Текст книги "Продолжение «Тысячи и одной ночи»"
Автор книги: Жак Казот
сообщить о нарушении
Текущая страница: 45 (всего у книги 72 страниц)
При виде Хабиба изменники застыли как громом пораженные, а Саламис продолжал:
– Рыцари народа бану хиляль, от вас зависит суд и наказание этих преступников. Вам надлежит отомстить за всех сыновей Мухаммада тем, кто обесчестил избранный им народ и навлек кару небесную на него и другие племена.
Виновные не произнесли ни слова, да и что они могли сказать в свою защиту? Их тут же окружили, разоружили и связали. Затем палачи схватили преступников, вывели за ограду и отрубили им головы, а тела бросили на растерзание диким зверям.
Только Рабир избежал позорной смерти, ибо умер вскоре после своего возвращения. Мысль о преступлении, на которое он согласился, не давала ему покоя и свела в могилу. Когда бы он скончался по другой причине, его смерть могли бы почесть преждевременной.
Сделав всё, о чем просил повелитель, и воздав ему и царевичу должное за одержанную победу, арабские рыцари поспешили выразить свою радость от возвращения Хабиба.
Пока Саламис держал речь, его слова так приковали к себе внимание слушателей, что они не заметили огня, сверкавшего в его очах.
Теперь правитель говорил с каждым по очереди, и подданные с изумлением обнаружили, что он снова видит.
– Должно быть, – сказал эмир, – вы прослышали о лекаре, который вызвался исцелить меня. Его привела сюда милость Аллаха и Великого Его Пророка, и он преуспел в своем деле, но и это еще не всё… Доблестные арабы, победа, которую нынче утром одержали мы с моим сыном, – это залог нашей будущей свободы и торжества! Пятно преступления смыто с вас. Пусть вера в себя вернется в ваши сердца вместе с присущими вам отвагой и неудержимостью, готовьтесь к походу на кочевье Зира. Мне нужны только конники, пусть пешие воины отведут наши табуны и стада на дальние пастбища и сторожат их там. И, наконец, часть мужчин останется здесь, чтобы охранять наши шатры… Пусть предупредят племена, которые разбрелись по пустыням, что скоро страх поселится в шатрах наших врагов и навсегда покинет сердца тех, кто встанет под знамена Саламиса… Нам следует собрать по-настоящему значительное воинство, чье вооружение и грозный вид лишат мужества врагов и избавят нас от печальной необходимости вести кровопролитную войну, а пока радуйтесь вместе со мною милостям, ниспосланным мне с Небес. Постарайтесь приобщить к нашему счастью всех арабов, верующих в истинного Бога… Мой сын Хабиб жив, я вновь обрел зрение – это еще не все благодеяния, коими осыпал меня Аллах. Смотрите, это Дорат-иль-Говас – царица Семи морей, что плещутся на краю Востока, жена моего славного сына, которой звезды повелели прийти сюда и вернуть мне вместе с силами моих лучших лет возможность поднять к небосводу глаза, свободные от мрака, мешавшего им видеть свет… Пусть новость об этом облетит все края, покорные законам Корана, и пусть все верующие вознесут Аллаху и Его Пророку хвалу за совершенное ими чудо… Пусть везде начнутся праздники, но не для тела, а для душ мусульманских, которые должны возрадоваться тому, что мы снова получили небесное благоволение, о чем возвестили столь необыкновенные милости, нам оказанные, и удивительные чудеса… Пусть голоса наши в порыве благодарности зазвучат подобно грому небесному, и пусть услышат его в становищах Зира и он устрашит тех, кто пока еще верен мятежнику.
Весь народ бану хиляль выразил почтение Дорат-иль-Говас и принес ей клятву верности, а затем повсюду раздались радостные возгласы, к которым присоединился шум от празднеств и увеселений.
Стан Саламиса преобразился и снова выглядел как в прежние благополучные времена. Хорошие новости распространились по Аравии, и рыцари, покинувшие эмира в дни бедствий, поспешили вновь присоединиться к своему вождю.
Эмир принял их ласково и велел Хабибу и его жене обращаться с ними по-доброму. Не дав воинам возможности испросить прощения и избавив их тем самым от стыда, он назвал карой небесной их поведение по отношению к нему. Уже через две недели многочисленные воины снова окружали эмира, и каждый рвался в бой, дабы искупить ратными подвигами свою вину и смыть позор, коим покрыл он себя отступничеством и бездействием.
Зир не мог не знать о произошедшей в стане Саламиса перемене – поражение шести рыцарей говорило само за себя. Трое из них погибли на месте, а трое были взяты в плен: именно они передали своим соплеменникам проникшие сквозь стены их темниц вести, которые не переставали поражать Зира. Прежде всего он узнал о внезапном прозрении Саламиса и о возвращении Хабиба с женой-царицей.
Вождь племени клебов понял, кто именно разгромил его воинов, и очень сожалел, что сам не явился к вражеской заставе, дабы оказать противнику достойное сопротивление.
Зир с его самомнением не сомневался, что вышел бы из этого поединка победителем, и, дабы расквитаться с врагом, решил лично бросить вызов Саламису.
Его сестра Йемана, девушка красивая и разумная, зная, сколь нечеловечески силен и храбр ее брат, всё же позволила себе с ним не согласиться.
– Брат мой, – сказала она, – возможно, ты сочтешь мои предчувствия следствием убеждений, которые не совпадают с твоими. Знай, каковы бы ни были силы того, кого мы всегда называли Великим Саламисом, если бы я верила в удачу, то сказала бы, что ты способен склонить ее на свою сторону, но я верю звездам. Их неблагоприятное влияние ослабило народ бану хиляль, и он вместе со всеми подвластными ему племенами не сумел оказать тебе должного сопротивления. Ты победил. Однако, брат мой, небо не стоит на месте, и вместе с ним меняется расположение и влияние созвездий… Как известно, беда не приходит одна, то же самое можно сказать об удаче. Тем не менее никто не понимает, почему это так, и никогда не доискивается до настоящей причины… Теперь вспомни о счастливых, почти чудесных событиях, которые одно за другим произошли в стане твоего врага, и подумай, как ты, единственный защитник племени клебов, можешь позаботиться о своей и его судьбе.
– Я подумаю об этом, – обещал Зир, – когда докажу свое превосходство над Саламисом. Победа его оскорбляет меня сильнее, чем могущество. Я видел эмира поверженным, а он восстал из пепла. Этот правитель вырастил сына, чтобы создать еще одну преграду на моем пути к славе. Аравия стала слишком тесной, в ней нет места для двоих. Сестра, пусть звезды выбирают кого хотят, я заставлю их побледнеть от страха за того, кому они, по твоим словам, отдали предпочтение.
Пока Йемана и ее брат спорили, Саламис во главе своих подданных приближался к их кочевью, что находилось всего в часе езды от стана бану хиляль.
Узнав о приближении неприятеля, Зир собрал почти такое же количество всадников, и два воинства сошлись на расстоянии выстрела из лука.
Предводитель клебов, которого было видно издалека из-за его громадного роста, горделиво скакал впереди. Саламис хотел было выехать ему навстречу и бросить вызов.
– Нет, отец, нет! – вскричал его сын. – Сохранив мою жизнь и послав к тебе на выручку, Небо поручило мне отомстить за тебя!
– Ты слишком молод, Хабиб, – отвечал добрый родитель. – Твои члены еще не обрели нужной мощи, чтобы ты мог помериться силами с таким великаном.
– Ах, – воскликнула Дорат-иль-Говас, – наш доблестный отец! Ты сомневаешься, что герой, рожденный тобою, окажется достоин тебя! Будь спокоен, твоя слава пребудет вовеки, позволь Хабибу заняться врагом, и ты увидишь, что никакой великан ему не страшен.
Доблестный Саламис уступил уговорам царевича, Амиралы и Дорат-иль-Говас и, невзирая на свое старшинство, позволил сыну первому выйти на поединок.
Хабиб сменил парфянское копье на арабское, чтобы быть на равных с соперником, направился к Зиру с открытым забралом и бросил ему вызов.
Предводитель клебов встал напротив и с насмешкой сказал:
– Какой звонкий голосок! Может, ты женщина?
– Ты скоро узнаешь, кто я, – нимало не смутился Хабиб.
– А-а, я узнал тебя, мой мальчик! Я видел, как ты играл на коленях у Амиралы. Очень милый был ребенок. Твой отец мог не посылать тебя биться со мною: всем известно, что я люблю юных и смелых. Ступай, скажи ему, что я жду его и что я дерусь только с мужчинами.
– Мой отец, – возразил Хабиб, – не станет опускаться до поединка с мятежным рабом, а я с молоком матери впитал презрение к наглецам.
– Но, юноша, ведь я заставлю твою мать второй раз надеть траур по тебе, и, надо думать, она с ним уже не расстанется. Иди, повторяю, позови отца; как бы ни кичился он своими прошлыми победами, неужели остатки моих доспехов, если, конечно, Саламису удастся их собрать, не украсят подступы к его шатру?
– Повторяю, раб, мой отец не может оказать тебе честь и принять вызов. Тридцать раз ты шел в бой, воспевая победы, которые он одержал над противниками, гораздо более достойными, чем ты. Твое поражение ничего не прибавит к его славе. Тебе не придется посылать черные одежды Амирале. И мне не удастся сделать подобный подарок твоей матери, ибо все знают, что у тебя ее никогда не было. Но обещаю подарить роскошное траурное платье твоей сестре Йемане.
– Дерзкий юнец! – взревел Зир, и лошадь завертелась под ним. – Я и в самом деле шел в бой под хор голосов, воспевавших подвиги твоего отца. Племя клебов было племенем рабов, а рабов заставляют петь. И твоя мать, и твоя Дорат, которую ты разыскал посреди пустынь, завтра будут петь славу мне. Я закую их в цепи, и они покорятся моей воле, или же я окроплю их кровью землю, которую сначала напою твоей кровью и кровью твоего отца.
С этими словами великан со всей силы метнул копье в Хабиба.
Молодой воин точно знал, куда оно попадет. Он мгновенно пригнулся к шее своего коня, копье пролетело над его головой и упало в тридцати шагах позади.
Тогда Хабиб с копьем наперевес подъехал прямо к Зиру.
– Ты, – возмутился сын Саламиса, – осмелился произнести имя моей матери и имя моей жены? Ты оскорбил их, как презренный трус! Твоя сестра – слабая женщина, но что станет с нею после твоей смерти? Я очень сочувствую ей.
С этими словами Хабиб трижды слегка ударил Зира по плечу копьем и сказал:
– Ступай, подбери свое оружие там, куда ты так неловко забросил его. Надо было привязать его к руке и как следует рассчитать свои силы. Я презирал тебя, когда ты держал копье в руках, теперь же могу только посмеяться над тобою.
Вне себя от бешенства, Зир помчался к своему копью, подобрал его и, развернувшись, снова на полном скаку с безумной силой и яростью метнул его в противника.
Хабиб необыкновенно ловким движением соскользнул с седла и повис сбоку, просунув одну ногу под брюхом коня. Копье пролетело прямо над седлом и вонзилось в ствол дерева, оказавшегося на его пути.
Тогда царевич отбросил свое копье, а Зир, чья ярость при виде этого вызывающего поступка только возросла, ибо он счел его доказательством презрения, выхватил меч и обрушил на своего врага град ударов.
В этом силы соперников были равны. Вот только их выдержка, хладнокровие и ловкость не шли ни в какое сравнение. Все удары Зира Хабиб предугадывал и отражал и при этом раз за разом наносил ущерб крепким доспехам предводителя клебов, оставляя незащищенными одну за другой части тела великана. Когда Зир замахнулся, чтобы поразить Хабиба, тот перехватил меч в левую руку и отсек противнику запястье. Мятежник бросился наутек, но еще один удар снес ему голову, и она подкатилась к стопам победителя.
Оба воинства и даже женщины стали свидетелями битвы Хабиба против Зира. Рыцари с обеих сторон слушали и с восхищением следили за словами, действиями и приемами доблестного сына Саламиса.
– Как он смел! – восклицали они. – Как сдержан! Как владеет собой! Как ловок! Как силен и в то же время изящен! Никто не устоит перед таким героем.
Хотя все сошлись в оценке боя, последствия, которые он породил, для каждой из сторон были совершенно различны.
Клебы погрузились в уныние, им казалось, что в лице своего вождя они все вместе потерпели поражение. Воины как один вернулись в свой стан, чтобы спрятать и уберечь самые ценные вещи от разграбления, этого неизбежного следствия поражения. Народ целыми семьями устремился в пустыню, боясь, что его обратят в рабство, и надеясь уйти от преследования.
Воинство Саламиса пришло в движение, соблюдая порядок в строю: оно намеревалось воспользоваться завоеванным сыном эмира преимуществом и смятением противника.
Хабиб, полный веры в свою судьбу, силы и мужество, въехал в кочевье клебов сразу после вражеских воинов, ни один из которых не осмелился ему воспрепятствовать, и направился к шатру Йеманы.
Сестра Зира, вместе с пятьюдесятью телохранителями, наблюдала за поединком издали, сидя на спине верблюдицы в высоком и удобном хададже[77]{298}.
Увидев, как ее брат упал на землю, она повернула обратно в стан, а добравшись до своего шатра, приказала собрать дорогие ей вещи.
Слуги подавали девушке то, что она просила, когда за ее спиной появился Хабиб. Телохранители бросились на защиту своей госпожи.
– Кто вы такие, – остановила их Йемана, – чтобы поднимать руку на того, кто сразил моего брата, на того, кому покровительствует само Небо? Сохраните свою жизнь, не отдавайте ее понапрасну. Я предпочитаю по доброй воле, а не насильно, стать его рабыней. – И, обернувшись к Хабибу, девушка продолжила: – Доблестный эмир, тот, кто повалил кедр, не станет трудиться, чтобы срубить самую тонкую его веточку.
Погонщик помог ей слезть с верблюдицы, и сестра Зира взяла победителя за руку.
– Царевич! – сказала она. – Ты видишь перед собой безутешную сироту, которая верит в твою доброту и вверяет тебе свою жизнь и честь.
– Никогда, госпожа, – отвечал ей с почтением Хабиб, – Саламис не учил меня злоупотреблять несчастьем женщины. От его имени я отдаю тебе эти земли и льщу себя надеждой, что он меня не осудит. Ты свободна, теперь ты – глава своего народа. Ты создана для того, чтобы править, избавь своих людей от тревоги, разъясни им обязанности их, ибо, признаюсь с восхищением, мой отец, правоверный мусульманин, желает только счастья своим подданным, даже тем, кто в ослеплении своем взбунтовался против него. Помоги мне, госпожа, остановить начавшиеся беспорядки, они лишь поспособствуют грабежу, который я хочу предотвратить. Пока я побуду при тебе, а ты прикажи телохранителям призвать сюда всех мужчин и даже женщин, что в страхе разбежались кто куда. Стань их госпожой, и пусть вновь заблистают ваши шатры, пусть вернут им все украшения, которые люди торопятся с них снять.
Столь почтительное поведение героя смутило Йеману, однако не удивило так, как любого другого на ее месте, ибо сестра Зира сама обладала возвышенной душой. И, когда Хабиб позволил, девушка властным голосом повелела восстановить порядок в своем стане.
Первые рыцари из отряда Саламиса, ехавшие впереди, приблизились к Хабибу. Молодой господин оставил часть из них рядом с Йеманой, а другую послал в становище, чтобы они помешали грабежам и проследили за порядком. Саламис увидел мирно возвращавшихся в свои шатры семьи клебов как раз в тот момент, когда собирался отдать приказ об их преследовании.
Эмир узнал, что это следствие благочестивых указаний его сына, и вместе с Амиралой и Дорат-иль-Говас направился к шатрам Йеманы. Завидев их, сестра Зира двинулась им навстречу с видом просительницы, но царевич не позволил девушке унижаться – он остановил ее и сам подошел к отцу.
– О мой достославный господин, – сказал Хабиб. – Я обещал Йемане, что ты будешь добр к ней как к царевне племени клебов, ибо она обладает всеми необходимыми качествами, чтобы править этим народом. Ее брат нарушил свой долг и нанес нам оскорбление, она же не причастна к его преступлениям. Эта госпожа заслуживает милости, которую я взял на себя смелость обещать ей во имя матери моей и Дорат-иль-Говас.
Саламис всегда был хорошего мнения о Йемане, и он похвалил сына за всё, что тот для нее сделал. Эмир знал, что сестре не присущи недостатки брата и что она намерена даже подчиниться законам, предписанным Кораном.
– Да, госпожа, – молвил он с улыбкой, – я с радостью подтверждаю все обещания моего сына. Уверен, что ты достойна большего, и я постараюсь дать тебе всё, чего ты заслуживаешь.
Амирала и Дорат-иль-Говас обняли новую царевну клебов, заверив ее в своей самой искренней дружбе. Они хотели пригласить ее в стан бану хиляль, чтобы ласковым обращением заставить забыть о потере любимого брата, но Йемане следовало распорядиться его погребением, совершить все положенные траурные обряды и позаботиться о восстановлении общего порядка и покоя, защищать которые она была призвана.
Хабиб, чтобы помочь царевне в ее трудах, оставил при ней сотню воинов, и почтенный эмир вместе со всем семейством вернулся в свой стан, где народ восславил его победу.
В торжественных песнопениях, что раздавались со всех сторон, звучало имя Хабиба, победителя Зира.
– Да что особенного сделал мой муж? – удивлялась Дорат-иль-Говас. – Чего же можно было ждать от сына великого Саламиса? Люди! Вы заблуждаетесь! Когда вкушаешь сладкий плод, надо хвалить дерево, которое его принесло.
Десять дней в стане бану хиляль продолжались празднества и увеселения. Арабы, которые покинули Саламиса в страхе попасть под власть жестокого Зира, снова собрались вокруг старого эмира. Свои шатры они поставили поблизости от его становища, и он вновь стал главой шестидесяти шести племен. Небо, вернувшее отцу Хабиба его прежнюю силу, дало ему возможность править ими и пользоваться еще большим уважением, чем прежде.
Когда девять дней истекли, Йемана во главе старейшин своего племени явилась к вождю народа бану хиляль, чтобы принести ему клятву верности. Она была в трауре, но от этого казалась еще прекраснее. Эмир и Хабиб приняли ее со всей подобающей ее полу и положению обходительностью, а Амирала и Дорат-иль-Говас – с искренним сочувствием и интересом.
У Саламиса был племянник, сын его брата. Звали его Сафи, и был он молодым воином, подававшим большие надежды. Эмир замыслил отдать ему в жены Йеману и поставить его во главе клебов. Сестра Зира с благодарностью приняла это новое благодеяние, и отмена ежегодной дани стала ей свадебным подарком.
Новые торжества отметили этот союз, который заверил клебов в том, что никто не покушается на их свободу и не собирается обращать в рабство. Воины, сопровождавшие царевну, поразились столь неожиданной милости.
– Так, – сказала им Йемана, – мстит настоящий мусульманин.
И с этого самого дня ее подданные склонились в пользу закона, который поощряет столь добродетельные деяния: племя клебов отказалось от невежества и жестокости, там перестали восхищаться вождями, подобными Зиру, чьими единственными достоинствами являются сила и жестокость, и тиранами, которые убеждены, что велик лишь тот, кто порождает страх. Когда Йемана и ее муж вернулись к себе в стан, Дорат-иль-Говас и Хабиб почувствовали, что им тоже не терпится возвратиться в свои владения и помочь жителям Семиморья, едва оправившимся после изгнания Абарикафа.
Саламис слишком хорошо знал обязанности правителя, чтобы не понять своих детей и потребовать пожертвовать счастьем их народов ради его собственного удовольствия.
Назначили день отъезда Хабиба и его жены. Они решили перебраться в лесной шалаш царевича и там тайком воспользоваться тем самым средством передвижения, благодаря которому они попали в Аравию.
Саламис и Амирала хотели было проводить их, чтобы любоваться детьми до последнего мига, но это привлекло бы слишком много внимания, а есть вещи, которые народ не должен знать, ибо он падок на чудеса и за ними забывает о своих обязанностях.
Молодые со слезами простились с добродетельными родителями, договорились о том, каким образом они будут поддерживать связь между собою, чтобы разлука не стала невыносимой, сели на верблюда и, взяв с собой лишь одного верного погонщика, отправились в свой уединенный уголок. На следующий день птица рух полетела к вершинам Кавказа.
Им предстояло увидеть верного Иль-Хабуля, порадовать его рассказом о новых приключениях. Хабиб должен был вернуть на место чудесный талисман, который он взял в сокровищнице Сулеймана, чтобы вернуть зрение отцу.
Когда он вошел в таинственное подземелье, то заметил рисунок, который прежде ускользнул от его внимания, а теперь погрузил в глубокие размышления: на чистом сияющем небе орел вознесся прямо к солнцу, а внизу черный уж заполз в орлиное гнездо и пожирает яйца.
Задумчивый Хабиб вернулся к своему наставнику и рассказал об увиденном.
– Ты описываешь рисунок, а надо проникнуть в его смысл.
– Мне кажется, я понял его, – отвечал царевич. – Того, кто поднимается слишком высоко, может ослепить его благополучие и он потеряет из виду свои подлинные интересы.
– Узнаю моего бывшего ученика, – улыбнулся Иль-Хабуль. – Он никогда не пройдет в сокровищницу Сулеймана так, чтобы не извлечь какой-нибудь пользы. Как жаль, что славные истины познаются только по очереди, одна за другой, что их невозможно обозреть и усвоить все разом!
Два дня посвятили Хабиб и Дорат-иль-Говас своему другу, привратнику пророка, затем птица рух перенесла их сначала к Белому острову, а потом к Желтому. Благодаря старому джинну Иль-Бакарасу там уже стали заметны признаки процветания.
Наконец молодая чета прибыла ко двору Госпожи с Прекрасными Волосами и Дильшада, где всё дышало изобилием. Рядом с ними находились две морские девы, которые с огромным нетерпением ждали возвращения героя. В свое время они беззаветно помогали Хабибу, особенно Иль-Заида, которая до сих пор не знала, что такое скука, а теперь с удивлением сталкивалась с ней повсюду, как бы ни стремилась ее избежать.
Хабиб с женой провели несколько дней у своих родственников и, забрав с собой Иль-Заиду и ее сестру, отправились в Мединаз-иль-Баллор по дороге, которая уже не годилась для их дельфинов.
Царь с царицей прибыли на главный остров владений Дорат-иль-Говас, где всё говорило о благоденствии, и своим возвращением несказанно обрадовали его жителей. Муж и жена, по-прежнему страстно влюбленные друг в друга, к собственному удовольствию занялись поиском новых источников счастья для своих подданных.
Эль-Хабусатрус, любуясь своей семьей, с удовлетворением видел, как исполняется его великий замысел.
Каждый день приносил ему новое известие о брачном союзе одного из его джиннов с детьми Адама и о том, что джинны принимают законы, более выгодные для людей, хотя на первый взгляд это и наносит ущерб их могуществу.
Вскоре средняя из морских дев вышла замуж за родственника Дорат-иль-Говас, и начали поговаривать, что и третьей морской деве пора подыскать подходящую пару.
– Как же вы найдете мне мужа, – удивилась Иль-Заида, – ведь здесь нет рыцарей. Надо отвезти меня в Аравию.
– Милое дитя, – отвечала ей Дорат-иль-Говас, – мы с удовольствием захватили бы тебя с собой, когда поедем навещать наших добрых родителей, но ты родилась в море и привыкла к нему. Как же ты обойдешься без него в стране, полной пустынь и песка?
– Любовь способна на всё, – живо возразила Иль-Заида, – даже стихии отступают перед ее властью. Если бы рыцарь, твой очаровательный муж, не осмелился бросить им вызов, ты не обладала бы им сегодня. Мужества и благородства мне не занимать, и я готова на всё, чтобы завоевать сердце героя, подобного Хабибу{299}.
[СКАЗКИ ШАХРАЗАДЫ
Продолжение]
Индийский султан нахмурился, поняв, к своему неудовольствию, что сказка о Хабибе подошла к концу.
Пока Шахразада рассказывала, Динарзаде целиком обратилась в слух.
– Ах, сестра моя! – воскликнула она. – Мне всегда нравятся стихи, которые ты читаешь, но особую прелесть они приобретают в обрамлении таких замечательных историй… Призна́юсь, мне, хохотушке, не совсем понятно, почему Амирала, мать твоего рыцаря, так не любила тех, кто не прочь посмеяться. Ты дала мне почувствовать, сколь приятно порой всплакнуть, заставив, так сказать, вместе с этой героиней твоей истории уронить слезинку, и столь сладкой была эта слеза, что мне было жаль ее вытирать… И есть еще одно, чего я не поняла. Почему враг Саламиса, великан Зир, у которого была такая милая сестра, снес столь грубое оскорбление, что он, мол, никогда не знал своей матери.
– Если бы я разъяснила эти слова, – отвечала Шахразада, – то мой рассказ слишком затянулся бы, но в следующий раз я постараюсь припомнить все подробности.
– Нет, отдохни от нее, сестра, – молвила Динарзаде, – сейчас не это возбуждает мое любопытство. Я вспомнила другую сказку, которую ты, надеюсь, тоже не забыла.
– О чем ты? – спросила Шахразада.
– Помнишь, сестра, когда мы были маленькими, нас пугали чародеем по имени Мограбин. Всякий день нам говорили, что, если мы не будем слушаться, нас заберет злой волшебник Мограбин. Вот о нем-то я и хотела бы послушать. Раньше я его ужасно боялась, и пусть удовольствие, которое я получу от этой истории, вознаградит меня за детские страхи, к тому же теперь мне жуткие сны не грозят.
Прекрасная султанша, заметив, что желание ее сестры пришлось по нраву Шахрияру, тут же приступила к следующей сказке.
ЧАРОДЕЙ,
или РАССКАЗ О МОГРАБИНЕ[78]
Начало
Мограбин был самым отвратительным созданием на всем белом свете. Затанай[79], во власти которого он находился, открыл ему сокровищницу своих богатств, то есть жестоких проделок и коварных уловок, и сделал весьма могущественным во всем, что касается зла. Не было у Затаная более преданного слуги, чем Мограбин, и, пока этот чародей не сгинул, его имя вселяло ужас, а ныне внушает лишь отвращение[80].
Проклятый колдун рыскал по земле в поисках жертв для своего хозяина и пускал для этого в ход самые злодейские хитрости и самые изощренные козни.
Отыскав дружную и желательно богатую бездетную семью, Мограбин находил способ втереться в доверие, а потом предлагал свою помощь для исцеления от бесплодия.
А уж если речь шла о рождении наследника царского престола, то тут он удваивал свое рвение и изобретательность.
В Сирии правил в то время Хабед-иль-Калиб, чей двор располагался в Тадморе{300}. Рожденный язычником, этот царь был призван к свету мусульманской веры Бен-Хабас-Мортазер-Биллазом – восьмым халифом, который заставил его отречься от прежнего имени Санкир-Баллейн и впредь называться Хабедом-иль-Калибом.
Этот царь мог собрать под свои знамена триста тысяч всадников. Десять тысяч стражников постоянно охраняли его, столица его была украшена зданиями и памятниками всех видов, дворец отличался изысканной роскошью, и все виды деревьев, что растут в плодородных краях Дамаска, зеленели и цвели в его садах.
У него было шестьдесят жен, первых восточных красавиц, однако и власть, и богатство, и утехи опостылели халифу. Годы шли, но, несмотря на все его старания и молитвы, сирийский престол оставался без наследника.
Прознав о том, Мограбин решил предложить свои услуги. Он явился к воротам дворца, переодевшись крестьянином. Один глаз у него был кривой, второй – косой, и ничего, кроме насмешек, его вид не вызывал.
С корзинкой в руках, чародей начал кричать:
– Яблоки! Берите яблоки! Они делают жен плодовитыми!
Рабы начали потешаться над торговцем:
– Кричи уж лучше «сливы», а не «яблоки», может, дело лучше пойдет.
В это время мимо проходил первый визирь. Он шел к царю, намереваясь обсудить с ним государственные дела, но, услышав крик, остановился, подозвал торговца к себе и спросил:
– Что там у тебя?
– Господин, это яблоки, которые возвращают женщинам плодовитость.
– Если это правда, то скоро ты станешь богаче всех земных царей.
– Не думаю, – отвечал Мограбин, – ведь моя яблоня приносит только одно яблоко в год, зато оно очень приятно на вкус и на вид.
– Оно у тебя в корзинке? – заинтересовался визирь. – Покажи.
Колдун повиновался и вытащил яблоко, спрятанное под листьями. Царский советник рассматривал его с явным удовольствием, как вдруг вмешался евнух, исполнявший при дворе роль шута.
– Мой господин, – сказал он визирю, – не покупай ничего у этого кривого: один глаз у него не видит, а другой мало того что гноится, к тому же смотрит куда-то вбок. Он на всё наводит порчу. Эй, – обратился евнух к чародею, – говори, одноглазый, не стесняйся, может, ты знаешь, как и мне обзавестись детьми?
– Нет, – отвечал Мограбин, – не знаю, но у тебя красивый нос. Его я могу сделать плодовитым, хочешь убедиться?
– Охотно, – отвечал шут, – а то мне уже надоело быть евнухом.
– Вот тебе орех, – сказал торговец, – прижми его к кончику носа и скажи: «Чего бы мне это ни стоило и откуда бы он ни взялся, я всем сердцем принимаю подарок из рук Мограбина». Это мое имя, чтоб ты знал. Ты был неплохой шут и дурак, отныне тебе в этом деле не будет равных.
Евнух, вообразив, что ему представится еще один случай поднять кривого на смех, взял орех и приложил его к кончику носа. Орех стал похож на крохотный носик, который вырос из носа большого.
Все, кто это видел, покатились со смеху, и, пока народ веселился, орех увеличился в размерах и пустил корешок прямо в нос шута.
Евнух по глупости произнес то, что велел Мограбин, слова его немедленно возымели действие, и на шута градом посыпались насмешки.
Визирь, видевший всё собственными глазами, доложил халифу о несомненных свойствах яблока, которое стоит купить, сколько бы за него ни запросили.
– В истории, – сказал он Хабеду-иль-Калибу, – уже бывали случаи, когда цари прибегали к помощи чародеев, дабы получить то, что не удавалось обрести иным способом. Обстоятельства твои служат оправданием неосторожности, ибо ты уже обращался к придворным звездочетам, но понапрасну. Если этот человек может исполнить то, что обещает, не следует пренебрегать его услугами, поскольку речь идет о твоем преемнике. Долг государя превыше всего.
Хабеда-иль-Калиба взволновали речи визиря. Он уже льстил себя надеждой, что его заветное желание наконец сбудется, и приказал немедленно привести торговца яблоками и шута.
Евнух явился первым.
– Мы привели к тебе, государь, – сказал он, – хитрого кривого. У него слова не расходятся с делом, и будь у него яблок полная корзина, всем твоим женам пришлось бы искать кормилиц.
Взглянув на физиономию шута, которая с тех пор, как его нос разродился, стала еще смешней и нелепей, царь расхохотался, а затем, успокоившись, приказал проводить Мограбина в особый кабинет, откуда попросил удалиться всех, кроме первого визиря.
– Торговец, покажи яблоко, – повелел халиф.
– Вот оно, господин.
Никогда царь не видывал подобной красоты: и форма, и цвет, и тонкость прозрачной кожуры, и запах этого яблока были выше всяких похвал.
– Когда продаешь столь ценный товар, – сказал халиф, – следует иметь вид, вызывающий доверие. Визирь, вели главному казначею прислать сюда платье и чалму, подобающие тому, кто торгуется с царем.
