор, пока благодаря бескорыстным заботам твоим не сложатся все необходимые условия для моей женитьбы.

Джафар возрадовался всей душой. Теперь ему необходимо было побыть одному, чтобы помечтать в свое удовольствие о возлюбленной Негемет, и он отправился на улицы Дамаска, где даже шумная толпа не мешала его уединению. Несмотря на всю свою задумчивость, визирь внимательно смотрел по сторонам. И вот, подойдя к Большой мечети, он услышал, как, поздоровавшись и узнав друг друга по голосу, разговорились между собою двое слепых.

– А, это ты, Бенфирос! – воскликнул тот, что был постарше. – Мне надо многое тебе сказать. Ты ведь знаешь, что жена моя из берберов^{97} и прочитала все оккультные книги, которые хранятся в Дом-Даниэле^[19]{98} в Тунисе. Она всё время что-то ищет, хотя нам от этого никакого прибытку, и находит много разных секретов. Так вот она заверяет, что великий Джафар Бармесид уже несколько месяцев находится в Дамаске. Так предсказал «Джафер»: именно его пророчество заставило Джафара прийти сюда. Халифу хочется что-то выяснить, и его первый визирь должен решить эту задачу, но здесь не стоит об этом болтать.

– Напротив, – возразил молодой слепец, – сейчас не время молитвы, и тут никого нет.

С этими словами он вытянул руку и принялся шарить вокруг своей палкой, но Джафар успел от нее увернуться.

– Сядем на эту скамью, – предложил Бенфирос, решив, что никто их не слышит, – и продолжим наш разговор. Жена твоя говорит, что великий визирь Джафар находится в Дамаске, а я говорю, что не пройдет и двух дней, как его узнают, хотя он тщательно скрывается.

– Кто это тебе сказал? – удивился старик.

– Мой отец. Он родом из Египта, книг не читал, но мог бы написать, ибо имеет дело с джиннами. История эта длинная и запутанная, так что наберись терпения и слушай… Джинн по имени Маркаф – один из тех, что хранят земные сокровища и с которым мой отец видится чуть ли не каждый день, влюбился^{99} в дочь правителя Герака^{100} и однажды ночью решил отправиться к ней, надеясь своей избраннице понравиться и взять ее в жены. Он удалился к себе в пещеру, дабы приготовиться и явиться в наилучшем виде к той, чье сердце хотел покорить. Когда, окруженный густым дымом, он несся в вихре подземных ветров, облако, проплывавшее по небу, остановило его: то была колесница, в которой восседала Тантура, царица джиннов…^{101} Несмотря на необычный вид своего подданного, она его узнала.

«Куда ты направляешься во всем этом великолепии? – спросила Тантура. – Кого мечтаешь ослепить?»

«Великая царица, – отвечал Маркаф, склонившись до самой земли, – я влюблен в самое прекрасное создание среди дочерей человеческих и хочу попытать счастья».

«Глупец, она будет тебе под стать, – возразила Тантура, – ты ведь одноглазый, где тебе судить о женской миловидности?! Наверняка эта чаровница похожа на одну из твоих соплеменниц».

«Моя царица, днем меня ослепляет солнце, но ночью при свете факелов я вижу так же хорошо, как все, а может, даже лучше. Уверяю тебя, дочь султана Герака, в которую я страстно влюблен, самая прекрасная царевна на земле».

«Какие громкие слова! – усмехнулась Тантура. – Что же ты скажешь, если увидишь юного смертного, которого я только что навестила в Дамаске? Вот когда ты поймешь, что такое чудо. Я побывала у него уже десять раз за этот месяц, но он меня не видел. Я только что от него, но горю желанием возвратиться, пойдем со мной, доверь свое тяжелое тело легкому облаку, что несет меня, оно очень упруго, выдержит нас обоих. Хочу, чтобы ты убедился: твой выбор не сравним с моим».

Раз царица приказала, Маркафу оставалось только подчиниться. Колесница Тантуры поднялась ввысь и, пролетев над Дамаском, остановилась над одной из пристроек ко дворцу Шебиба. Это его единственного сына сделала своим избранником царица джиннов. Увидев его, Маркаф согласился, что нет на земле никого прекраснее, но при этом продолжал настаивать, что Зизиале, дочь султана Герака, ничуть не уступает избраннику его госпожи. Каждый стоял на своем, и потому они решили прибегнуть к сравнению, а если и это не разрешит их спор, тогда позвать кого-нибудь в судьи. И вот облако перенесло спящего сына Шебиба, Тантуру и Маркафа прямо в покои геракской царевны.

Была полночь, все слуги уже спали. Всемогущая Тантура сделала их сон еще более крепким и пребывала в полной уверенности, что никто не устоит перед силой ее чародейства. Однако прекрасная Зизиале, которую кормилица обучила всем секретам персидских магов^{102}, из-за своих исключительных познаний подвергалась всем неприятным последствиям, с ними связанным, а потому всегда клала под подушку свою волшебную книгу и спала только вполглаза. И хотя ее правая рука небрежно свешивалась с постели, к левой была ленточкой привязана волшебная палочка.

В первый раз, когда Маркаф увидел ее, думая, что остается незамеченным, дочь султана прекрасно его разглядела и, пока джинн мечтал ее заполучить, уже придумала, как сделать его своим рабом.

Зизиале увидела, как Маркаф проник в ее спальню вместе с Тантурой, сделала вид, что крепко спит, но бдительности не потеряла.

Юного сына Шебиба уложили рядом с ней, и Зизиале поначалу приняла его за неземное создание, но вскоре из разговора между Тантурой и Маркафом поняла, что прекрасный юноша, спящий рядом с ней, перенесен сюда ради сравнения, и пала жертвой чар, против которых все принятые ею предосторожности оказались бессильны – сердце ее заполонила любовь.

Тем временем спор между царицей джиннов и ее подданным становился всё жарче, каждый настаивал на превосходстве своего избранника, и они не могли ни договориться, ни уступить один другому. Наконец Тантура решилась позвать на помощь того, кто их рассудит, топнула ногой, и появился джинн Каркафс.

Ростом он был меньше двух локтей^{103} и очень походил на зверька. Одна половина лица у него отсутствовала, а вторая была как у человека. С его страшной морщинистой щеки до самой земли свисала борода. Подбородок упирался в колено, сзади его туловище представляло собою длинный горб на одной козлиной ноге, на которой он довольно проворно передвигался при помощи двух костылей, вторая же нога была закинута за плечо. Знаю я всё это, потому что отец мне его описал. Каркафс настолько же коварен, насколько уродлив, и он часто помогает другим джиннам найти выход из затруднительного положения.

И вот Тантура обратилась к Каркафсу с такими словами:

«Старое чудище, мы с Маркафом поспорили: у каждого из нас есть свой кумир, вот они оба перед тобой. В том, что касается красоты, ты судья самый беспристрастный, поскольку тебе не на что притязать. Взгляни на тех двоих, что лежат в постели, и, не принимая во внимание их пол, скажи, кто из них прекраснее».

Каркафс подскочил к постели, распрямил свою тощую и страшную спину, и его ополовиненная голова поднялась на высоту пяти локтей. Гноящимся глазом он осмотрел оба прелестных лица, а когда решил, что готов, вернулся на середину комнаты, снова сгорбился и заговорил:

«Великая царица! И ты, Маркаф! Препирательства ваши бесполезны, я рассмотрел и девушку, и юношу: каждый из них в соответствии со своим полом наделен красотой несравненной; мало того, они созданы друг для друга, ибо я разглядел их вблизи и заметил знак звезды, которая неминуемо должна сделать их мужем и женой… Не знаю, какие у вас виды, но уверен, что с судьбой этих двух созданий не поспоришь, поскольку, как говорят в народе, колдуй не колдуй, от судьбы не уйдешь. Лучше сделайте милость, откажитесь от ваших желаний, каковы бы они ни были, предвосхитите Провидение, которого вам всё равно не одолеть, и немедленно обручите предметы вашей страсти».

Тантура подошла к юному Шебибу и Зизиале, разглядела неумолимый знак, замеченный Каркафсом, и не колебалась ни мгновения.

У нее было два великолепных перстня: один, самый красивый, она надела на палец сына Шебиба, другой – на палец Зизиале, затем соединила их правые руки и поцеловала сначала юношу, потом девушку.

Маркафу и Каркафсу очень хотелось того же, но они сдержались из почтения к царице.

Не успели молодожены обрести друг друга, как их тут же разлучили. Тантура, отослав джиннов, взяла своего прелестного подопечного и перенесла обратно в Дамаск.

Делая вид, что крепко спит, Зизиале не упустила ни слова из разговора незваных гостей и ловко воспользовалась тем, что произошло.

Она поняла, что предназначена самому прекрасному юноше на земле и при этом ему более чем безразлична; она не представляет ни кто он, ни как его имя, но может разузнать и первое, и второе. Душу ее наполнили сладкие чувства нарождающейся любви, и едва Тантура удалилась, как царевна уснула в объятиях приятнейших сновидений, идущих рука об руку с надеждой.

Утро оказалось недобрым. В Герак явился посол из Курдистана^{104}, который попросил руки Зизиале для наследника престола своей страны. Этот союз открывал такие горизонты, что султан Герака возжелал его всем сердцем и не сомневался, что и дочь возражать не станет. Каково же было его удивление, когда та заявила, что не может распоряжаться ни рукой своей, ни сердцем и что она скорее расстанется с жизнью, чем выйдет замуж за иноземного царевича.

Услышав дерзкие речи, султан, который не мог заподозрить дочь в том, что она не понимает их смысла, с большим трудом усмирил свой гнев.

«Дочь моя, – сказал он почти спокойно, – разумеется, ты знаешь, что моя наследница не вправе распоряжаться собой. Когда всё будет готово, ты последуешь за послом, который отвезет тебя в Курдистан».

Подобный ответ привел Зизиале в отчаяние, и ее мать, зайдя в покои дочери, застала ту в слезах.

«Дорогая моя, – воскликнула она, – неужели ты хочешь, чтобы мы отказали прекрасному царевичу, который возложит на голову твою корону Курдистана в придачу к той, что достанется тебе от отца? Почему ты отказываешь ему в своей руке? Откуда такой каприз?»

Если бы Зизиале знала имя своего избранника, то, будучи безумно влюбленной, ответила бы прямо: «Потому что я люблю юного Шебиба», но пришлось ей промолчать и скрыть причину своего отказа.

«Хочешь – не хочешь, – добавила мать, – а дело решенное: через три дня ты едешь в Курдистан. Не оскорбляй посла, не показывай свое настроение. Ты всегда радовала нас, теперь же сделалась невыносимой».

Когда мать оставила ее, Зизиале совсем загрустила: ей предстояло обидеть нежно любимых родителей, но противиться судьбе и любви она не могла. Довериться ей было некому. Скорый отъезд и приготовления к нему тревожили девушку лишь постольку, поскольку принуждали обратиться к магии. Только так она могла покинуть семью и узнать, куда ей направиться, чтобы соединиться со своим возлюбленным.

Она предавалась глубокой печали, как вдруг явился незваный гость: то был Маркаф, который не отказался от своих надежд так, как это сделала Тантура в отношении сына Шебиба.

В любое другое время такой визит пришелся бы царевне не по нраву.

«Кто ты такой? Что тебе нужно?» – возмутилась она.

«Я – джинн, – отвечал Маркаф, – который нынче ночью способствовал твоему обручению с очаровательным молодым человеком, чье кольцо блестит на твоем пальце. Не знаю, что тут творится, но я люблю тебя и хочу помочь».

«Раз любишь, служи, – велела Зизиале и начертила на полу круг. – Войди внутрь».

Маркаф, потеряв голову от любви, зашел в круг, и юная кудесница, о чьих познаниях джинн не догадывался, превратила его в своего покорнейшего раба.

Теперь Маркаф ни в чем не мог ей отказать.

«Ты знаешь, кто мой возлюбленный, – сказала Зизиале. – Немедля отнеси меня к воротам города, в котором он живет».

Толстый Маркаф обратился в орла, а дочь султана – в бабочку.

На исходе дня он перенес ее в один из садов, что простираются в предместьях Дамаска. Здесь белокожая Зизиале, сохранив черты лица своего, переоделась и обернулась смуглым юношей с луком и колчаном за спиной. Затем она постучалась в первый попавшийся дом и попросилась на ночлег, словно бедуин, которому надо дождаться утра, когда откроются городские ворота^{105}.

Хозяева приняли ее радушно, подали угощение из того, что бывает у людей скорее честных, чем богатых, и отвели уголок, в котором она могла прилечь. В доме были только муж с женой да еще их красавица дочка четырнадцати лет, которую тщательно прятали от молодого гостя.

Зизиале наконец спокойно выспалась, ибо предыдущие ночи глаз не смыкала от волнения. Она спала бы до полудня, если бы не раздался громкий стук в дверь ее комнаты. Дверь распахнулась, и царевна окончательно проснулась, услышав слова: «Вот соблазнитель». Указывая на Зизиале, их произнесла растрепанная хозяйка дома. И дамасские стражники схватили означенного виновника прямо в постели.

Дочь султана отвели к кади и там обвинили в непростительном преступлении, которое она совершила, грубо посягнув на честь девочки, чьи отец и мать радушно предоставили ей кров.

Так называемому преступнику было бы очень легко доказать свою невиновность, но для этого девушке пришлось бы открыть свой секрет, и потому она решила не выдавать себя, а выпутаться с помощью своей книги заклинаний, волшебной палочки и Маркафа.

Выслушав обвинение, Зизиале молча потупилась, и это молчание сочли признанием. Кади велел посадить ее в тюрьму. Не сетуя и не сопротивляясь, царевна позволила отвести себя в темницу.

Как только тюремщик запер дверь, Зизиале вызвала Маркафа и, когда верный раб явился, приказала: «Вытащи меня отсюда».

«Не так-то это просто, – отвечал джинн, – тут наши волшебные палочки бессильны, но есть и другие средства. Я знаю, в чем тебя обвиняют, дух воздуха рассказал мне, как было дело. Настоящий виновник, который знаком ему гораздо лучше, чем тебе, проник ночью в дом с помощью приставной лестницы и бежал тем же путем. Поскольку ему воспротивились, у него покусан нос и разбито лицо, и он еще не забрал свою лестницу. Я догоню его и, если тебя поведут на казнь, заставлю занять твое место. Однако нельзя терять ни минуты, мне ох как не терпится добавить мучений к его угрызениям совести».

Маркаф удалился. Зизиале, успокоившись, погрузилась в мечты о любимом, но тут вернулся ее раб.

«Только что я повстречал Тантуру, нашу царицу. Всё обстоит не так, как мы думали: насколько я понял из ее слов, тебя привела сюда судьба. Ты должна выйти к месту казни, царица же невидимой последует за тобой и скажет, что делать. Высшие силы вынуждают нас троих действовать вслепую, и от тебя требуется полное доверие».

Само собой, царевна Герака поверила джинну. Надеясь на покровительство царицы Тантуры, которой она была обязана своим счастьем, Зизиале безропотно подчинилась указаниям Маркафа и всецело положилась на волю Провидения…

Тут молодой слепец завершил свой рассказ и обратился к старику с такими словами:

– Завтра, брат мой, мы узнаем, чем всё закончится, и, если Маркаф не обманул моего отца, нас ждет какое-то чудо.

И двое слепцов разошлись в разные стороны.

Их беседа была долгой, но Джафар не упустил ни слова, ведь то, что не касалось лично его, слишком интересовало его друга Шебиба, и потому не было безразлично визирю. Зизиале – жертва любви и судьбы, невинно страдающая, взывала к его чувству справедливости и возбуждала желание помочь, а обещанное назавтра чудо подогревало любопытство. И он решил отправиться, переодевшись до неузнаваемости, туда, где будут казнить ни в чем не повинную девушку.

Вернувшись к Шебибу, он не поделился с ним открытиями прошедшего дня. До сих пор его хозяин ни словом не обмолвился о том, что у него есть сын, подающий большие надежды. Уважая чужие секреты, Джафар решил дождаться грядущих необыкновенных событий, благодаря которым он непременно удостоится доверия Шебиба.

Два друга провели вдвоем вечер столь же приятный, сколь и все предыдущие. Из них двоих Джафар казался более веселым и довольным. Шебиб иногда задумывался о чем-то, и влюбленный визирь, склонный к беспокойству в силу страсти к прекрасной садовнице, завоевавшей его сердце, вдруг испугался, что переговоры в его пользу натолкнулись на какие-то препятствия. Он поделился своими опасениями с Шебибом, но тот успокоил его, сказав:

– Нет, мой дорогой друг, не сомневайся, твоему счастью ничто не угрожает. Есть обстоятельство, которое может создать некоторые трудности, но оно касается только меня. Судьба, как видишь, здесь никого не обходит стороной: если даже Джафар является игрушкой в ее руках, то стоит ли Шебибу тревожиться, когда он становится жертвой капризов Провидения? Дело идет о моей семье, и дело это из ряда вон выходящее, но сегодня нет смысла рассказывать о нем, потому что завтра всё может развеяться словно дым. Нам не о чем тревожиться, мы – пешки в чужой игре, надо подождать, творя добро по мере сил, пока тот, кто играет нами, не расставит всё по своим местам.

Лицо Шебиба прояснилось, и друзья расстались, чтобы отдохнуть.

Едва рассвело, Джафар приготовился к приключению, живейший интерес к которому вызвал у него разговор двух слепцов. Он оделся так, что его не узнали бы даже близкие, и вышел к месту казни пораньше, надеясь встать туда, откуда ему будет всё видно.

Визирь зашел в трактир по соседству, немного поел, а затем выбрал ближайшее к позорному столбу дерево и залез на него.

Место он занял прекрасное: ничто не могло ускользнуть от его любопытного взгляда. Вскоре трое нищих разместились на других ветвях того же дерева, и Джафар рассмеялся про себя, подумав, в сколь странном обществе он оказался по воле случая. Визирь вспомнил о своей возлюбленной: «Если бы Шебиб и моя прекрасная садовница очутились поблизости и Шебиб сказал, что один из четверых, что сидят на этом дереве, ее суженый, она не была бы польщена. Хочется верить, что еще никогда я не был так хорошо переодет, как сегодня».

Пока визирь размышлял, обвиняемый в сопровождении стражи медленно приближался к месту казни.

Как только все подошли к помосту с позорным столбом, преступник воздел руки к небу и, обратясь к дереву, на котором сидел визирь, вскричал:

– О Джафар, князь Бармесидов! После халифа ты самый могущественный человек на земле! Я знаю, что ты здесь и видишь меня; тебе ведомо, что я невиновен, так огради меня от смерти безвременной и пытки унизительной! Довольно тебе прятаться от всех, еще немного – и тебя всё равно узнают, воспользуйся случаем и откройся, сделай доброе дело, достойное тебя и твоего имени.

Все взгляды обратились к дереву, но поскольку трое нищих были хорошо знакомы горожанам, за бродягу приняли и Джафара.

Однако речь, обращенная к главе Бармесидов, заставила судью отложить казнь: все знали, что Абдальмалик бен-Мерван, царь Дамаска, обеспокоенный появлением в городе великого визиря, а также тем, что тот упорно скрывается, приказал разыскивать его везде и всюду. Судья решил, что юный преступник, возможно, поможет найти Джафара, и велел не мешкая отвести обвиняемого к царю.

– Откуда ты знаешь, – спросил царь, – что высокородный Джафар находится в Дамаске?

– Я видел его, я обратился к нему, – отвечал тот, кого считали преступником, – он сидел на дереве вместе с тремя нищими. Я хорошо знаю его, и, если ты, государь, соизволишь устроить праздник в ближайшие три дня, Джафар непременно придет, а я укажу тебе на него, как бы он ни был одет.

Царь Дамаска отослал Зизиале обратно в тюрьму и приказал глашатаям разнести повсюду весть о предстоящем празднестве.

[СКАЗКИ ШАХРАЗАДЫ

Продолжение]

– Государь мой, – Шахразада прервала свой рассказ и обратилась к Шахрияру, – ты спросишь, неужели никто не заподозрил, что визирь находится в гостях у Шебиба, который принимал у себя всех приезжих, но вспомни: вся дамасская знать была свидетелем того, с каким радушием и почестями Шебиб принял Джафара в своем загородном доме. Так не поступают с теми, кто хочет скрыть свое имя и положение. Великий и благородный Шебиб ценил добродетель выше родословной, он воздавал почести султанам, но больше всего уважал ученых. Джафара он поселил в своем доме, и все приняли визиря за мудрого звездочета, с которым Шебиб по ночам изучает ход планет.

ВЛАСТЬ СУДЬБЫ,

или РАССКАЗ О СТРАНСТВИИ ДЖАФАРА В ДАМАСК И О ПРИКЛЮЧЕНИЯХ ШЕБИБА И ЕГО БЛИЗКИХ

Окончание

Но вернемся к переодетому Бармесиду, которого мы оставили сидящим на дереве: когда Зизиале обратилась к нему, он испытал крайнее замешательство. Хотя все взоры обратились в его сторону, к нему так никто и не подошел. Джафар увидел только, что благодаря его имени Зизиале увели во дворец Абдальмалика бен-Мервана.

Бармесид догадался, что девушка, наученная Тантурой, заверит царя Дамаска в том, что обращалась к самому визирю и что тот сидел на дереве прямо напротив позорного столба. Поняв, что, пока его не узнали, следует как можно скорее покинуть площадь, Джафар слез с дерева и окольными путями поспешил к дому Шебиба.

Он рассказал другу о своем приключении, но не признался в том, что ему известно, кем на самом деле является преступник, поставивший его в столь затруднительное положение. Под конец он с сожалением добавил, что ему невозможно и дальше оставаться неузнанным.

– Дорогой мой, – отвечал Шебиб, – чудо, что тебе это удавалось целых два месяца! Неужели тебя не поражает, что Дамаск так долго пребывал в неведении относительно твоего местонахождения? Что Абдальмалик, человек в высшей степени беспокойный и подозрительный, не разыскал тебя с помощью своих бесчисленных ищеек, хотя твое упорное нежелание нанести ему визит должно тревожить его больше, чем кого бы то ни было?.. Давай признаем, что само Провидение скрывает тебя от царя с целью нам неведомой, наберемся терпения и подождем, пока тот, кто прячет тебя за завесой, не соблаговолит ее приподнять… Если есть на свете счастливый человек, так это тот, кто покоряется своей судьбе, кто ждет, веря в свою звезду, и ты не должен упрекать себя за стремление удовлетворить свое любопытство. Иди туда, куда оно тебя влечет, чтобы всё увидеть и услышать, возможно, так ты соберешь знания, полезные для тебя и халифа, знания, которые я дать не способен. А если твоя маска вдруг спадет, используй почести и уважение, которыми тебя окружат так, как подскажет тебе судьба.

– Жизнь моя удивительна, – вздохнул Джафар.

– Как и жизнь любого человека, – отвечал Шебиб. – Каждому порою кажется, что судьба насмехается над ним. Я, должно быть, выгляжу очень счастливым, и я действительно почитаю за счастье принимать такого друга, как ты, помогать тебе по воле Неба, поддерживать в горьком испытании, выпавшем на твою долю. Но горести не минуют и меня… Судьба подарила мне единственного сына. Сейчас ему шестнадцать, я люблю его так, как может и должен любить отец, и до сей поры верил, что могу похвастаться славным наследником. Он живет в деревне, вдали от своей матери и остальных моих жен, которые слишком балуют его. Там ему проще отдаваться учению под присмотром мудрого наставника. Я хотел познакомить вас перед твоим отъездом, приятно удивить тебя и попросить взять с собой мое второе «я», но прежде мне надо было принять некоторые меры… У моего близкого друга есть очаровательная дочь, и мы сговорились поженить наших детей, перед тем как сын уедет. Потом он провел бы рядом с тобой один или два года и вернулся в Дамаск взрослым мужем, достойным этого звания… Я думал, главное – подготовить его к союзу, нами задуманному. Вообрази же, мой господин, как я был огорчен, когда Хазад заявил, что не может жениться, потому что уже обручен. Он уверяет, что спал со своей восхитительной красоты женой и не хочет соединить свою судьбу ни с кем, кроме нее… Я глубоко доверял его наставнику, это настоящий мудрец, и потому заподозрил в неверности кого-то из евнухов. Однако я убедился, что и они ревностно исполняли свой долг и никогда ни одна женщина к моему мальчику не приближалась… Учитель видел очень дорогое кольцо, которое кто-то подарил Хазаду, но потом сын его спрятал и больше никому не показывал. Напрасно мать расспрашивала юношу о необычайном сне, что занимает все его мысли. Словом, сейчас он здесь, ему нездоровится, и всё это донельзя меня огорчает.

Джафар, страдавший от того же недуга, проникся большим сочувствием к юному Хазаду ибн Шебибу и его опечаленному отцу.

Визирь мог бы раскрыть другу глаза, но счел, что торопиться не следует, ибо знал о царевне Герака только со слов слепца. Джафар решил хранить свои знания в тайне и от отца, и от сына, пока не закончится история с Зизиале и он не убедится, что брак, заключенный джиннами, не обман, а воля Неба.

Глава Бармесидов потребовал, чтобы Шебиб немедленно отвел его к своему больному сыну.

– Как знать, мой добрый друг, – сказал Джафар, – быть может, слепо повинуясь своей доле, я прибыл сюда для исцеления твоего сына и для того, чтобы прозреть с помощью слепых? Сейчас я больше ничего не могу тебе сказать, но, когда ход событий позволит нам узнать что-то новое, надеюсь, ты с моей помощью поймешь, что твой сын – избранник судьбы, за которым следит само Небо, что он из тех, кто служит, так сказать, звеном в участи других людей. Мы знаем такие примеры, я говорю о Мухаммаде и наших пророках. Звезда сына твоего, несомненно, призывает его к чему-то особенному, важному для общего блага, и, возможно, я послан для того, чтобы защитить его и поддержать.

Шебиб проникся мудростью рассуждений Джафара, и на следующий день они отправились в загородный дом, куда поместили сына Шебиба для его скорейшего выздоровления.

Друзья нашли Хазада на прогулке с наставником, юноша был очень удручен и слаб, но родительские ласки, казалось, утешили и подбодрили его.

Он самым вежливым образом приветствовал близкого друга отца, о котором его предупредили наставник и мать. Шебиб отвел воспитателя в сторону, оставив Хазада наедине с Джафаром.

Визирь заговорил с юношей и мягко поинтересовался, в чем причина его печали.

– Увы, господин мой, – отвечал Хазад, – я хотел бы забыть о страсти, которая так огорчает моего отца, но она не отпускает меня ни на минуту: я обручен и так влюблен в свою жену, что думаю только о ней.

– Ты видел ее во дворце отца? – спросил Джафар. – Меня уверяли, что ты не покидал его. И знаешь ли ты, кто она?

– Я знаю только то, – признался юноша, – что она затмевает своей красотой все цветы в наших садах. Не могу сказать, где я был, но место показалось мне роскошным. Вдруг я очутился рядом с ней и как будто спал; потом она несколько раз нежно пожала мою руку, отчего я почти пробудился и, почувствовав, как огонь пробежал по всем моим жилам, сам не знаю как, тоже ласково погладил ее пальцы… Я видел только ее, хотя в спальне был кто-то еще: чей-то голос произнес, что нас обручили, и я почувствовал радость несказанную. Потом нам надели кольца. Мой перстень всегда со мной, и он мне дороже жизни… Суди сам, мой господин, как я несчастен: я не могу послушаться отца, потому что обручен с самым прелестным созданием на свете. И пусть нас разлучили, я не хочу жениться на другой! Это невозможно!.. Если бы мне не твердили постоянно про другую женщину, я мог бы тешить себя надеждой, что когда-нибудь найду свою жену. И почему бы мне не увидеть ее снова, так же, как в первый раз? Моя суженая должна страдать не меньше моего, ведь она ласково пожала мне руку, и я уверен, что она любит меня всем сердцем.

Джафара растрогали подробности этого признания.

– Дорогой юноша, – сказал он, – доверь мне кольцо ненадолго, я покажу его твоему отцу. Даю тебе слово мусульманина, что немедля верну его. И обещаю добиться, чтобы свадьбу, к которой тебя склоняют, отменили. Если эта милость будет мне оказана, я попрошу тебя кое о чем взамен: хотя ты отказываешься от еды, прикажу подать обед, и ты съешь всё, чтобы набраться сил, сесть на коня и последовать за мною в Дамаск, ибо болезнь твоя – всего лишь слабость и истощение.

Обретя надежду, Хазад доверил кольцо Джафару и дал слово исполнить всё, о чем тот просил. Визирь подошел к Шебибу и показал ему драгоценность – необычайной величины и блеска рубин-балэ^{106}, цены которому не было.

Наставник, передав приказ подать обед, присоединился к своему ученику, а Шебиб, убежденный, что человек предполагает, а судьба располагает, отказался от задуманной женитьбы сына и решил дождаться, когда тайна кольца раскроется сама собой.

Юноша с тревогой ожидал исхода переговоров между его новым другом и отцом, но сразу успокоился, завидев ласковое и добродушное лицо идущего к нему Шебиба. Потом Джафар надел ему на палец перстень, все сели за стол, и молодой человек, расставшись с частью причин для огорчения, поел с большою охотой.

Друзья провели весь день и ночь в доме Шебиба, а утром, вернувшись в Дамаск, тут же услышали, как глашатай от одного квартала к другому объявляет, что завтра состоится великолепное празднество, на которое Абдальмалик бен-Мерван приглашает всех знатных людей и иностранных гостей.

– Я пойду туда с тобой и твоим сыном, – сказал Джафар Шебибу. – Чужеземцев тоже приглашают, все подумают, что ты привел своего гостя-звездочета. Если же ты явишься без меня, это будет выглядеть неестественно. Я надену чалму и индийское платье, чтобы лучше сыграть свою роль.

Сговорившись, друзья стали готовиться к торжеству.

Мне еще очень многое предстоит рассказать, поэтому я не стану подробно описывать то, как готовилось пышное празднество, задуманное Абдальмаликом.

Этот царь, по природе скупой, хотел выглядеть щедрым и в особых случаях впадал в расточительство. Правда, он умел потом выжать из народа всё, что принес в жертву своей кичливости. Во дворах, на площадях и в переходах дворца он приказал поставить триста столов со всевозможными яствами. Две тысячи невольников суетились вокруг них под звуки разнообразных инструментов, и над каждым столом высился отдельный шатер: словом, получился целый лагерь посреди города.