Текст книги "Продолжение «Тысячи и одной ночи»"

Автор книги: Жак Казот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 72 страниц)

– Презренный мусульманин, раб раба!^{185} – прорычало чудище. – Иди ко мне, тебя ждет тот же приговор, что некогда услышал твой учитель Беналаб, иди, ты будешь казнен за гордыню свою, за то, что посмел приказывать джиннам, коим недостоин даже прислуживать! Ты ответишь за дерзость лжецарицы своей Сетель Педур Джинатиль, за ее несправедливость и жестокость к великому царю Бахлисбулу, повелителю моему. На колени, раб! Умри, ничтожный!

С этими словами гадкое чудовище взмахнуло огромной булавой, усеянной острыми адамантами, но доблестный царевич уклонился от удара, и сабля его рассекла врага пополам, от макушки до пояса.

В тот же миг раздался ужасающий вой и рычание, еще более страшные от наступившей непроглядной тьмы, но Симустафе и это было нипочем, а верный конь приблизился к хозяину, заржал и стал ластиться, словно благодарил за победу. Потом вопли стихли, наваждение рассеялось, но, к несчастью, индийскому царевичу грозили иные опасности, не имеющие ничего общего ни с видениями, ни с магией.

Окруженный ночными тенями, Симустафа мчался на своем быстроходном скакуне, не замечая дороги, и теперь не знал, где находится, и не понимал, насколько удалился от Багдада. Почувствовав усталость, путник прилег на траву, дабы отдохнуть и дождаться рассвета, который укажет ему путь к дому. Конь его мирно бродил вокруг, пощипывая траву.

Только в эту минуту царевич осознал, насколько был неосторожен, когда устремился в погоню один, без перстня и ларца, и понял, что остается лишь положиться на могущество Того, Кто вложил в его руки силу, позволившую рассечь надвое и одолеть огромного джинна. Молодой человек заснул под защитой Покровителя своего, который уничтожает чудовищ адских с помощью мельчайших частиц мироздания.

Симустафа не догадывался, что очутился очень далеко от царевны и теперь понадобятся годы и годы, чтобы добраться до нее обычным путем. Всё оттого, что могущественным волшебством его перенесло на вершину Кавказа^{186}.

Сначала джинн, которому Бахлисбул велел погубить индийского царевича, превратился в дикого зверя и увлек охотника за собой в погоню. Потом он дал пронзить себя стрелою и тут же заколдовал руку, эту стрелу пославшую, и потому муж прекрасной Ильсетильсоны не мог ни отстать, ни остановиться.

Пока Симустафа предавался сладкому сну, джинны, что видели собственными глазами, как погиб их хозяин, и лишились своей колдовской силы после его поражения, поспешили к своему повелителю в пустыни Верхнего Египта. Их появление повергло Бахлисбула в крайнее замешательство. Когда же он узнал подробности сражения и то, как индийский царевич разрубил Растраса, то пришел в неописуемое бешенство. В голове его завертелись тысячи планов мести, которые позволили бы смыть нанесенное его могуществу оскорбление. И поскольку чары его были уже бессильны, решил он окружить героя опасностями обыкновенными: сделать дорогу непроходимой, уморить тело голодом и холодом и поселить в сердце отчаяние, а когда силы путника иссякнут, натравить на него диких зверей, для которых он станет легкой добычей. Оставалось только сделать так, чтобы Сетель Педур Джинатиль не прознала ни где ее подопечный находится, ни что с ним происходит.

Старый Бахлисбул собрал изгнанных в египетские пустыни джиннов, которые признали его своим главой, как только он очутился в их краях.

– Ступайте, – приказал он, – и окутайте индийского царевича, которого вы найдете на склонах Кавказских гор, густым туманом, чтобы никто в Джиннистане не сумел его разглядеть.

Джинны с радостью подчинились повелениям злого царя и поспешили на Кавказ, дабы спрятать Симустафу от его покровительницы. Она же тем временем увидела, как вся багдадская кавалерия рассыпалась по окрестностям и обыскивает города, деревни и леса в поисках пропавшего зятя халифа. Харун ар-Рашид поднял на ноги всех и вся, дабы найти того, кто стал ему дороже любимого сына. На женской же половине он распустил слух о том, что Симустафе пришлось срочно уехать по необычайно важному и секретному делу. Тем самым удалось успокоить Зобеиду и Ильсетильсону, но Сетель Педур Джинатиль на обман не поддалась.

Повелительница джиннов немедленно призвала своих самых умных и отважных подданных, которые, как она полагала, были верны ей, и велела им спасти своего любимца. В отличие от нее, те втайне только и мечтали о том, чтобы Симустафа сгинул. Они облетели всю землю, но не принесли царице утешительных вестей. Посланники ее видели туман в горах Кавказа, но ни один из них не потрудился всмотреться и разобраться. Сетель Педур Джинатиль была безутешна.

При ее дворе жила старая добрая карлица по имени Бакбак. Она хорошо относилась к людям и обладала только одним недостатком: ее отличало крайнее любопытство и безудержная болтливость. Бакбак уже давно не являлась в диван, потому что там можно было говорить только в порядке очереди. И был у нее племянник по имени Джазель, которого тетка воспитывала как могла: с утра до вечера она его то хвалила, то бранила.

Эта карлица держалась особняком и от сторонников, и от противников Сетель Педур Джинатиль, ибо любила судить обо всем беспристрастно. И стало ей известно, что царица разослала своих подданных на поиски во все стороны света.

– Отправляйся и ты, – приказала она Джазелю, – тебе надо учиться, и у тебя новехонькие крылья, на которые можно положиться. Летай повсюду, пари высоко, смотри вдаль, опускайся вниз и лети над самой землей. Потом расскажешь обо всем, что увидишь. Прислушивайся к разговорам, люди сами не знают, что говорят, но джинн должен из всего извлекать толк. Всё, что услышишь, передашь мне. Если я буду тобою довольна, открою тебе один секрет, и ты узнаешь, как понравиться той, что придется тебе по сердцу. Подойди ко мне, я смажу твои крылья бальзамом, и ты полетишь в четыре раза быстрее других.

Джазель устремился вслед за другими джиннами, очень довольный тем, что ему выпала возможность испытать новые крылья. Он поднялся выше всех посланцев царицы и увидел, как они разлетелись в разные стороны, но ни один не приблизился к земле, дабы вглядеться и вслушаться. Если они садились, то только чтобы передохнуть, а если приближались к людям, то лишь затем, чтобы сыграть с ними какую-нибудь злую шутку.

Случай свел племянника Бакбак с теми джиннами, чей путь пролегал над Кавказом. Джазель заметил туман, захотел посмотреть, что за ним скрывается, но завеса оказалась слишком густой для его неопытных глаз. Посланники Сетель Педур Джинатиль полетели дальше, а Джазель разглядел наконец у подножья горы людей и остановился, чтобы подслушать их разговор.

– Какой густой, какой смрадный туман! Откуда он взялся здесь, среди безводных камней и песка? Никогда такого не бывало, наверняка за этим скрывается что-то ужасное. Да-да, не иначе быть беде!

Джазель намотал всё на ус и продолжил свой путь, поглядывая по сторонам и примечая то тут, то там всякие незначительные подробности, чтобы доложить о них своей старой тетке и узнать обещанный секрет, который весьма его интересовал. Как только молодой джинн заметил, что посланники развернулись и полетели к Сетель Педур Джинатиль, он тоже поспешил назад и доложил Бакбак о своих наблюдениях, которые оказались гораздо более полезными, чем сведения, полученные царицей. Карлица всё взвесила и сказала:

– Вот, значит, как обходятся подданные с нашей повелительницей с тех пор, как она вздумала влюбиться! И что в этом такого? Я бы ей простила… Хотя нет, нет, нет, нет… Мужчина! Простой смертный!.. А впрочем, какая разница! Джазель, так ты говоришь, крестьяне удивлялись тому туману? И думали, что за ним кроется что-то ужасное? Пойду-ка я к царице.

И старушка поспешила к Сетель Педур Джинатиль, чтобы доложить о том, что видел и слышал ее племянник.

Царица внимательно и терпеливо выслушала карлицу, и как только из беспорядочной речи Бакбак ей стало ясно, что ее посланники проявили небрежность, она справедливо рассудила, что за их поведением скрывается заговор, а за туманом – что-то подозрительное. Госпожа тут же собралась с силами и вспомнила, что, даже если часть подданных предает ее, она как для них, так и для всего Джиннистана по-прежнему внучка Кокопилесоба.

Халиф, со своей стороны, был очень обеспокоен тем, что поиски Симустафы ни к чему не привели. Он не мог поделиться опасениями с женой и дочерью и решил воспользоваться великим ежегодным праздником Арафата^[36], дабы с особой торжественностью совершить жертвоприношения, с помощью которых правоверные мусульмане надеются обрести милость Аллаха и защиту Его Пророка. Харун, за спиною которого стоял муфтий и первые проповедники^{187}, собственноручно перерезал горло двум нетелям пятнадцати недель от роду и двум баранам самой лучшей породы^[37] и сопроводил свидетельства своей набожности горячими молитвами, прося о защите и возвращении Симустафы. Народ присоединился к его молитвам.

Тем временем во дворце поселилась печаль. Зобеида, как могла, скрывала от дочери тревогу, от которой у нее сердце разрывалось на части, а царевна в одиночестве не находила себе утешения. Царица джиннов почему-то больше не являлась, и Ильсетильсона видела вокруг только понурые лица. Все украдкой проливали слезы, а Намуна горько рыдала. Ильсетильсона не выдержала, тоже расплакалась и упала на софу.

– Тише! Тише! Тише! – закричала ее прекрасная птичка.

– Тише? – удивилась царевна. – Увы! Как же мне не плакать, когда Симустафа пропал?

– Нет! Нет! Нет! – запротестовала пташка.

– О, моя милая, так Симустафа жив? И я снова увижу его?

– Да! Да! Да!

– Когда же наступит этот счастливый миг?

– Скоро! Скоро! Скоро!

– О, какая радость! Не плачь, моя добрая Намуна, Симустафа скоро будет с нами!

Ильсетильсона взяла в руки свою крылатую утешительницу и поцеловала ее.

– Дорогая моя, ты спасла мне жизнь, а я чуть не погубила тебя. Никогда себе этого не прощу!

Надо заметить, что, как бы ни беспокоилась царевна, у нее никогда не возникало никаких подозрений, и, хотя она не видела царицу джиннов с того самого часа, как пропал ее возлюбленный Симустафа, Ильсетильсона ни разу не предположила, что та похитила у нее мужа. Зобеида не была так спокойна на этот счет, но держала свои опасения при себе. Что до халифа, то ему придавала сил его вера.

Звезда Семи Морей вскоре достигла вершин Кавказа и увидела туман, сотворенный злым Бахлисбулом. Царица подняла ветер такой силы, что он в мгновенье ока развеял сумрак, и перед нею возник кумир ее сердца. Он был столь бледен, подавлен, разбит, что своим видом мог тронуть даже самую черствую душу.

Вот уже десять дней Симустафа бродил по ужасной каменной пустыне. Он мог бы найти дорогу по звездам, но из-за тумана не видел даже клочка неба и не знал, в какой части света находится. Царевич выкапывал из земли кончиком сабли съедобные корешки или же взбирался на деревья и рвал неведомые дикие плоды. Так он спасался от мук голода, но ничто не защищало его от ночного холода и полуденного зноя. С наступлением темноты он ложился на голую землю, а утром пускался в путь, в нетерпении подстегивая своего коня, но одна пустынная местность сменялась другой, бескрайней, и так изо дня в день.

Изнуренный путник остановился у источника, дабы смочить свои растрескавшиеся губы, но едва он склонился над водой, как из чащи выскочил лев и набросился на его коня. Симустафа выхватил саблю, одним ударом отрубил зверю голову, и та скатилась к его ногам. Конь заплясал от радости, а царевич, исчерпав последние силы, упал на траву почти бездыханный. В этом положении его и застала царица джиннов.

Увидев, каким опасностям подвергся Симустафа из-за злобных происков Бахлисбула, Сетель Педур Джинатиль, охваченная жаждой мести и любовью, на мгновение растерялась, но любовь оказалась сильнее: царица устремилась на землю и отчаянными ласками вернула к жизни возлюбленного, на челе которого уже лежала печать смерти.

Ей не понадобились никакие чары, кроме любви, и вскоре вновь засветились очи, чей блеск был ей дороже всего на свете. В порыве радости царица принялась их целовать. Сознание и дар речи вернулись к Симустафе, он обнаружил себя в объятиях той, к кому тщетно взывал совсем недавно, ибо по беспечности своей забыл о волшебном перстне и ларце. Однако поцелуи мешали его губам выговорить слова благодарности.

– Я тебя прекрасно понимаю, – сказала ему ласково царица. – Но прежде всего давай подумаем о восстановлении сил твоих и здоровья.

С этими словами она поднялась, отломила веточку от первого попавшегося куста, очертила ею вокруг Симустафы круг, разыскала поблизости необходимые травы и произнесла слова, которые прибавили растениям недостающие им свойства. В то же мгновенье индийский царевич почувствовал в себе решительные перемены и чуть погодя воспрял душою и ощутил, как прежние силы вернулись к нему. Он встал на ноги и прижался губами к рукам спасительницы. Симустафа хотел и не мог выразить толком переполнявшие его чувства, но от этого речь его беспорядочная показалась той, кому она предназначалась, лишь слаще, невзирая на то, что в словах царевича прозвучало живейшее беспокойство об Ильсетильсоне.

– Не волнуйся, мой дорогой Симустафа, – молвила царица, – я тревожилась лишь о тебе, когда ты попал в беду, и боялась оставить свой дворец из-за заговоров тех, кто мог выступить с подмогой врагам твоим. Думаю, твоя жена всё время находилась рядом со своею матерью, кроме того, при ней – говорящая птица, подаренное мною умнейшее создание, которое должно было ее утешить. Ее советы никогда не докучают, потому что она немногословна и говорит только правду. Теперь ты полностью пришел в себя, и мы можем отправиться в мой дворец. Тебе нужно подкрепиться после столь долгого голодания, а потом я провожу тебя к твоей любезной жене.

Царица приказала своей колеснице приблизиться к земле. И вот три облака, переливавшиеся всеми цветами радуги, опустились и образовали два кресла, что были удобнее любой софы, какую только можно вообразить. Сетель Педур Джинатиль и царевич сели. Симустафа забеспокоился о своем скакуне, но повелительница догадалась о его опасениях и предупредила его желания: спасенный царевич увидел, как его конь взмывает вверх на золотых крыльях и летит рядом с облаками, на которых расположились влюбленные.

По дороге Симустафа хотел рассказать царице о том, что с ним приключилось, но Сетель Педур Джинатиль прервала его:

– Я знаю, сколько коварства и злобы обрушили на твою голову недруги и какие страдания выпали на твою долю. Давай сейчас забудем о подстроенной тебе ловушке. Мой дорогой Симустафа, с великой радостью я осталась бы с тобою здесь, посреди природы, если бы тем самым не ранила два сердца, чье счастье для меня важнее моего собственного блаженства. Лучше расскажи мне о своей любви, забыв о чужом вероломстве и даже о мести.

– Как не забыть, – воскликнул царевич в порыве страсти, – когда рядом со мною самое прекрасное создание на свете, которое заслуживает поклонения, но довольствуется просто любовью, могущественная волшебница, что делает добро и жертвует собою ради счастья моего и Ильсетильсоны!

Облака зависли у входа во дворец. Симустафе подали в изысканных чашах крепкие и душистые настойки самых приятных оттенков, они укрепили и подготовили его желудок, не перегружая, и царевич почувствовал, как к нему вернулся аппетит.

– Теперь отправимся к Ильсетильсоне, – предложила царица джиннов. – Мы возьмем с собою эти яства и поужинаем вместе с нею, она попробует их и насладится их вкусом. Нет ничего, что я не хотела бы разделить с нею, я отдала бы царевне даже половину своей власти, если бы придавала ей хоть какое-то значение.

– Хорошо, – согласился Симустафа. – Но прежде объясни, почему ты так мало ценишь власть, которая дает тебе так много?

– Пойдем, сядем в колесницу, – ответила Сетель Педур Джинатиль. – Я скажу тебе, почему, но только так, чтобы никто не слышал… Потому, что она не позволяет мне стать женою того, кого я люблю всем сердцем.

Говорящая птица взяла на себя труд предупредить Ильсетильсону о возвращении Симустафы. Только Зобеида вышла из покоев царевны, как прелестное создание защебетало:

– Симустафа! Симустафа!

– Симустафа? – удивилась Намуна. – Что ты говоришь, моя дорогая птичка?

Но маленькая болтунья повторяла без умолку только одно:

– Симустафа! Симустафа!

– Где он? Где? – Старая нянька помчалась как сумасшедшая к главным воротам дворца.

Тем временем долгожданный Симустафа явился через окно и попал прямо в объятия Ильсетильсоны, которая оросила его слезами и покрыла поцелуями. Царица джиннов тоже обняла царевну, а птица захлопала крыльями и закричала:

– Ура! Ура! Ура!

Когда первые восторги поутихли, дружная троица села, и начались рассказы. Иногда все говорили разом, и можно было подумать, что они не виделись целую вечность. Наконец накрыли на стол. Счастье их было так велико, что, даже если бы во дворце халифа чего-то не хватало, они бы и не заметили.

Намуна вернулась после своей бесполезной беготни и, услышав шум, прижалась к дверям ухом.

– Входи, моя дорогая, входи! – крикнула ей Сетель Педур Джинатиль, ничуть не возмутившись любопытством старой няньки. – Ты хочешь на меня посмотреть?

– Да, моя госпожа, и я вижу, что ты столь же добра, сколь красива.

– Ты очень любезна, Намуна, и я хочу сделать тебе какой-нибудь подарок.

– Ах, чудесная моя, ты всё можешь, и тебе не составит труда осчастливить меня: верни мне молодость.

– Нет, есть кое-что поважнее молодости. Попроси доброго здоровья, а моя говорящая птица раскроет тебе его секрет.

– Спи! Спи! Спи! – засвиристела птичка.

– Этот секрет мне давно известен, госпожа, хоть я и не волшебница.

– А если я дам тебе такое снадобье, от которого ты уснешь и во сне к тебе вернется молодость и красота?

– О, моя любезная, подари мне хотя бы малую частицу твоей красоты и молодости, и я стану прекраснее полной луны.

– Ступай, Намуна, и ни о чем не беспокойся: ты любишь пошутить, так вот я хочу, чтобы отныне ты радовала всех своим смехом. У тебя будут ямочки на щеках, тонкая талия и очаровательные ножки.

– Благодарствую, моя госпожа.

Ильсетильсона отослала няньку, ужин подошел к концу, и царица вернулась в Джиннистан.

Симустафа появился во дворце, когда халиф уже лег спать. Дабы не тревожить его, решили отложить хорошие новости на завтра. Но в покоях царевича всё пришло в движение, евнухи разбудили рабов, те заставили Намуну рассказать им обо всем, что она видела, и каждый приходил в восторг. Радость была столь велика, что маленький немой вдруг обрел дар речи.

Как только халиф открыл глаза, Симустафа был уже у его ног. Они нежно обнялись, и Харун приказал немедленно передать Зобеиде новость, от которой зависели и покой ее, и счастье.

Вскоре муэдзины поднялись на минареты и призвали народ в мечети^{188}. Следовало возблагодарить Аллаха всемогущего и его Великого Пророка, ибо земля мусульманская вновь обрела того, кому обязана была своим блеском.

Снижение податей, раздача милостыни, освобождение заключенных из тюрем, гром оркестров и военные парады послужили свидетельством счастья повелителя и принесли новые радости народу, который вновь обрел своего героя.

Индийский царевич поведал родным о злоключении, унесшем его далеко от Багдада. Признав вину свою в том, что пренебрег помощью волшебных средств, коими снабдили его царица джиннов и персидский мудрец, он рассказал также о том, как благодетельная Сетель Педур Джинатиль выручила его из беды, причиною которой была его собственная неосмотрительность, и так долго с жаром расписывал подробности своего спасения, что Зобеида опять встревожилась.

Улучив удобный момент, она сказала дочери:

– Неужели тебя не беспокоит привязанность Звезды Семи Морей к твоему мужу и чрезмерная признательность, которой он проникся к ней?

– Меня? Что же, матушка, – искренне удивилась Ильсетильсона, – по-твоему, я должна ревновать к милостям, коими осыпает нас царица джиннов? Ах, да если бы, не будучи всесильной и доброй, она просто оценила достоинства Симустафы, то уже сделалась бы кумиром сердца моего. Будь на небе звезда, которая полюбила бы моего мужа за его очарование и добродетель, и она стала бы моим солнцем!

«Или любовь странным образом влияет на мою дочь, – рассудила Зобеида, – или она пошла в отца своего, а не в меня, потому как я на ее месте такого бы не потерпела!»

Харун с большим вниманием выслушал рассказ о последних приключениях Симустафы и попросил его еще раз поведать о тех событиях, что им предшествовали, начиная с женитьбы на царевне, а потом приказал всё записать и положить в архив.

Индийский царевич вернулся к своим обязанностям личного советника халифа и члена дивана. За повседневными делами он по-прежнему не забывал о визитах к любезной царице джиннов, кои всегда доставляли ему и его жене особое удовольствие. Сетель Педур Джинатиль навещала прекрасную чету по ночам и беспрестанно искала способы доставить им новую радость. Однажды она пожелала, чтобы Ильсетильсона провела несколько дней в ее дворце, и халиф с удовольствием дал на то свое высочайшее дозволение.

Однако Харуну не хотелось, чтобы его дочь, облагодетельствованная щедротами царицы джиннов, явилась к той с пустыми руками. Кроме того, он не желал, чтобы царевна исчезла из своих покоев каким-то волшебным образом, ибо это могло бы смутить народ и открыть подданным глаза на то, чего им лучше не знать. Халиф приказал распахнуть сокровищницу для Симустафы и сделать все необходимые приготовления к отъезду Ильсетильсоны, которая якобы отправляется в загородный дворец Кассер-иль-Араис, расположенный в трех днях пути от столицы.

Кассер-иль-Араис – великолепный дворец на берегу реки Аджала, величественное здание, первый камень которого заложил сам пророк Мухаммад^{189}. На фасаде его, обращенном к садам, сверкают триста шестьдесят пять окон, стены его выложены алебастром и восточным мрамором и увенчаны гирляндами из самых ценных пород яшмы. Двери из алоэ и сандала вращаются на золотых петлях, полы выстелены паркетом, а роскошные покои обшиты розовым деревом, щедро украшенным рубинами, изумрудами и топазами, и обставлены несравненной мебелью. Мухаммад начал и закончил здание по случаю свадьбы его дочери Фатимы с Умаром-Илалабом^{190}. В последние дни своего пребывания на земле Пророк часто проводил время в этом дворце, дабы получить от ангела Джабраила вдохновение свыше, и до сих пор перо, которым он написал двенадцать заключительных глав Корана^{191}, хранится там в ларце из горного хрусталя, усыпанного адамантами.

Сад, который примыкал ко дворцу, красотою своею превосходил всё, что создано на земле руками человеческими. В этом благословенном уголке отдохновения воздух был всегда чист, а небо никогда не затягивалось облаками.

Его вечно молодые деревья никогда не портили ни мхи, ни лишайники, а омела^{192} не отнимала у их стволов жизненных соков; листья, цветы и плоды вечно украшали ветви, не увядая и не опадая.

Чашечки цветов непрестанно источали тонкие запахи и наполняли воздух благоуханием, и никогда их не тревожили ни вредные насекомые, ни ядовитые змеи. Живительные источники орошали землю и поддерживали ее плодородие.

Птицы самых ярких оперений оглашали волшебный сад чарующими трелями. И, наконец, самым удивительным было то, что чудеса менялись каждый день, хотя и сад, и дворец, и всё, что в них находилось, оставалось прежним.

Вход в этот райский уголок был разрешен только прямым потомкам Мухаммада и его семьи^{193}, и если бы в него проник неверный, он увидел бы лишь устрашающую пустыню, а рычание диких зверей заставило бы его отступить назад.

Вот куда должны были отправиться Симустафа и его жена. Оттуда они могли бы свободно перенестись в Джиннистан, тогда как все будут полагать, что они пребывают в саду Кассер-иль-Араиса, наслаждаются его красотами, пьют нектар и вкушают амброзию^{194}.

Тем временем Сетель Педур Джинатиль занималась приготовлениями к их приему и думала, как бы Бахлисбул не нарушил счастливые мгновения, которыми она хочет побаловать своих дорогих гостей. Царица это чудовище низвергла и отправила в самые отдаленные земли Верхнего Египта, но не смогла полностью лишить могущества. Он был царской крови и, где бы ни находился, пользовался привилегиями своего высокого происхождения.

Верхний Египет был населен злобными джиннами – позором Джиннистана и ужасом неба и земли. Эти чудища с радостью подчинились приказам Бахлисбула, рожденного, чтобы повелевать. Первая вылазка к горам Кавказа, на которую они решились, закончилась неудачей, но их не остановило бы даже полное поражение, ибо ярость и злоба служили им поддержкой и ослепляли перед лицом любых опасностей. Они были созданы, чтобы творить зло, и в силу своей натуры им приходилось постоянно что-то замышлять и предпринимать.

Сетель Педур Джинатиль знала о новых возможностях своего врага и задумала подстроить ему ловушку, в которую тот неизбежно попался бы. Она удвоила засушливость того проклятого места, где поселился Бахлисбул, и волей-неволей ему пришлось перебраться в еще более суровый край, где злодей не находил себе покоя.

Вдруг он заметил немного зеленой травки, которая росла у подножия гранитной колонны, прячась в ее тени от палящих солнечных лучей. Бахлисбул подошел ближе, присел и увидел прямо на уровне глаз высеченные на камне письмена. Он не удержался и вслух прочитал надпись, которая гласила: «Колонна, исполни приказание царицы Сетель Педур Джинатиль».

Не успел джинн произнести эти слова, как железная цепь охватила его туловище и приковала к колонне. Вскоре пустыню огласили его вопли, а чудища, населявшие ее, испугались и, побросав свои логова, в страхе разлетелись кто куда. Бахлисбул остался один посреди песков, и бессильная злоба его мало-помалу сменилась тупой отрешенностью. Он глядел на цепи, на роковую надпись, одолевшую его, и вдруг заметил, что не дочитал ее до конца. Дочитав же, злодей осознал то, что повергло его в пучину отчаяния. Вот ужасный приговор, которым завершалась надпись на колонне: «Тебя сможет освободить только тот джинн, что будет злее тебя самого». Но когда это случится? Когда вселенная возродится из хаоса, когда распахнется бездна и явит миру нового царя? И найдется ли другой Кокопилесоб, который не будет прадедом и покровителем Звезды Семи Морей?

Обеспечив себе спокойствие, Сетель Педур Джинатиль вспомнила об услуге, которую оказала ей старая карлица. Царица призвала ее и спросила:

– Скажи мне, Бакбак, что я могу сделать для тебя?

– О моя госпожа, – отвечала старуха, – ты много чего можешь, но, боюсь, мне не поздоровится от того, что ты сделаешь. Всем известно, что это я приходила к тебе, но вместе с тем никто не сомневается, что, хоть я люблю молоть языком и слов говорю много, в глубине души я скрытна и толку от моей болтовни нет никакого. И, однако, ты можешь доставить мне одно маленькое удовольствие, которое не приведет ни к чему плохому. У меня нет зубов, я шамкаю и шепелявлю так, что мне самой противно себя слушать. Тридцать два зуба – вот о чем я прошу.

– Такой подарок будет бросаться в глаза, – возразила царица, – и навлечет на тебя гнев всех твоих недругов, которых ты опасаешься. Осторожности ради, я бы дала тебе четыре крепких зуба и разместила так, чтобы их не было видно.

– Согласна, – обрадовалась старуха, – и будь уверена: тебя я никогда не укушу.

Пока старая Бакбак прихорашивалась, используя в добавление к обычным средствам колдовство, обратимся к Симустафе, который был занят приготовлениями к путешествию в Джиннистан.

Харун ар-Рашид велел открыть свою сокровищницу. Даже если собрать в одном месте богатства всех земных царей, то и тогда не получилось бы ничего ей подобного, и, однако, индийский царевич долго не мог найти хоть что-нибудь похожее на то, что он видел в Джиннистане. Наконец ему попалась на глаза сабля, чей эфес был украшен превосходными адамантами столь густо, что, казалось, они сливались в единое целое. Зятя халифа поразил не только блеск ее, но и размеры: такое оружие могло служить только великану. Симустафа взял саблю в руки, дабы испытать, вынул из ножен и взмахнул раз-другой: будто молнии засверкали вокруг него, настолько блестящим было стальное лезвие. Затем царевич стал разглядывать оружие и обнаружил неразборчивые письмена. Он немедленно вызвал джинна ларца, и Джемаль явился пред его очами.

– Прочти, что здесь написано, – велел Симустафа.

– Только наша царица сможет разъяснить тебе эти письмена, ибо это знаки могущества, но я знаю, что это за сабля. Оружие это выпало из рук Кокопилесоба в великой битве, которую он проиграл Мухаммаду. Пророк же передал саблю своему наследнику.

Индийский царевич отнес находку халифу и сказал, что это единственный подарок, достойный владычицы Джиннистана.

В это время затрубили трубы. К воротам дворца прибыли те, кому предстояло сопровождать царевича и царевну в Кассер-иль-Араис: две тысячи всадников – избранных молодых воинов халифа – и шестьсот рыцарей в полном ратном облачении, с копьем и щитом, удостоились чести следовать за носилками Ильсетильсоны, водруженными на спины шести самых прекрасных во всей Индии слонов. Двенадцать верблюдов нагрузили вещами, а замыкали процессию евнухи.

Симустафа в усеянных адамантами доспехах с золотыми узорами ехал верхом, держась рядом с носилками. Его жеребец радостно ржал и тряс великолепной гривой. Ильсетильсона любовалась тем, сколь изящно ее муж управляет конем, который явно гордился своим седоком.

Блестящая процессия тронулась в путь. Дорога ко дворцу была выровнена так, что никакие препятствия не могли задержать путников. По прибытии всю свиту разместили в удобных помещениях, расположенных в окрестностях Кассер-иль-Араиса, поскольку в сад его могли войти только царевич и царевна. Красота этого райского уголка восхитила их обоих, но Ильсетильсону особенно заинтересовало дерево, чей плод погубил род человеческий. Ствол его обвивал змей, который не мог никогда его оставить. Глаза гада были покрыты густым мраком. Лазоревый птах с золотой головкой и золотыми лапками беспрестанно порхал вокруг, отдыхая то на одной ветке, то на другой, и чудесное создание это не пело, а выражало мысли свои на чистейшем арабском языке^{195}.

Едва завидев прекрасную чету, птах в знак радости расправил хвост и обратился к ней с положенными словами:

– Приветствую род человеческий. Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммад – пророк Его.

Ильсетильсону очаровала четкость выговора птицы, и ей захотелось побеседовать с необыкновенным созданием.

– Милый птах, – молвила царевна, – ты нам рад?