Текст книги "Продолжение «Тысячи и одной ночи»"
Автор книги: Жак Казот
сообщить о нарушении
Текущая страница: 58 (всего у книги 72 страниц)
Хабед-иль-Руман не стал терять ни минуты.
– Сирийцы! – крикнул он. – Стройтесь позади меня! Тартары! Вот ваш царевич Бади ад-Дин! Китайцы! Это ваш царевич Йамаль-эд-Дин! Персы! Жители Дамаска! Выходцы из Синги! Стройтесь!
Заслышав эти команды, люди протерли глаза, будто только что пробудились от глубокого сна, а потом без шума и суеты с необыкновенной быстротой подчинились и заняли указанные им места. Царевичи предупредили подданных, что отправление назначено на завтра и всем надлежит подготовиться к дальнему переходу.
Что тут началось! Погонщики побежали в поля ловить верблюдов, лошадей или слонов. Женщины брали за руки своих подросших детей, которых едва узнавали, рассматривали их, одевали в дорогу. Через пару часов каждый уже вернул себе то, что ему принадлежало, и повсюду воцарился порядок.
Люди спрашивали друг друга, где они находятся, но никто не мог им дать ответа. Все были убеждены, что прибыли сюда лишь накануне.
Хабеду-иль-Руману досталось тридцать слонов, шестьдесят верблюдов и несметное количество лошадей и мулов. Его подданные забрали сокровища Мограбина и погрузили на вьючных животных. Сирийкам с малыми детьми приготовили места на спинах слонов. Каждый царевич получил по великолепному скакуну.
Посреди всеобщего волнения и забот все позабыли о попугае-ара. И вдруг Хабед-иль-Руман заметил женщину, закутанную с головы до пят в газовую ткань. Она сидела на земле, прислонившись к дереву, в нескольких шагах от него. Царевич подошел к ней и спросил:
– Кто ты, госпожа?
– Бедная египтянка, – отвечала женщина.
Юноша узнал голос Аухеты и хотел позвать своих товарищей, дабы вместе с ними воздать их спасительнице положенные почести.
– Великая царевна… – начал он.
– Я не царевна, – возразила Аухета. – Мое непослушание лишило меня всяких прав на корону и, что еще более печально, на родительскую любовь. Я по своей собственной воле стала женой Мограбина. Я не смею поднять глаз к небу, не смею без стыда взглянуть на землю. Моя участь – позор, мое прибежище – угрызения совести… О благородный царевич! Я виновата перед собой и людьми и не заслуживаю прощения. Но, несмотря на это, прошу, не откажись стать моей опорой, посади меня на одного из своих слонов с женщинами, которых не оскорбит мое общество, и защити египтян, что могли оказаться здесь. Отныне я принадлежу только моему благодетелю, для моей родины я умерла… Я хочу, чтобы мой отец никогда не узнал об ужасной судьбе, которую я сама себе уготовила. В то же время я знаю, что он был и остается язычником, и потому мне следует отправиться в Мекку и каяться там до тех пор, пока Великий Пророк не смилостивится и не избавит моего несчастного, моего почтенного родителя от его страшных заблуждений.
Слушая царевну, Хабед-иль-Руман растрогался до слез. До сих пор он знал лишь одну женщину – свою мать, и любовь была ему неведома.
Рассказ Аухеты о ее приключениях внушил юноше не только уважение к ней, но и самое нежное сострадание. Ее мудрость, познания, самообладание, неопровержимые доказательства которых он получил, лишь усилили его чувства. Одним словом, незаметно для себя и еще не сознавая того, он проникся к ней искренней любовью.
– Великая царевна, – сказал Хабед, – будь уверена, здесь всё принадлежит только тебе. Неужели ты полагала, что, когда эти люди придут в себя, мы не расскажем, что ты сделала для них? Ни один из нас ни на минуту не забудет о том, чем тебе обязан. Мы окружим тебя самым глубоким почтением и заботами. Малейшие твои желания станут для нас приказами, а наша покорность будет беспримерной.
– Ах, царевич! – вздохнула Аухета. – Ты забыл, что говоришь с особой, которую ее безумная страсть заставила забыть о священном долге.
Чем больше египетская царевна принижала себя, тем больше возвышалась в глазах Хабеда-иль-Румана. Однако нарождавшаяся любовь не смогла отвратить героя от возложенных на него обязанностей. Он возглавлял своего рода армию, и ему надлежало следить за порядком, руководить движением и обеспечивать людей провизией.
Пепел птицы Фессефце заставит гору открыть проход, но царевич не понимал, как слоны с их башенками смогут пройти под столь низкими сводами.
Он верил в благоволение Сулеймана, льстил себя надеждой на то, что Великий Пророк поможет огромному каравану и людям, столь чудесным образом возвращенным к жизни. Однако царевича не оставляли сомнения, и он поделился ими с Аухетой, перед тем как она удалилась в свою башенку для отдыха.
Сирийский царевич обратил ее внимание на то, что после гибели чародея час от часу воздух становился всё горячее. Песок, что скопился у подножия гор, опоясывавших владения колдуна, вздымался сильными ветрами и вскоре грозил засыпать долину, сделав ее бесплодной и непригодной для жизни. Все животные погибнут от голода и жажды, а значит, надо дать и им возможность уйти из этого гибельного места.
Пока юноша предавался этим размышлениям, ночь прошла, и в шести маленьких лагерях зазвучали рожки, призывая всех к подъему. Когда рассвело, сирийцы во главе с Хабедом-иль-Руманом первыми тронулись в путь. Царевич галопом помчался вперед, чтобы без свидетелей заставить гору открыться. Почувствовав, как содрогнулась земля, его армия пришла в смятение. Другие царевичи, объехав ряды, успокоили людей, хотя их самих немало поразило то, сколько песка низверглось вниз с окрестных вершин. Дикие животные в страхе устремились вслед за караваном.
Царевич повелел земле открыть удобный проход. Его приказание было исполнено, и люди не встретили никаких преград на своем пути, даже когда шли в полной темноте. Пока караван задержался, чтобы напиться у грозного источника, Хабед-иль-Руман именем Сулеймана приказал горе оставаться открытой и дать беспрепятственно пройти всем животным, двигавшимся за его маленькой армией.
Дорога, по которой следовали царевичи, привела их к границам царства Тафилет{366}. Им предстояло пересечь большую пустыню, чтобы достичь первых обитаемых земель. Оттуда можно было за три дня добраться до Нареки, столицы царства, где жил правитель Тафилета. Пяти дней хватило, чтобы проделать этот путь, и на всем его протяжении не встретилось никаких препятствий.
Царя Тафилета предупредили о приближении большого и очень странного каравана, подобного которому в этих краях никогда не видели. Государь выслал навстречу своих сановников, и Хабед-иль-Руман одарил их богатыми подарками, испросив дозволения разбить лагерь у стен столицы.
Царевичи договорились между собой, что скажут, будто явились из царства Томбут{367} и хотят выйти к морю, дабы там погрузиться на корабли. Внешность Хабеда-иль-Румана, а также царевичей, помогавших ему принять посланцев тафилетского правителя, внушила последним доверие. Великолепное оружие, которое вручили всем, кто мог держать его в руках, создало высокое мнение об их войске, а ручные слоны с башенками были новым зрелищем для народа, знакомого лишь с дикими слонами.
Прибыв в Нареку, царевичи первым делом отдали дань уважения царю, который не добился от них никаких сведений, кроме того, что они путешествуют ради собственного образования под командованием самого просвещенного из них. Роскошные подарки придали весомости этим заверениям. И после нескольких дней отдыха караван продолжил путь и достиг морского побережья. Там каждый царевич нашел корабли для себя и своих подданных. Настал час расставания. Хабед-иль-Руман одарил сокровищами своих товарищей и всех, кого счел необходимым вознаградить. За время пути мудрая и добрая Аухета успела познакомиться со всеми людьми и выяснить в подробностях, кто в чем нуждается и какая помощь требуется.
Не снимая покрывала, она подсказывала Хабеду-иль-Руману, что делать, и тем самым дала ему возможность не только ощутить удовольствие от благотворительности, но и снискать уважение, добиться которого юноше очень хотелось.
Царевичи тепло попрощались, заверив друг друга в вечной дружбе и взаимной поддержке. Они вышли в море, чтобы вернуться в царства своих отцов, где их появление и рассказы о приключениях должны были вызвать не только приятное удивление, но и переворот в образе мыслей. Однако перипетии их судеб – тема другого повествования, ибо наше посвящено главным образом сирийскому царевичу – победителю коварного Мограбина.
Поскольку Хабед не был стеснен в расходах, он купил двенадцать кораблей и погрузил на них свое войско. Из всех вьючных и верховых животных юноша оставил только своего коня и слона, на котором путешествовала египетская царевна, и после благополучного плавания достиг берегов Сирии.
Едва ступив на сушу, Хабед-иль-Руман, боясь, что неожиданным возвращением причинит слишком большое волнение своим родителям, направил к ним одного знатного сирийца с посланием, которое предупреждало их о его скором приезде.
Цепь событий увлекла нас так далеко от сирийского двора, что с тех пор, как мы оставили Хабеда-иль-Калиба и Эль-Менур в горе и печали из-за похищения любимого сына, у нас не было никакой возможности узнать, что с ними сталось. А если бы была, то мы увидели бы, как они льют бесконечные слезы, и только советы и увещания шейха, наставника Хабеда-иль-Румана, мешают любящим родителям погрузиться в бездну отчаяния.
Шейх уговорил царя приказать провести общественные молебны. И днем, и ночью хотя бы один мусульманин, распростершись в Большой мечети, молил Мухаммада о защите пропавшего царевича.
«Государь, – говорил праведный шейх, – есть часы, когда Затанай обладает на земле огромной властью. Нашими молитвами мы должны сделать так, чтобы у него не было ни минуты, дабы навредить вашему сыну. Только так можно одолеть зло».
Царь проводил в мечети треть каждого дня, а Эль-Менур готова была вовсе не покидать ее, чтобы беспрерывно просить за своего сына.
Таково было положение в сирийском дворце, и ничто не приносило ни облегчения, ни надежды, пока в один прекрасный день придворный шут, как раз в тот момент, когда все страшно потешались над его уродливым носом, вдруг почувствовал, что огромная уродливая бородавка исчезла сама собой. Все поразились этому чуду, а старый шейх, узнав о случившемся, немедленно разыскал повелителя.
«Государь, – воскликнул он, – счастье никогда не приходит одно. Мограбин сильно испортил жизнь твоему евнуху, обезобразив его так, что смотреть было страшно. Злобность чародея не знает границ, и вдруг одно из ее последствий исчезло, я вижу в этом знак того, что его могущество пошатнулось. Пойдем в мечеть, возблагодарим Всевышнего».
И ровно через месяц Хабед-иль-Калиб получил письмо от сына, приказал немедленно собрать четыре тысячи всадников и выехать навстречу Хабеду-иль-Руману.
Траур во дворце и городе отменили. Эль-Менур была вне себя от радости. Бывший визирь, ее отец, попросил поставить его во главе конного отряда, а старый шейх вызвался сопровождать его верхом на верблюде.
Почетный эскорт, высланный навстречу сирийскому царевичу, поразился тому прекрасному порядку, с которым двигалось его маленькое войско. Хабед-иль-Руман ехал впереди, верхом на великолепном коне. Старики завидели его уже издалека. Царевич бросился в объятия своего деда и своего старого наставника, и все поехали в столицу.
Народ толпами повалил на улицы, дабы приветствовать будущего государя, – люди кричали, радовались, покрывали цветами дорогу к дворцу. И наконец Хабед-иль-Калиб и Эль-Менур обняли любимого сына, которого вернуло им особое благоволение Неба. Они обливались слезами радости и умиления, и царевич плакал вместе с ними.
Хабед-иль-Руман улучил минуту, чтобы попросить мать выслать главного евнуха с носилками навстречу египетской царевне. Он умолял Эль-Менур принять Аухету у себя в покоях и обращаться с нею как с той, кому он, после Аллаха и Мухаммада, обязан был своим освобождением.
Затем царевич рассказал всем, в том числе визирю и шейху, свою историю и историю Аухеты. Его слова вызвали новые потоки слез, источником которых служили то сочувствие, то страх, то тревога.
Эль-Менур поспешила встретить египетскую царевну, о прибытии которой ей сообщили, и по просьбе дорогой гостьи проводила в предназначенные ей покои.
Аухета в первый раз рассталась со своим покрывалом с тех пор, как надела его во владениях Мограбина. Она не показала своего лица даже сирийкам, которых Хабед-иль-Руман попросил прислуживать ей, ибо хотела избежать любых слухов о своей внешности. Эль-Менур, нежно поцеловав дорогую гостью в щеку, застыла, пораженная ее красотой.
– Ах, госпожа, – горестно вздохнула египтянка. – Не восторгайся тем, что послужило причиной моего падения. Без этого рокового дара я была бы послушной дочерью своего отца, уважаемой и добродетельной. Я была бы наследницей престола, потом царицей, а сделалась лишь грешной вдовой чудовища и до скончания дней моих буду сожалеть о том, что натворила, и каяться, отказываясь от всего, кроме молитв и одиночества. Окажи мне милость, госпожа, – продолжала безутешная красавица, – позволь написать моему отцу и испросить его прощения. Дай мне одного из твоих гонцов. Только честь, оказанная тобой, позволяет мне осмелиться на подобную просьбу. И не кори меня за поспешность, ибо только отцовское прощение может облегчить бремя моих страданий.
Эль-Менур, до крайности растроганная, обещала исполнить любое желание бедной царевны, и та немедля написала в Массер.
Царю Египта.
Государь,
Непокорная рабыня, утратившая право
называть тебя своим отцом, молит о сострадании.
Несчастья открыли ей глаза:
она стала мусульманкой и была избавлена от мучений
благодаря покровительству Великого Пророка,
чьей могиле она, с твоего высочайшего дозволения,
хочет поклониться.
С моего собственного согласия,
в котором я теперь раскаиваюсь, меня похитил чародей,
самое злобное чудовище на свете,
чьим сообщником был нечестивый бог Баал.
У меня была возможность познакомиться
с мнимыми божествами, их любимцами и советниками.
Прости мне мою смелость, прости за то,
что пишу эти слова, но я хочу предостеречь тебя от тех,
кто меня погубил и стремится погубить тебя.
Если колдунья-персиянка, что ты дал мне в наставницы,
появится при твоем дворе,
прикажи сжечь ее вместе со статуей божества,
которому она поклоняется.
Я пишу тебе из Сирии,
чьи правители приняли меня с добротой и лаской.
Здесь я буду ждать твоих приказаний.
И умоляю, отбрось всякие сомнения,
вели дать тебе Коран: только он несет истину и свет,
тогда как в книгах твоих жрецов нет ничего, кроме лжи.
Одна-единственная строчка Корана
освободила грешную твою дочь от невообразимых мучений,
постарайся прочесть ее с верой и убеждением.
Вот она: «Нет бога, кроме Аллаха,
и Мухаммад – пророк Его».
Аухета передала письмо Эль-Менур, царь и царица Сирии присоединили свои послания, и гонец увез их, дабы доставить в Египет.
В Тадморе начали готовиться к паломничеству египетской царевны. Десять тысяч всадников собирались сопровождать ее в Мекку; Хабед-иль-Руман, коим руководили не только глубочайшая набожность, но и чувство почтения и нежности к женщине, лица которой он никогда не видел и не надеялся увидеть, был удостоен чести стать во главе ее провожатых.
Эль-Менур понимала, что творится в сердце сына, гораздо лучше, чем он сам, и не порицала его за любовь, ибо находила слишком много достоинств в восхитительной Аухете. И всё же она не надеялась, что Хабеду удастся заставить царевну отказаться от решения посвятить свою жизнь покаянию.
«Ах, госпожа, – говорила она египтянке, – зачем же хоронить себя заживо в двадцать один год? Нельзя, нельзя лишать землю ее лучшего украшения! Да и царь Египта был бы счастлив вновь обнять свою дочь. За что отнимать у него возможность видеть на троне ту, что была рождена для этого! Ты судишь себя слишком строго: твоя юность, неопытность, непреодолимая сила сверхъестественных чар, коими тебя околдовали и обольстили, – всё служит твоему оправданию».
«Нет, госпожа, – отвечала царевна, – если я поверю твоим словам, то паду как в твоих глазах, так и в моих собственных. Я наслаждалась отравой, что просочилась в мое сердце. Я убоялась серьезного нрава мужа, которого хотел дать мне отец, хотя знала, что нет никого, кто смог бы лучше, чем он, управлять Египтом. И наконец, госпожа, полюбив своего похитителя, я не послушалась голоса крови, который призывал меня вернуться к отцу. Я не поверила этому божественному предупреждению, я увлеклась колдовством и чародеем, отбросив мудрые советы, полученные мною во сне, и предчувствия, что заставляли меня усомниться в моем соблазнителе. Можно простить невежество, но не мне, госпожа, ссылаться на незнание. То, как я использовала свои природные дарования и помощь, которую оказывало мне Небо, сегодня вызывает во мне лишь чувство стыда, и к тому же найдется ли на всей земле царевич, которому захочется просить руки вдовы Мограбина, женщины, которая была замужем за воплощенным злом?»
«Госпожа моя, – воскликнула Эль-Менур, – дай мне эту прекрасную руку, я с гордостью прижму ее к моему сердцу! Ах, если бы все люди судили себя так же строго, как ты, им не нужно было бы бояться гнева Божьего».
Весь Тадмор пришел в движение, готовясь к отъезду именитой паломницы. Бесчисленная толпа народа присоединилась к ее путешествию: сирийцы, вырвавшиеся из лап Мограбина по милости Мухаммада, сопровождали ее из чувства долга, а еще пятьдесят тысяч подданных царя Сирии – из благодарности за спасение их любимого царевича.
Слух о предстоящем паломничестве, о великолепии и надежности его сопровождения, коим командовал единственный сын могущественного государя, распространился по всем соседним странам, и многие правоверные мусульмане захотели использовать столь прекрасную возможность для паломничества в Мекку. Богомольцы прибывали со всех сторон, и среди них явился тот, кого совсем не ждали. Это был сам египетский царь.
После непостижимого для него похищения любимой дочери, дороже которой у него не было никого на всем белом свете, отец Аухеты пребывал в глубокой печали.
Он обратился за советом к жрецам Баала, но те напрасно пытались убедить его, что он должен быть счастлив, ибо дочь его отдана во власть самого божества и пользуется почетом и блаженством, которые даруются только любимцам верховного существа. Внутренний голос подсказывал царю, что всё это ложь, а сновидения лишь укрепляли в этих подозрениях{368}.
Можно вообразить, какое впечатление произвело на египетского государя письмо Аухеты. Сначала он почувствовал радость от того, что дочь жива. Но его смутило и раскаяние ее, и уверения в том, что ее похитили и сам Баал был к этому причастен, и что, обманутая своей наставницей, она попала в беду, из которой ее вызволили только слова Корана. Царь несколько раз перечитал эту строку.
«Вся Азия, – думал он, – верит в Мухаммада и в то, что есть только один-единственный Бог. Тогда Баал лишь призрак? Нет, что я говорю, призраки не совершают преступлений».
Эти размышления привели его в сильное замешательство, и он взялся за письма царя и царицы Сирии. Они поздравляли себя с тем, что смогли уберечь сокровище красоты, познаний и добродетелей, и этим сокровищем была очаровательная Аухета-иль-Кахакиб, его дочь, для паломничества которой они приготовили великолепное сопровождение, достойное столь знатной особы. Египетскому царю показалось, что он видит сон. Однако он расспросил гонца, который доставил послания из Сирии. Тот подтвердил, что царевна, получив спасение из рук Аллаха и Его Пророка, прибыла в Тадмор вместе с Хабедом-иль-Руманом и тремя тысячами сирийцев и сириек, вырванными из плена, в котором их держал чародей по имени Мограбин, раб и любимец всех демонов ада.
Беспокойство овладело царем, он не мог дольше оставаться в Массере.
Государь позвал племянника, которого прочил на свой престол и который в то время исполнял обязанности первого советника. Царь женил его на одной из своих родственниц и полностью ему доверял.
Он сообщил племяннику последние новости и то, что намерен немедленно отправиться в Сирию. Сборы были недолгими, и путешествие заняло всего несколько дней.
Так, Аухета вместо ответа на свое письмо увидела родного отца. Царь и царица Сирии стали свидетелями этой трогательной встречи.
Отец с удовольствием простил свою прекрасную дочь. Ах, если бы она сама могла себя простить так же легко! Родитель поцеловал ее нежно, от всего сердца и во всех ее ошибках обвинил самого себя.
Затем с необыкновенной поспешностью он выразил желание немедля увидеть Хабеда-иль-Румана, которому дочь была обязана очень многим. В первый раз Аухета открыла лицо при своем спасителе, и, едва он вошел, она опустила глаза: жаркий румянец залил щеки обоих и дал понять, что если их уста еще молчат, то сердца уже давно обо всем договорились.
Повелитель Египта от всего сердца обласкал славного царевича и объявил, что собирается присоединиться к каравану, отправляющемуся в Мекку, чем привел в неописуемый восторг свою прелестную дочь.
Паломничество в Мекку – дело серьезное, и благодаря ему произошли весьма приятные перемены. Прекрасная Аухета-иль-Кахакиб излечилась от чрезмерных угрызений и сомнений по поводу нового замужества. Она согласилась выслушать признания царевича Хабеда, своего благочестивого спутника. И правильно сделала, ведь времени для того, чтобы хорошо узнать своего «паломника», у нее теперь было предостаточно{369}.
Перевод с французского Е. В. Трынкиной.
ДОПОЛНЕНИЯ
ЭПИЛОГ
[ФРАНЦУЗСКОГО] ИЗДАТЕЛЯ{370}
По поводу сказки «Рыцарь, или Рассказ о Хабибе и Дорат-иль-Говас»
Невозможно отказать себе в некоторых разъяснениях по поводу сказки, которую арабские составители «Тысячи и одной ночи» вложили в уста прекрасной и благоразумной Шахразады. Мы займемся ими, пока султан Шахрияр изволит почивать в объятиях своей жены.
Эта история по высоконравственности своей, по исполнению частью стихами, частью прозой, оживленной всеми красками лирики, подобна скорее поэме, чем простой сказке, или даже настоящему рыцарскому роману, чей сочинитель должен стремиться к достижению двух целей, а именно: развлечение и назидание.
Сначала автор украшает душу и тело главного героя всевозможными достоинствами и дарованиями, а затем позволяет этому совершенному персонажу сделаться странствующим рыцарем.
Для воспитания будущего героя используется средство, найденное в «Телемаке»:{371} существо из мира духов, Ментор, под маской которого скрывается сама Минерва{372}.
Его тело закаляется в трудностях, как советовал Жан-Жак Руссо в своем «Эмиле»{373}, но, поскольку истинный рыцарь должен поклоняться Богу и Даме, сначала юному арабу надлежит познакомиться с Кораном.
Тут следует вспомнить, что Руссо совершенно серьезно предлагал своему воспитаннику поразмыслить над приключениями Робинзона Крузо{374}.
Арабские сказители последовали его наставлению и вынудили своего героя усвоить опыт Робинзона Крузо на практике, уготовив Хабибу путь, который предоставил для этого соответствующие возможности.
Руссо предлагает зажигать сердца учеников образом вымышленной возлюбленной.
Дама сердца юного араба существует на самом деле, но его заставляют воспылать к ней страстью благодаря лишь простому рассказу о ее красоте и о чувствах, которые она к нему питает.
Все это, однако, не дает повода предполагать, что господин Фенелон и автор «Эмиля» были знакомы с арабской рукописью, в которой обнаруживаются упомянутые мотивы, но лишь еще раз подтверждает расхожее мнение о том, что на всей земле и во все времена люди имели близкие представления об одном и том же сюжете.
Арабский автор, торопясь к своей цели, заставляет героя действовать в гораздо более сжатые, чем наши современники, сроки. Едва вылупившийся из яйца поэт немедленно начинает слагать стихи, а ученик, получив наставление, тут же видит, что происходит, когда он следует ему.
Этот маленький роман, вероятно, был создан после побед Саладина{375} и, вполне возможно, написан его придворным поэтом. Слишком очевидной выглядит смесь европейских и арабских представлений о рыцарстве, чтобы она сумела сформироваться в голове того, кто знаком лишь со взглядами одной из двух частей света. И даже речи быть не может о таком в общем-то естественном явлении, как независимое рождение аналогичных идей.
Сделав все для разностороннего воспитания своего ученика, араб рисует его почти идеальным, но не совершенным, ибо герой еще слишком молод.
С одной стороны, рассказчик помещает рядом с юношей отца как образец и пример для подражания, с другой – очень ловким маневром отправляет Хабиба в небольшое путешествие для изучения изречений Сулеймана, чем дает нам понять, что совершенство может быть лишь плодом зрелости и опыта.
Характер варвара Зира, который ненадолго противопоставляется главному герою, дает возможность подчеркнуть блестящие достоинства сына Саламиса.
В то же время, поскольку полагается испытать все рыцарские добродетели, когда речь заходит о верности своей любви, рассказчик не выводит на сцену безумную возлюбленную, чтобы погрузить героя в печаль как в «Грандисоне»{376}.
На пути арабского рыцаря встречается юная и наивная особа, чей характер является приятной противоположностью всему серьезному, что есть в других персонажах. Иль-Заида влюблена, сама того не сознавая, ее прелестная страсть нежна и не обременяет никого, даже ее саму. Этот нежный оттенок подчеркивает заслуги героя и не заставляет никого страдать.
Клементина из романа о Грандисоне являет собой трогательную картину, и столь сильную, что очень скоро она становится душераздирающей.
Английский автор был неосмотрителен, когда, доказывая добродетель своего героя, которая непременно должна была одержать победу, подверг слишком сильному испытанию чувствительность своих читателей. В результате многие из них увлеклись Клементиной до такой степени, что прокляли и добродетель, и принципы, сделавшие ее несчастной.
Из-за этой эпизодической любовной истории у читателя пропадает всякий интерес к основной фабуле романа Ричардсона: характер мисс Байрон полностью обесцвечивается, тон героя становится сухим, если не суровым. Так автор нашел средства разрушения там, где искал контрастов, и начатая им история не просто зависла, но уничтожилась.
Есть люди, которые скажут, что если бы Грандисон путешествовал месяца полтора почти один на один с Иль-Заидой, даже не имея перед ней кучу обязательств, то в ответ на те незначительные высказывания, на которые она была способна, он не смог бы отвечать столь же серьезно, как Хабиб, и не скривившись.
В остальном главные персонажи обоих романов, Грандисон и Хабиб, сравнению уже не поддаются[99]. Грандисон – законченный герой, Хабибу же еще предстоит сделаться таковым.
Поэтому первый из них не может совершить даже малейшей ошибки, а второму дозволяется совершить ровно одну, но ее можно простить, учитывая молодость и влюбленность Хабиба. К тому же, на его счастье, она все время стоит у него перед глазами и делает его столь же скромным, сколь предприимчивым, доблестным и сдержанным.
Мы осмелились сравнить этот маленький роман с сочинениями широко известными и более чем достойными исключительно для того, чтобы указать на некоторые связи между ними. Это легкий восточный эскиз, в котором можно с удовольствием отметить удачные линии, но для этого его надо сопоставить с большими полотнами и найти в них некоторую схожесть рисунка.
Арабский автор сказки о Хабибе был скорее поэтом, чем прозаиком. Мы видим, что он охотно наслаждается своим литературным даром, которым обладает в большей степени, чем те, кто, не сознавая того, соперничал с ним и увеличивал объем «Тысячи и одной ночи». Его изобретения иного рода; заметно, что он не только привносит новое как в идеи, так и в образы, но и сознает это.
Его подробные описания демонов, которые несколько затягивают повествование, отличны от фантазий других арабских авторов. И вот что можно уловить из его главного представления о духах и джиннах: для того, чтобы демоны могли вновь обратиться к Богу, они должны стать людьми. У него также своя, особая манера обращения с волшебной палочкой. Впрочем, не издателю надлежит судить об абсолютных достоинствах этой истории, хотя, надо полагать, она не может испортить ни одного сборника, предназначенного для развлечения публики.
Перевод с французского Е. В. Трынкиной.
Жерар де Нерваль
КАЗОТ{377}
I
Автор «Влюбленного дьявола» принадлежит к той категории писателей, которых мы, вслед за немцами и англичанами, стали называть юмористическими и которые вошли в нашу литературу лишь в качестве подражателей другим авторам. Четко-прагматический ум французского читателя с трудом воспринимает капризы чужого поэтического воображения, разве что оно заключено в традиционные и давно знакомые рамки сказки или балетного либретто. Аллегория нравится нам, басня – забавляет; наши библиотеки полны этих замысловатых примеров игры ума, предназначенных в первую очередь для детей, а затем для дам; мужчины снисходят до них лишь в минуты досуга. В XVIII веке у людей было много свободного времени, и никогда еще литературные фантазии и басни не пользовались таким успехом, как в ту пору. Величайшие писатели века – Монтескье, Дидро, Вольтер – убаюкивали и усыпляли своими очаровательными сказками общество, которое их же принципы должны были в самом скором времени разрушить до основания: автор «Духа законов» писал «Книдский храм»; основатель «Энциклопедии» развлекал дам и кавалеров «Белой птицей» и «Нескромными сокровищами», создатель «Философского словаря» изукрашивал «Принцессу Вавилонскую» и «Задига» чудеснейшими восточными фантазиями{378}. Все это были выдумки, остроумнейшие выдумки и ничего более… чтобы не сказать, ничего более тонкого, причудливого и чарующего. Но поэт, верящий в свои фантазии, повествователь, верящий в свою легенду, автор, принимающий всерьез мечту, зародившуюся в глубинах его сознания, – вот редкость, не виданная в XVIII веке, в том веке, где аббаты-поэты вдохновлялись сюжетами языческой мифологии{379}, а некоторые светские стихотворцы сочиняли басни, основанные на христианских таинствах.
Читатели того времени были бы весьма удивлены, узнай они, что во Франции появился остроумнейший и одновременно по-детски наивный автор, продолживший сказки «Тысячи и одной ночи» – этого великого, но незавершенного произведения, над переводом коего так долго бился господин Галлан;{380} новый автор словно писал под диктовку арабских сказочников, и это отнюдь не выглядело ловким подражанием восточной прозе, но оригинальным и серьезным творением, созданным человеком, полностью проникшимся духом и верованиями Востока. Впрочем, следует заметить, что большинство сюжетов для своих сказаний Казот отыскал под пышными кронами пальм, растущих у подножия высоких холмов Сен-Пьера{381}, – вдали от Азии, разумеется, но под столь же палящим солнцем. Нужно сказать, что ранние произведения этого в высшей степени оригинального писателя не принесли ему большой известности. Она пришла к нему лишь по издании «Влюбленного дьявола» да нескольких песен и поэм, которые и составили Казоту славу блестящего автора; лучи этой славы озарили всю его жизнь, вплоть до ее трагического конца. Гибель его подчеркнула загадочность идей, которыми он руководствовался при создании почти всех своих произведений и которые придавали им особое, таинственное значение; постараемся же оценить их по достоинству.
