Текст книги "Продолжение «Тысячи и одной ночи»"

Автор книги: Жак Казот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 50 (всего у книги 72 страниц)

Отец был одурманен не только вчерашним вином, но и хитроумными речами чародея. Ему с детства привили почтение к предсказаниям, и он верил, что следует своей судьбе, не понимая, где судьба, а где колдовство, и чего надо опасаться. Разумеется, к желанию стать царем, которое ему внушили с самого рождения, примешивались и другие причины, но, как бы там ни было, Шаскар дал клятву.

Глаза Мограбина засверкали от радости.

«О повелитель Катая! – воскликнул он. – Обними меня!»

Затем колдун обернулся в сторону долины, которую ему предстояло покинуть, и крикнул:

«Мы еще увидимся, мой прекрасный уголок! И больше не расстанемся никогда!»

Не успел он произнести эти слова, как появился негр и сообщил, что завтрак готов.

«Очень хорошо, Илаг Кадахе! Пусть Мегине прислужит нам, а ты поспеши в Нантаку: сними или, если надо будет, купи дворец по соседству с главной площадью и жди нас там сегодня вечером».

Получив приказание, раб исчез.

Два путника сели за стол и принялись завтракать.

«Тебе нравится софа, на которой ты сидишь?» – неожиданно поинтересовался Мограбин.

«Она превосходна», – отвечал мой отец.

«Хочу превратить ее в коляску. Думаю, нам в ней будет очень удобно».

С этими словами колдун уселся рядом с отцом, вытащил волшебную палочку и закрутил ее на кончике пальца.

«Давай, Мегине, – крикнул он, – запрягай и гони!»

Мгновенье спустя софу вынесло из шатра, она поднялась и полетела над стеной. Отец задремал и проснулся от громкого смеха своего покровителя.

«Скажи мне, где ты?» – спросил Мограбин.

Шаскар осмотрелся и увидел, что находится в совершенно незнакомой ему прекрасной комнате.

«Выгляни в окно, может, тогда поймешь».

Отец послушался и при свете луны (ибо дело было ночью) разглядел большую площадь и множество людей, отдыхавших под деревьями.

«Ты у себя, Шаскар, – сказал ему его провожатый. – За дворец уплачено, а под окном – главная площадь твоей столицы. И если кто-нибудь посмеет помешать твоему избранию, верь, я накажу его. Сейчас подадут ужин, мы насытимся, а завтра я узнаю, что тут происходит».

На следующий день отец, оставшись в одиночестве, всё время наблюдал через окно за народом, чьи обычаи были ему совершенно незнакомы. Он с большим нетерпением ждал возвращения своего покровителя и, слишком поглощенный мыслями и тревогами, почти ничего не ел.

Наконец Мограбин появился, изображая страшную усталость.

«Без труда ничего не узнаешь, – вздыхал он. – О, какие козни, жадность, лицемерие движут людьми! Все повязаны друг с другом и действуют заодно: завтра принесут жертвы Дагону и его сыну Бильэльсанаму, послезавтра выпустят птицу, которая сядет на голову первого визиря, и всё – он станет царем».

«Что за птица?» – спросил мой отец.

«Тер-иль-бас^[85]. Птица ручная, но жрецы Дагона из кожи вон лезут, чтобы она вела себя как дикая. Они тайком свернули шею той, что крестьяне несколько дней назад принесли для церемонии избрания, потому что лесная тварь оказалась бездарной и никого не слушалась… Эти добрые простые птицеловы обязаны днем и ночью сторожить пойманного ими тер-иль-баса, народ верит в их честность, и правильно делает, потому что сторожа в самом деле глаз не спускают со священной птички. Однако у стражников этих есть один недостаток: они не замечают, как их спаивают. О, я отомщу этому Дагону и сынку его Билю! Я разорву все эти сети, или я буду не я!.. Завтра, царевич мой, ты пойдешь в храм. Тебе надо показаться людям на глаза. Никто не должен обвинить Дагона, что он остановил свой выбор на незнакомом ему человеке. В храме ты увидишь царевичей Кореи, Тункина, Кохинхина и при этом обратишь на себя внимание: Илаг Кадахе позаботится о твоем внешнем виде и достойном сопровождении. Что до меня, то твоему покорному слуге нельзя терять время, я займусь другими делами».

Утром, исполняя указания своего покровителя, мой отец направился в храм Дагона. Он заметил, что люди в самом деле глядят на него во все глаза. Жрецы, казалось, ничего не забыли, чтобы задобрить свое божество: они приносили в жертву быков, нетелей, овец, голубей и разных мелких птах, дабы все слои общества были представлены своими подношениями.

Глядя на сосредоточенные лица жрецов, слушая молитвы и песнопения, обращенные к Дагону и Бильэльсанаму, в самом деле можно было подумать, будто люди верят в помощь богов и что через день Небеса укажут на своего избранника. Отец, зная, что за этим стоит, ушел из храма, проникнувшись отвращением к подобному лицемерию.

Его ревностный советчик не заставил себя ждать.

«Ты сам видел, что там делается, – сказал Мограбин. – Завтра все эти ханжи будут весьма разочарованы, когда поймут, что их птица забыла всё, чему ее учили. Тебе же следует сохранять хладнокровие, мой царевич, и не тревожиться, что бы ни случилось. Я буду рядом и при малейшей опасности стану на твою защиту. На всякий случай при тебе неотлучно будет моя невидимая Мегине».

И вот настал час избрания царя. Посередине главной площади Нантаки воздвигли высокий алтарь, а вокруг него – многоярусные трибуны, на которых разместилось около тысячи человек.

Первый визирь и главные сановники, царевичи, эмиры и самые важные государственные лица заняли ближайшие к алтарю места. Жрецы, стоя, готовились совершить положенные обряды.

Тер-иль-бас в золотой клетке, украшенной цветочными венками, под охраной крестьян-птицеловов, ждал, когда его выпустят. Дым от бесчисленных курильниц с благовониями заполнял воздух так, что порой затмевал происходящее.

И вот зазвучали священные трубы, возвестив о том, что Дагон и Биль готовы сделать свой выбор. Главный жрец приблизился к клетке, дабы распахнуть ее дверцу перед тер-иль-басом, на которого якобы должно было снизойти божественное озарение.

Птица заметила, что дверца приоткрылась, тут же ринулась вон из клетки, и, как бы сметая препятствие на пути к свободе, вцепилась в нос главного жреца. Затем, ударив его крыльями, взметнулась ввысь.

Сделав круг над площадью, тер-иль-бас опустился ниже и пролетел непосредственно над первыми рядами зрителей. Глядя на то, как он кружит, поднимаясь ко всё более дальним трибунам, можно было подумать, что он решает, куда двигаться дальше и кого выбрать. Паря над последними трибунами, птица как будто искала кого-то и не могла найти.

Народ пребывал в восхищении, наблюдая за полетом тер-иль-баса. Жрецы только руками разводили в недоумении. Верховный жрец и первый визирь изъявляли крайнюю обеспокоенность, время от времени привставали с мест и обменивались знаками, выражавшими крайнее удивление.

Шаскар стоял в самом последнем ряду. Тер-иль-бас несколько раз подлетал к нему. Мальчики-служки оставили алтарь, подбежали к моему отцу и, став подле, принялись отчаянно размахивать руками, пытаясь отогнать от него птицу и заставить ее вернуться на середину площади. Та, словно не замечая их, продолжала свои поиски, кружа над трибунами.

Внезапно она резко спланировала и села на голову отца, после чего успокоенно сложила крылья и распустила хвост.

Народ узрел в этом чудо, жрецы и визири пришли в ужас. Служки замахали руками и закричали, пытаясь заставить священную птицу расстаться со своей добычей, но упрямый тер-иль-бас крепко вцепился в макушку Шаскара.

Кто-то сдернул с отца тюбетейку: птица взлетела и снова опустилась на его непокрытую голову. Тогда двадцать рук потянулись к ней, чтобы схватить и стащить, но тут на трибунах все как один закричали:

«Вот царь, данный нам великим Дагоном!»

«Это ошибка, это какая-то ошибка», – повторяли жрецы и служки, рассеявшиеся в толпе.

Один из них приблизился к моему отцу.

«Никто тебя не знает, скажи, откуда ты, из какой земли Китайской империи?»

«Я иноземец, – отвечал отец. – Из Персии».

«Перс! Перс! – раздалось разом десять – двенадцать голосов. – Пусть сообщат эту новость народу. Дагон не мог избрать нашим царем иноземца, это задевает честь Катая».

Тут птица куда-то исчезла, вокруг отца началось столпотворение, но вдруг словно из-под земли появился Мограбин.

«Пойдем в наш дворец, – сказал он, – тут становится жарко. Все видели, как Дагон и его сын Биль избрали тебя, ты будешь царем, или мне конец. Я научу этих нечестивцев, как пользоваться именем божьим ради успеха их махинаций и к чему приводят попытки воспротивиться воле тех, к кому они взывают. О, сколь лживы, коварны, алчны, двоедушны и строптивы эти люди, с какой готовностью они продались своему честолюбивому визирю. Придется мне испортить им сделку. А ты, мой дорогой царь – ибо ты уже царь, – ничему не удивляйся и не бойся. Помни, что всё закончится великим позором для твоих врагов».

Отец остался во дворце, но не мог не заметить, что на площади под его окнами появлялось и бродило множество разных людей.

На следующий день через два часа после того, как отец пробудился, отряд вооруженных стражников ворвался во дворец. Судья вошел в его комнату и произнес громовым голосом:

«Жалкий иноземец! Гнусный колдун! Отвратительный святотатец! Тебя бросят в темницу и под пытками вырвут признание в твоих злодеяниях и преступлениях».

В тот же миг отца связали. Причиной этого насилия послужило то, что, когда жрецы в обычное время явились в храм, они обнаружили, что статуи Дагона и Бильэльсанама опрокинуты и разбиты на тысячи кусков. В страхе священнослужители поспешили доложить о случившемся первому визирю, и тот немедля созвал диван.

Когда верховный жрец сообщил о том, что произошло в храме, все, как один, приписали это злодеяние персу – колдуну, который смутил тер-иль-баса и проник в храм, дабы довершить этим явным кощунством прочие свои нечестивые деяния.

Все согласились с тем, что иноземца надо незамедлительно взять под стражу. Первый визирь вернулся к себе, дабы подписать приказ о том, чтобы завтра же преступника сожгли на костре.

Он сел на свою парадную софу и приказал принести ему его эмалевую трубку. Эта трубка выглядела словно маленький уж, купающийся в ледяной воде, что плескалась в сосуде из горного хрусталя.

Пока он курил, слуга подал ему на подпись приказ о казни иноземного колдуна.

Сановник глубоко обмакнул перо в чернильницу, словно желая, чтобы оно хорошенько пропиталось, потом вынул его и вывел свое имя, однако буквы получились не черными, а ярко-красными.

Визиря обуял страх, он нечаянно опрокинул чернильницу, и куриная кровь залила и приказ, и рукав мантии.

«О, Небо! – вскричал визирь. – Еще одна проделка так называемого перса, и им не будет конца!»

С этими словами он выскочил в соседнюю комнату, чтобы поскорее сменить испачканное платье.

Ошеломленный писец застыл со свитком и письменным прибором в руках, глядя на дверь, за которой скрылся визирь.

Его господин скоро вернулся, желая докурить. Несмотря на смятение, привычка брала свое, но и столик сандалового дерева с инкрустацией из сапфиров и изумрудов, и хрустальный сосуд, и маленький уж как сквозь землю провалились.

Писец с окровавленным приказом в руках по-прежнему стоял столбом.

«Чего ты ждешь? – прикрикнул на него визирь. – Брось этот мусор в огонь».

Слуга повернулся, чтобы выйти из комнаты.

«Стой! – остановил его визирь. – Где мой столик? Где моя трубка?»

«Не могу знать», – отвечал писец.

«А где мой балдахин, софа, подножка?»

«Кто-то похитил ваши вещи, мой господин, а я дрожу от страха».

«О, Дагон! О, Биль! Что с нами будет! – вскричал визирь. – Уже поздно, я ложусь в постель, предупреди всех членов дивана, чтобы завтра с утра были здесь, и пусть верховный жрец и четыре главных священника тоже явятся ко мне. Положение наше чрезвычайное и, скорее всего, очень опасное».

Пока визирь терялся в догадках и мучился, мой отец отдыхал за его счет.

Шаскара бросили в отдельную темницу на углу тюремного двора. Стражник оставил на полусгнившем куске дерева, который заменял стол, кувшин с водой и краюху заплесневелого хлеба. Эта мрачная обстановка не успела поразить воображение узника: едва переступив порог, он упал на полусгнившую солому и забылся крепким сном.

Проснулся он на парадной софе визиря, руки его лежали на пуховых подушках, над головой сверкал расшитый балдахин, а стопы покоились на подножке, покрытой роскошным ковром.

Напротив на инкрустированном сапфиром столике лежала трубка, а по правую руку стояла золотая лампа, источавшая тонкое благоухание. Маленькие щипчики и китайский болванчик в восемь пядей высотой дополняли убранство стола.

«Царевич, – заговорила знакомым тонким голоском фарфоровая куколка, – ты не узнаешь меня? Я Мегине, верная служанка твоего благодетеля… Тебя отправили в тюрьму, и он приказал мне утешить тебя и устроить удобства за счет визиря, твоего злейшего врага. Покури, вот всё, что нужно. Трубка наполнена лучшим на свете опиумом, который готовят брамины^{320} с берегов Ганга^{321}. Визирь курит ее, надеясь погрузиться в сладкие грезы, однако в данную минуту мой хозяин сам заботится о его снах. Ты сидишь на парадной софе визиря, и, чтобы тебе не было скучно, предлагаю воспользоваться всем, что есть у твоего недруга, например, его женами».

Отец поблагодарил Мегине и сказал:

«Твой хозяин предназначил мне в жены очаровательную царевну, ей принадлежит мое сердце, и я не хочу других женщин. Скажи лучше, в чем меня обвиняют, за что бросили в темницу?»

«Хозяин мой разбил священные статуи, и все думают, что это следствие твоего колдовства. Суди сам, как они добры: завтра тебя сожгут на костре, если, конечно, Мограбин не наведет порядок. Не забудь о своем благодетеле, когда станешь царем. Тебя бросили в тюрьму, но больше ничего страшного с тобой не случится. Я позабочусь о тебе, и заключение твое продлится недолго – уже вечером ты вернешься к себе во дворец».

Отец совершенно успокоился, но захотел расспросить Мегине о Мограбине.

«Мне приказано, мой господин, – промолвила куколка, – потворствовать тебе во всем, но я слишком молода. Ты должен знать хозяина лучше меня, мне нечего сказать, разве можно задавать такие серьезные вопросы кукле вроде меня? Меня приставили к моему господину, и я служу ему от всего сердца. Он хорошо обращается со мною, вот всё, что я знаю».

Несмотря на все свое простодушие, Шаскар почувствовал, что болванчик хитрит. Да и Мограбин после всего, что случилось, казался ему подозрительным. Однако отцу оставался всего лишь один шаг, чтобы подняться на трон и получить самую прекрасную царевну на свете. Какое великое искушение для восемнадцатилетнего сына брадобрея!

Я слышал, как он рассказывал моему деду о борьбе, что происходила тогда в его душе. Дабы отвлечься, он перестал задавать Мегине вопросы и попросил принести ему поесть, а когда стемнело, куколка сказала:

«Положи меня на ладонь, пожелай очутиться в своем дворце, и мы тут же отправимся туда».

Отец перенесся прямо в свою постель и погрузился в глубокий сон, но в полночь Мограбин разбудил его.

«Хочу доложить тебе о том, что происходит в диване, – сказал колдун. – Когда главный визирь появился в собрании, там царила полная неразбериха. Как раз перед этим твой тюремщик доложил о двух странных событиях и представил их очевидцев. Утром он хотел отнести тебе хлеб и свежую воду, но темницы твоей не нашел. На ее месте стояла старая конюшня с распахнутыми настежь дверями, а внутри на тощей соломенной подстилке спали тридцать ослов, привязанные к яслям… Тюремщику пришлось пойти на крайние меры, чтобы разбудить их. Он не смог ни отвязать уздечки, ни снять, и ему пришлось их разрезать. Когда же ослы встали на ноги, оказалось, что это стражники, которых послали захватить твой дворец. Сами не зная как, они, вопреки собственным намерениям, вышли из него с пустыми руками… Одни говорили, что тюремщик и прочие свидетели сошли с ума, другие – что они лгут.

„Какова вероятность того, что темницу украли? – спросил верховный жрец первого визиря. – Кто-нибудь когда-нибудь слышал о краже темницы?“

„У меня из-под носа, – отвечал визирь, – пропала трубка вместе со столиком, парадной софой, подножкой, балдахином и пуховыми подушками, лучше которых не найти во всем Китае!“

„Так распни рабов, которые у тебя воруют!“ – закричал жрец.

„Хорош бы я был, – возразил визирь, – если бы наказывал своих рабов за проделки коварного чародея. Ты, верховный жрец, не веришь в колдовство, ты объясняешь всё необычайное естественными причинами, а я говорю, что во всем виноват тот самый перс, который приманил к себе вашего тер-иль-баса, опрокинул железных идолов и перенес в конюшню стражу в полном составе. Это он украл мою трубку. Ты кичишься своей недоверчивостью, думаешь, что ты здесь умнее всех, я же считаю, что всё это более чем опасно: нас преследует хитроумный злодей, он сумел повязать наших стражников, будто ослов, и, может статься, в эту самую минуту намеревается и на нас, как на медведей, надеть намордники“.

„Так что ты предлагаешь?“ – вскричал жрец.

„Надо узнать, как с этим бороться, – решительно заявил визирь. – В давние времена нашу страну разорил злой волшебник. Порывшись в архивах и летописях, мы вспомним старые обряды, которые помогли тогда одолеть негодяя. В чем я совершенно уверен, так это в том, что никакие божества не прилагали к этому руку, ибо нет такого бога, что станет забавляться кражей трубки. Мы имеем дело с нечестивым колдуном. Только этим можно объяснить опрокинутые статуи в храме. Таково мое мнение“.

Верховный жрец был вынужден согласиться с доводами визиря и обещал немедленно отправить всю священную коллегию на поиски в архивах. Оба они поделились соображениями с тремя другими сановниками, а потом и со всем диваном, после чего собравшиеся разошлись по домам… Вот какой план обороны родился в головах наших врагов. Это ерунда, я порушу их замыслы еще до того, как они приступят к их исполнению. Не удивляйся, что нынче вечером я оставлю тебя одного – мне предстоит всю ночь сражаться за твою победу».

Мограбин сдержал слово. Как только все четыре визиря улеглись в постели, он похитил их с помощью духов, подчинявшихся его волшебной палочке, и перенес на самую высокую вершину Кавказа. Там, раздетые и привязанные к столбам, сановники в тусклом лунном свете показались друг другу мертвенно-бледными, но вскоре от страданий в самом деле посинели.

Порывы свирепого ледяного ветра со снегом не позволяли им забыться, они испытывали смертельные муки, но колдовство не давало им умереть.

Вдруг перед ними очутился сам Мограбин, окруженный ослепительным светом.

«Узнаете меня, несчастные? – заревел он зловещим голосом. – Я Бильэльсанам, сын Дагона. Так это ты, – обратился колдун к первому визирю, – желал стать царем? Это твои алчные подручные хотели разделить с тобою власть и богатство покойного правителя? Вы отвергли нашего избранника, и я разбил железных истуканов, эти жалкие подобия моего отца и меня. Мы отрекаемся от развращенного вами народа, оставайтесь здесь, коварные лиходеи, пока не остынут ваши честолюбие и алчность».

Мограбин исчез, оставив визирей в мучениях и сомнениях, и вскоре от их страха дрожь передалась всей земле.

Затем колдун похитил всех четырех главных жрецов и перенес их в самые знойные пески Ливийской пустыни.

Они стояли раздетые, связанные, под жгучими лучами солнца, которое вскоре изжарило бы их, если бы не колдовские чары: именно они принуждали жрецов дышать и испытывать жесточайшие муки. Мограбин в ослепительном сиянии явился к ним так же, как к визирям.

«Дурные проповедники, – прорычал он, – вы приносите жертвы моему отцу и мне, лишь бы набить себе брюхо мясом жертвенных животных. Вы называете себя проводниками нашей воли, но осмелились пойти ей наперекор. Вы дорого продаете голос подученной вами птицы. О ханжи! Лицемеры! Бездельники! Грязные мошенники! Я сровняю с землей наши храмы, чтобы вам нигде не находилось пристанища. Только посмейте хоть раз действовать от нашего имени. И помните, человек, достойный нас, великих богов, не может быть иноземцем».

Жрецы стонали и ревели, их иссохшие языки прилипли к нёбу и не смогли произнести ни слова.

Когда Мограбин насладился карой тех, чью волю ему надо было сломить, он избавил их от страшных видений, ибо все эти муки им только почудились. И всё же, хотя визири и жрецы не покидали постелей, на их телах остались следы пыток: у одних кожа была обморожена, а у других обожжена так, будто они валялись на раскаленных углях.

Изможденные перенесенными страданиями и страхами, несчастные погрузились в глубокий сон – Мограбин хотел, чтобы они хорошенько отдохнули и поутру были в силах рассказать друг другу обо всем, что им пришлось претерпеть.

На следующий день, посовещавшись, все пришли к единодушному мнению, что верховный жрец должен выступить с такой речью.

«Царевичи, эмиры, блюстители закона и прочие, входящие в этот диван! Мы ошиблись, отвергнув выбор, сделанный богами в пользу иноземца. Они прогневались на нас, опрокинув свои статуи, они угрожали нам и предрекали страшные беды, если мы незамедлительно не покоримся их воле. Это они совершили чудеса, напугавшие нас. Возмездие не заставит себя ждать, если мы не отыщем чужестранца, которого боги избрали нашим царем и нарекли мужем дочери нашего покойного государя».

Как только жрец закончил свою речь, ему доложили, что тер-иль-бас вернулся и кружит над крышей дворца, в котором поселился мой отец.

Народ любовался новым чудом и уже начал роптать, как вдруг на площади перед дворцом появился весь диван в полном составе. Первый визирь держал в руках корону и скипетр, торопясь преподнести их избраннику богов.

Я не стану описывать церемонию этой странной коронации и свадьбу моих родителей, потому что не знаю о них так же хорошо, как другие подробности этой истории, которую слышал сотни раз. Как только всё закончилось, Мограбин исчез, напомнив на прощание о данном моим отцом обете.

Мать моя понесла вскоре после свадьбы, а когда я родился, отец пролил надо мною немало слез, ибо понял, сколь роковым обязательством связал себя.

Хотя Шаскар был всего-навсего сыном брадобрея, его, подготовленного к царской участи с младых ногтей, не ослепила власть. Он воевал и выходил победителем, правил по справедливости, и подданные полюбили его.

Когда народ проникся глубоким уважением к своему новому государю, а недруги попрятались в страхе, отец не побоялся вызвать к себе моего деда. Шаскар направил в Персию посольство, чтобы то испросило у персидского шаха дозволения забрать в Катай одного из его подданных.

Правитель Персии принял гонцов приветливо, мои дед и бабка были еще в том возрасте, который позволял им не бояться долгого странствия, а друг-предсказатель обещал им благополучие и счастье и даже попросил взять его с собою в Катай. Хоть он и был уже в преклонных летах, но овдовел и осиротел. Одним словом, они втроем прибыли в Нантаку.

И всё было бы хорошо, если бы обещание, данное Мограбину, не тревожило моих родителей, ведь других детей, кроме меня, у них не было. В остальном они прекрасно понимали, что их власти ничто не угрожает, ибо народ их чуть ли не боготворил, и рядом с ними были самые дорогие для них люди.

Мне исполнилось восемь лет, когда моя семья воссоединилась. Родителям нравилось самим меня учить, настолько они меня любили. Отец при мне рассказал старому предсказателю, что именно Мограбин потребовал в награду в обмен на трон. Однако Шаскар скрыл это печальное обстоятельство от моего деда, дабы не огорчить старика и не нарушить его покоя.

«Это теперь я понимаю, насколько безрассудно поступил, – говорил отец своему старому другу, – а тогда я стоял у подножия стены, зная, что стану царем, только если преодолею ее, и к тому же видел, что волшебный кошель, который всю дорогу казался неисчерпаемым, почти опустел. Судьба звала меня, мне не хотелось отступать. Ты сам, мой друг, советовал мне идти до конца».

«В тот час уже поздно было просить моего совета, – вздохнул предсказатель. – Тебе следовало прийти ко мне сразу после бани, где дух велел тебе отправляться в путь и дал кошель с золотом. Я бы взял его, изучил с помощью своих методов и узнал, из чьих рук ты его получил… Мое предсказание было верным, но злые духи прознали о нем, и, похоже, ты попал в одну из ловушек, которые они расставили, дабы сбить тебя с пути… И всё же дай мне взглянуть на этот кошель… Он кажется мне весьма подозрительным, ведь неспроста он оставался полным до самой Китайской стены и вдруг опустел, когда ты чуть не отступил. Я изучу его согласно правилам моей науки и подумаю, нельзя ли как-нибудь вызволить твоего мальчика. Но, боюсь, твои враги с их хитростью и коварством заранее позаботились о том, чтобы лишить нас такой возможности… О Шаскар, Шаскар! Зачем ты ушел из дома, не попрощавшись с родителями и со мною, который так беззаветно любил тебя? Зачем было так безумно стремиться к трону, за который тебе придется заплатить столь высокую цену?»

Отец разрыдался, я бросился к нему, чтобы обнять и утешить, но это лишь усилило боль его души. Тут к нам присоединилась моя мать и смешала свои слезы со слезами мужа.

Предсказатель попытался, как мог, их успокоить, забрал кошель и удалился в свой кабинет, чтобы там дождаться благоприятного часа для работы. Увы! Всё, что ему удалось узнать, было слишком печальным и способным лишь повергнуть в еще большую тоску моих любимых родителей.

«Мограбин, – сказал наш ученый друг, – это самый могущественный и опасный колдун на свете. Ты обещал отдать ему своего сына, поклявшись именем Мухаммада, и теперь, если посмеешь нарушить соглашение, то обозлишь этого злодея и поставишь под угрозу всё и вся: вспомни, как он обошелся с твоими недругами. Подумай также о том, что никто не запрещает тебе сделать сыну обрезание и от всей души поручить его заботам Мухаммада, когда страшный чародей придет за ним. Великий Пророк не оставит мальчика, он вызволяет правоверных даже из бездонной пропасти».

Поскольку отец правил в стране язычников, дед тайком сделал мне обрезание, и мои близкие немного успокоились на мой счет.

Я рос в семье, которая прилагала все старания, чтобы дать мне хорошее образование. Я отличался прилежанием и, осмелюсь сказать, подавал надежды, но смерть отняла у меня одного за другим моих любимых учителей. Когда мне было двенадцать, я потерял деда и предсказателя, а в тринадцать лет остался без бабушки. И вот, когда мне исполнилось четырнадцать, за мной явился Мограбин.

Сердце мое сжалось от страха, и я не смог скрыть от колдуна свое волнение. Отец, привыкший сдерживать чувства, оказал магу самый радушный прием.

Поверите ли, но злодей сделал вид, что растроган, начал расточать самые лестные слова в адрес отца и без устали расхваливал меня. Он приехал верхом и привел на поводу вторую прекрасную лошадь. Мограбин сам помог мне сесть в седло, и, глядя на это, мои родители решили, что их сыну ничто не угрожает. Они поцеловали меня на прощанье, и мы расстались.

Мой провожатый скакал впереди. Мы молча покинули город, и, как только очутились в безлюдном месте, моя лошадь словно вмиг растаяла под моим седлом, и я упал, больно стукнувшись пятками.

Мограбин стоял передо мной и смотрел бешеными глазами, которые тебе, Хабед, хорошо знакомы.

От испуга я закричал, а злодей со страшной силой наотмашь ударил меня по щеке.

«Чего ты так раскричался? – сказал он. – Или ты не обрезан? Нечего бояться, когда ты со мной!»

Он схватил меня за шиворот, засунул под мышку, будто мешок с ватой, и я почувствовал, как мы мчимся куда-то с невероятной скоростью. Мограбин бросил меня у подножия скалы и окунул в тот же самый источник, в котором он купал тебя.

Я ничего не весил, пока был у него в руках, но, когда падал, словно налился свинцом, а упав, почувствовал, что тело мое разбито.

Колдун подобрал меня, почти бездыханного, уложил на траву и, как обычно, зажег какие-то курения, потом перенес сюда, в свой дворец.

Не стану задерживаться на отвратительных картинах, на том, как целую неделю Мограбин усердно выхаживал меня и старался вернуть к жизни, которую чуть не отнял в приступе ярости.

Колдун ложился рядом со мною на циновку, не спускал с меня глаз, предупреждал каждое мое желание. Я знаю, он мог в одно мгновенье избавить меня от страданий, которые причинял намеренно, но он продлевал их, чтобы делать вид, будто ухаживает за мною и облегчает мою боль, дабы я, обманутый его якобы трогательными заботами, поверил в то, что он любит меня.

Тут уже много рассказывалось о хитростях этого злодея. Мне нечего к этому добавить. Ему удалось даже внушить мне, будто в жестоком обращении со мною виноват не только он. Мучитель твердил, что я не видел бы от него ничего, кроме добра, если бы мой отец, сговорившись с предсказателем, не навредил моему телу, вызвав тем самым необходимость его очищения и обновления.

«Сын брадобрея, которого я посадил на трон, – говорил Мограбин, – был настолько неблагодарен, настолько бесчеловечен и безрассуден, что осмелился действовать в ущерб мне, своему благодетелю! Он хотел отнять у меня того, кого я приобрел с таким трудом! Ведь в твоих, Йамаль-эд-Дин, жилах течет кровь царевны Катая, ты не потомок жалкого ремесленника. Благодаря звездам, ты – мой сын, и те, кто хотел остановить тебя на пути к гораздо более высокому, нежели их, положению, ответят мне за это».

Таким образом он хотел заглушить в моей душе любовь к родителям, пока не представится случай вырвать с корнем всё, что я получил от них, и полностью подчинить меня своей воле.

Я наконец поправился, и он провел меня по своим владениям и показал те же чудеса, что и вам, а потом дал насладиться так называемыми правами «сына дома».

Когда Мограбин счел, что я привык к нему, он вложил в мои руки те же книги, что и вам. Я жадно поглощал их одну за другой, мне казалось, что мой наставник будет доволен, если я овладею всеми секретами.

Однако тринадцатая книга оказалась непостижимой, я не стал вникать в ее содержание, за что был наказан вернувшимся хозяином: он с такой силой ударил меня по щеке, что я полетел на землю.

«Строптивый бездельник, – кричал он, – достойный внук брадобрея!»

Так колдун испытывал мое терпение и добивался моей покорности.

Смущенный и отчаявшийся до глубины души, я поднялся на ноги. К Мограбину вернулось его обычное хладнокровие, он отвел меня в библиотеку и сунул в руки непонятную книгу, смысл которой я должен был постичь.

«Я не в силах справиться со своими чувствами, – сказал чародей, – когда тот, кого я должен подготовить, не исполняет своего долга по отношению к самому себе и ко мне. Я вынужден оставить тебя на месяц, за это время ты должен изучить одну-единственную книгу. Будешь прилежен – сможешь надеяться, нет – пеняй на себя».

«О чудовище, грубое и несправедливое чудовище! – воскликнул я, когда поверил, что Мограбин уже далеко. – Ты не найдешь меня здесь, когда вернешься! Или все твои книги врут!