Текст книги "Продолжение «Тысячи и одной ночи»"
Автор книги: Жак Казот
сообщить о нарушении
Текущая страница: 61 (всего у книги 72 страниц)
что оно греет недостаточно сильно.
И если какой-нибудь чудотворец не поможет нам,
вряд ли можно уповать на спасение.
Мне хотелось бы, чтобы вы услышали мое толкование
книги магии Калиостро. Впрочем, ежели вы
попросите у меня разъяснений, я постараюсь прислать
их вам, изложив в самой ясной и недвусмысленной
форме.
В приведенном пассаже излагалась доктрина теософов, а вот и другой, относящийся к былым отношениям Казота с иллюминатами:
Я получил два письма от близких знакомых
из числа бывших моих собратьев-мартинистов,
таких же демагогов, как Бре{469}.
Известнейшие, благороднейшие люди, но, увы,
демон завладел ими. Они считают,
будто это я навлек на Бре болезнь, тогда как в этом
виновато его безумное увлечение магнетизмом.
Янсенисты, как и конвульсионеры{470}, являют собою
тот же случай; к ним ко всем точно приложима фраза:
нет спасения вне церкви, и, я бы добавил,
здравого смысла также нет.
Я уже сообщал вам, что во Франции нас таких было
всего восемь человек: мы не знали друг друга в лицо,
но непрестанно, подобно Моисею, обращали к небесам
наши взоры и молитвы, прося благоприятного
исхода сражения, в коем приняли участие даже стихии.
Мы считаем, что грядет событие,
записанное в Апокалипсисе: оно сулит великую эпоху.
Но успокойтесь: я говорю не о конце света,
от этого нас отделяют еще тысячи лет.
И не время пока приказывать горам: «Обрушьтесь на
нас!» – пусть это будет, в ожидании лучших времен,
призывом якобинцев, ибо вот где виновным несть числа.
В этом отрывке явственно просматривается система Казота, основанная на необходимости человеческого действия для установления связи небес с землей. Так, в своих письмах он часто сетует на недостаток мужества у короля Людовика XVI, который, по его мнению, слишком полагается на Провидение и мало – на себя самого. В подобных рекомендациях чувствуется даже больше протестантской назидательности, нежели чистого католицизма.
Нужно, чтобы король пришел на помощь
Национальной гвардии, чтобы он показался народу,
чтобы он твердо сказал: «Я так хочу, я приказываю!»
Ему дарована власть от Бога, ему все обязаны повиноваться,
нынче же на него смотрят как на мокрую курицу:
демократы осмеивают его, причиняя мне этим
почти физические страдания.
Пусть он сядет на коня и внезапно,
в сопровождении двух-трех десятков гвардейцев,
явится перед мятежниками. Всё склонится перед ним,
все падут ниц. Самое главное уже сделано, друг мой:
король смирился и предал себя Господней воле.
Судите сами, какое могущество это сулит ему, когда
даже Ахав{471}, погрязший в грехах Ахав,
лишь на один миг и единым деянием угодивший Богу,
одержал затем победу над врагами.
У него было дикое сердце и развращенная душа,
мой же король обладает чистейшей душою,
преданной Господу, а небесная, августейшая Елизавета
наделена поистине божественной мудростью…
Не опасайтесь ничего со стороны Лафайета{472}, – у него,
как и у его сообщников, связаны руки. Как и каббала,
им исповедуемая, он обуян духами смятения и ужаса
и не сможет избрать путь, ведущий к победе.
Самое лучшее для него – это попасть
в руки недругов стараниями тех, кому он столь
безраздельно доверяет.
А мы по-прежнему станем возносить мольбы наши
к Небу, по примеру того пророка, что взывал к Господу,
пока сражался Израиль{473}.
Человек должен действовать здесь, на земле,
ибо она – место приложения его сил: и добро,
и зло могут твориться лишь его волею.
Поскольку почти все церкви ныне закрыты —
либо по приказу властей, либо по невежеству,
пусть дома наши станут нашими молельнями.
Для нас настал решительный миг:
или Сатана продолжит царствовать на земле,
как нынче, и это будет длиться до тех пор,
пока не сыщется человек, что восстанет против него, как
Давид против Голиафа;
либо царство Иисуса Христа, столь благое для людей
и столь уверенно предсказанное пророками,
утвердится здесь навечно. Вот в какой
переломный момент мы живем, друг мой.
Надеюсь, вы простите мой сбивчивый и неясный слог. Мы
можем, за недостатком веры, любви и усердия,
упустить удобный случай, но пока что у нас
еще сохраняется шанс на победу. Не станем забывать,
что Господь ничего не свершит без людей,
ибо это они правят землею: в нашей воле установить здесь
то царствие, которое Он заповедал нам.
И мы не потерпим, чтобы враг,
который без нашей помощи бессилен, продолжал,
при нашем попустительстве, вершить зло!
В общем, Казот почти не питает иллюзий по поводу победы своего дела. Письма его изобилуют советами, которым, вероятно, полезно было бы следовать. Однако видно, что и его самого одолевает отчаяние полного бессилия, заставляющее усомниться и в себе, и в своей науке:
Я доволен, что мое последнее письмо порадовало вас.
Вы не посвященный – поздравьте же себя с этим.
Вспомни те слова: «Et scientia eorum perdet eos»[101].
Если уж я, кому Божией милостью удалось избежать
западни, подвергаюсь опасностям, то судите сами, чем
рискуют люди, в нее угодившие… Знание оккультных
тайн – это бурный океан, где трудно достичь берегов.
Означает ли это, что Казот забросил обряды, вызывавшие, по его мнению, духов тьмы? Неизвестно. Видно только, что он надеялся победить демонов их же оружием. В одном из писем он рассказывает о некой пророчице Бруссоль, которая, подобно знаменитой Катрин Тео{474}, добивалась сношений с мятежными духами к пользе якобинцев. Писатель надеется, что и ему удалось, действуя по ее примеру, добиться некоторого успеха. Среди этих прислужниц официальной пропаганды он особенно выделяет маркизу Дюрфе{475}, «предводительницу французских Медей, чей салон ломится от эмпириков и людей, жадно ухватившихся за оккультные науки…». В частности, Казот упрекает ее в том, что она «обратила и вовлекла во зло» министра Дюшатле{476}.
Невозможно было бы поверить, что эти письма, захваченные в Тюильри кровавым днем 10 августа{477}, способствовали обвинению и казни старика, тешащегося безвредными мистическими грезами, если бы некоторые фразы не наводили на мысль о вполне реальных замыслах. Фукье-Тенвиль{478} в своем обвинительном акте привел выражения, свидетельствующие о причастности Казота к так называемому заговору «рыцарей кинжала»{479}, подавленному 10—12 августа. В другом, еще более недвусмысленном, письме указывались способы организации бегства короля, находящегося по возвращении из Варенна под домашним арестом. Намечался даже маршрут: Казот предлагал свой дом для временного приюта королевской семьи.
Король проедет до долины Аи,
там он окажется в двадцати восьми лье от Живе и в сорока —
от Меца. Он, конечно, может остановиться в Аи,
где для него самого, для свиты и гвардейцев
сыщется не менее тридцати домов.
Однако я был бы рад, если бы он предпочел Пьерри,
где также имеется два-три десятка жилищ: в одном из них
стоит двадцать кроватей. У меня самого довольно места,
чтобы принять на ночлег две сотни людей,
поместить в конюшнях тридцать-сорок лошадей и разбить
палатки в пределах крепостной стены.
Но пусть кто-нибудь другой, более смышленый и менее
заинтересованный, чем я, взвесит преимуществ
обеих возможностей и сделает верный выбор.
Почему так случилось, что политические пристрастия помешали оценить запечатленную в этом отрывке трогательную самоотверженность почти восьмидесятилетнего старика, почитающего себя слишком заинтересованным в том, чтобы предложить законному королю жизнь своей семьи, гостеприимство в своем доме, имение для поля битвы? Отчего подобный «заговор» не сочли одною из иллюзий, порожденных ослабевшим старческим умом?! Письмо, написанное Казотом своему тестю, господину Руаньяну, в ту пору секретарю Совета Мартиники, с призывом организовать сопротивление шести тысячам республиканцев, посланным на захват колонии, воскрешает память о доблестном мужестве, с которым он в молодости дал отпор англичанам: писатель перечисляет все необходимые меры обороны, пункты, требующие укрепления, провиант и боеприпасы – словом, всё, что подсказывал ему былой опыт борьбы с морскими захватчиками. Вполне естественно, что подобное послание было сочтено преступным. Прискорбно только, что его не сопоставили с другим документом, датированным тем же годом: он ясно доказал бы, что планам несчастного старика следует придавать не больше значения, чем его снам.
МОЙ СОН
в ночь с субботы на воскресенье
в канун праздника Святого Иоанна{480}
1791
Уже давно находился я в непотребном доме, даже не подозревая о том, хотя крошечная собачонка, бегавшая по крыше и прыгавшая с одного черепичного ската на другой, должна была натолкнуть меня на эту мысль.
Я вхожу в помещение и вижу там юную девицу, сидящую в одиночестве: каким-то образом мне становится известно, что это родственница графа де Дампьера{481}. Она узнает и приветствует меня. Вскоре я замечаю, что она словно страдает головокружением. Кажется, она нежно беседует с кем-то, находящимся прямо перед нею; я понимаю, что этот кто-то – дух. Внезапно перекрестив лоб девушки, я приказываю духу явиться.
Предо мною возникает некто в возрасте четырнадцати-пятнадцати лет, недурной наружности: по одежде, выражению лица и повадкам это юный хлыщ. Я связываю его по рукам и ногам, невзирая на крики и сопротивление. Тут появляется другая женщина, столь же одержимая: с нею я обхожусь тем же манером. Оба призрака сбрасывают одежду и дерзко насмехаются надо мною, как вдруг отворяется дверь и входит коренастый мужчина, с виду и по костюму похожий на тюремщика. Он вынимает из кармана маленькие наручники, которые сами собою защелкиваются на руках моих пленников. Я препоручаю их воле Иисуса Христа. Не знаю, по какой причине выхожу я из этой комнаты, однако почти сразу же возвращаюсь назад, чтобы допросить схваченных. Они сидят на скамье в какой-то нише, при виде меня оба встают, и тут шестеро неизвестных, в бедняцкой одежде, окружают и уводят их. Я выхожу следом, кто-то вроде капеллана шагает рядом со мною. «Я иду к маркизу такому-то, – сообщает он, – это весьма достойный человек, я пользуюсь каждым свободным часом, дабы навещать его». Кажется, я принимаю решение сопровождать его, но вдруг замечаю, что на ногах у меня комнатные туфли. Остановившись, ищу, куда бы поставить ногу, дабы подтянуть завязки. Тут какой-то толстяк нападает на меня посреди просторного двора, полного народа. Возложив незнакомцу руку на лоб, я связываю его во имя Святой Троицы и Иисуса, под покровительство коего и отдаю моего обидчика.
«Под покровительство Иисуса Христа!» – восклицает толпа, меня окружившая. «Да, – говорю я, – и вас предам в его же руки, прежде связав». Толпа с ропотом расступается.
Подъезжает экипаж, похожий на извозчицкий: выглянувший из окошка человек окликает меня по имени: «Но, сир Казот, как же это вы толкуете об Иисусе Христе, разве можем мы быть отданы под его власть?» Тут меня посетило красноречие, и я с жаром принялся прославлять Иисуса Христа и милосердие Его к грешникам. «Сколь вы счастливы! – заключил я. – Теперь вы сможете сменить оковы». – «Оковы? – вскричал человек, запертый в экипаже, на крышу коего я тем временем взобрался. – Да неужто же нам не могли дать хоть миг передышки?!»
«Ну-ну, не ропщите! – откликнулся кто-то. – Вы и впрямь счастливы, вы получите нового господина, и какого господина!»
На что тот, первый, заметил: «Я так и думал».
Повернувшись спиною к экипажу, я побрел через этот поистине гигантский двор, освещенный одними лишь звездами. Взглянув на небо, увидел я, что оно прекрасного бледно-голубого цвета и сплошь усеяно небесными светилами. Пока я мысленно сравнивал его с иными небесами, увиденными в непотребном доме, ужасная буря, внезапно налетевшая, смутила и заволокла его. Ударил гром, в одно мгновение небосвод охватило пламенем; оконное стекло, упавшее в сотне шагов от меня, вдруг оказалось у ног моих: из него возник дух в виде птицы величиною с белого петуха, но с более длинным телом, короткими ногами и широким клювом. Я ринулся на него, творя крестные знамения. Почуяв во мне сверхъестественную силу, дух замертво упал предо мною. Мне захотелось размозжить ему голову… Но какой-то человек, схожий с бароном де Луа, молодой и красивый, в сером, шитом серебром камзоле, нежданно явился с просьбою не топтать птицу ногами. Вынув из кармана футляр, украшенный бриллиантами, а из оного – ножницы, он передал мне их, давая понять, что птице нужно отрезать голову. Не успел я взять ножницы, как меня отвлек громкий хор, – это толпа, находившаяся в непотребном доме, во весь голос нестройно завела песню без рифмы:
Воспоем избавление наше,
О, счастливый свободный народ…
Проснувшись, я принялся молиться: встревоженный сим странным сновидением, я отнес его к числу тех, что насылает Сатана, желая исполнить меня гордынею, и потому обратился к Господу через заступницу нашу Деву Марию и долго взывал к Нему, дабы узнать, какую миссию Ему угодно возложить на меня. Что бы ни было, я исполню на земле то, что обязан, к вящей славе Господней и на благо всех божьих созданий.
_____
Как бы ни отнеслись благоразумные люди к этому слишком подробному изложению смутных ночных сновидений, оставляющих впечатление бессвязного бреда, но в веренице сих странных картин все-таки чувствуется нечто пугающе таинственное. Не следует видеть в этом заботливо описанном, внешне бессмысленном сне всего лишь самокопание мистика, связывающего реальные события со своими грезами. Ни один из множества письменных документов, вышедших из-под пера Казота в этот период, не свидетельствует даже о частичном помрачении его умственных способностей. Откровения писателя, неизменно носившие отпечаток монархических убеждений, направлены на одно: найти связь во всем происходящем с неясными пророчествами Апокалипсиса. Именно это школа Сведенборга и называет наукой о соответствиях. Несколько фраз из предисловия заслуживают особого внимания:
«Представляя сию достоверную картину, я хотел дать полезный урок тем тысячам индивидуумов, чье малодушие вечно побуждает их сомневаться в очевидном, ибо для того, чтобы поверить в него, им необходимо сделать значительное усилие. В круге жизни они выделяют лишь несколько более или менее кратких мгновений, уподобляясь циферблату, коему неведомо, какая пружина заставляет стрелки отсчитывать часы или отмечать расположение планет.
Кто из нас, в приступе гнетущей тоски, в отчаянии от того, что ни один из живущих или, вернее, прозябающих вокруг людей не может ответить на самые жгучие его вопросы и принести тем самым если не счастие, то покой, не обращал взора, застланного слезами, к вечному своду небес?!
И тогда огромное пространство, что разделяет сей подлунный мир и вечность, где на незыблемом своем основании покоится престол Отца небесного, исполнится для него сладостной надеждою. Эти лучистые огни на необъятном лазурном небосводе услаждают не только взор его: небесное сияние озаряет его душу, сообщает его мыслям свет гениальности. Он вступает в разговор с самим Предвечным, и даже природа благоговейно замолкает, дабы ни единым звуком не помешать этому возвышенному общению».
Какое величественное и, главное, утешительное зрелище – Господь Бог, открывающий человеку тайны высшей, божественной мудрости, коим подчиняет Он натуры, увы, слишком часто неблагодарные, дабы вернуть их под свою отеческую власть! Ибо для истинно чувствительного человека нежная любовь составляет нечто куда более важное, нежели даже дыхание гениальности. Для него радости славы или гордыни кончаются там, где начинаются горести великого множества благородных дворян, преданных королю. Один из сыновей Казота сражался в рядах последних, второй служил в армии эмигрантов. Республиканцы повсюду искали доказательства роялистского заговора так называемых «рыцарей кинжала». Завладев бумагами королевского интенданта Лапорта, они обнаружили среди них письма Казота и Понто. Тотчас же было состряпано обвинение, и Казота арестовали прямо у него в доме в Пьерри.
– Признаете ли вы эти письма? – спросил его представитель Законодательного собрания.
– Да, они писаны мною.
– Это я писала их под диктовку отца! – вскричала его дочь Элизабет, страстно желавшая разделить с отцом любую опасность.
Она была арестована вместе с ним. Обоих препроводили в Париж в экипаже Казота и заключили в тюрьму при аббатстве Сен-Жермен-де-Пре. Случилось это в последние дни августа. Госпожа Казот тщетно умоляла позволить ей сопровождать мужа и дочь.
Несчастные узники этой тюрьмы тогда еще пользовались в ее стенах относительной свободой. Им разрешалось встречаться друг с другом в определенное время дня, и нередко бывшая часовня – место их собраний – напоминала великосветский салон. Воодушевленные этим послаблением, узники забыли об осторожности: они произносили речи, пели, выглядывали из окон. Возмущенный народ обвинял «пленников 10 августа» в том, что они радуются успехам армии герцога Брауншвейгского{482} и ждут его как своего избавителя. Осуждалась медлительность чрезвычайной комиссии, созданной под давлением Коммуны Законодательным собранием. Ходили слухи о заговоре, зреющем в тюрьмах, о подготовке к бунту, связанному с приближением иностранных армий; говорили, что аристократы, вырвавшись из заточения, собираются устроить республиканцам вторую Варфоломеевскую ночь.
Известие о взятии Лонгви и преждевременные слухи о захвате Вердена{483} окончательно распалили народ. Был провозглашен лозунг: «Отечество в опасности».
Однажды, когда узники собрались в часовне за обычной беседой, вдруг раздался крик тюремщика: «Женщины, на выход!» Тройной пушечный залп и барабанная дробь, последовавшие за этой командой, вселили ужас в заключенных. Не успели они опомниться, как женщины были выведены прочь. Двое священников из числа арестованных поднялись на кафедру и объявили оставшимся об ожидавшей их участи.
В часовне воцарилось гробовое молчание; вошедшие тюремщики, а с ними десяток горожан-простолюдинов выстроили пленников вдоль стены и отобрали пятьдесят три человека.
Начиная с этого момента каждые четверть часа выкликали новые имена; этого времени импровизированному судилищу у ворот тюрьмы едва хватало на то, чтобы огласить приговор.
Некоторые были помилованы: среди них оказался почтенный аббат Сикор. Остальных убили прямо в дверях часовни фанатики, добровольно взявшие на себя эту страшную работу. К полуночи выкрикнули имя Жака Казота.
Старик хладнокровно предстал перед неумолимым трибуналом, заседавшим в небольшой приемной аббатства. Председательствовал грозный Майяр{484}. В этот момент опьяненные кровью убийцы потребовали судить и женщин, заставив их по очереди выходить из камер, однако члены трибунала отклонили это предложение. Майяр приказал надзирателю Лавакри увести их обратно и, пролистав список арестованных, громко вызвал Казота. Услышав имя отца, Элизабет, как раз выходившая вместе с другими женщинами, опрометью бросилась назад и пробилась сквозь толпу в тот миг, когда Майяр произнес роковые слова: «К производству!», что означало «казнить».
Отворилась наружная дверь: двор, где совершались казни, обнесенный высокой монастырской стеной, был полон народу. Слышались стоны умирающих. Бесстрашная Элизабет кинулась к двум убийцам, уже схватившим ее отца, – говорят, их звали Мишель и Соваж, – и стала умолять их пощадить старика.
Ее неожиданное появление, трогательные мольбы, преклонный возраст узника, чье политическое преступление трудно было сформулировать и доказать, жалость, внушаемая благородным видом двух несчастных и горячей дочерней любовью, смутили часть толпы, пробудив в ней сострадание. Раздались крики о помиловании. Майяр заколебался. Мишель налил стакан вина и протянул его Элизабет со словами: «Послушайте, гражданка, коли вы хотите доказать гражданину Майяру, что вы не из аристократов, выпейте это за спасение Отечества и победу Республики!»
Смелая девушка без колебаний осушила стакан; марсельцы{485} расступились перед нею. Рукоплещущая толпа пропустила отца и дочь, и их тотчас же увезли домой.
Многие пытались найти в вышеописанном сне Казота связь со сценой его счастливого избавления от смерти по воле растроганной толпы. Увы, попытка эта напрасна: упорное предчувствие говорило писателю, что даже благородная преданность дочери бессильна спасти его от неумолимой судьбы.
На следующий день после того, как народ с триумфом сопроводил Казота до дома, к нему явились с поздравлениями друзья. Один из них, господин де Сен-Шарль{486}, бросился к освобожденному со словами: «Слава Богу, вы спасены!»
– О, ненадолго! – отвечал тот с грустной улыбкой. – За миг до вашего прихода мне было видение: за мною приехал жандарм от Петьона{487} и приказал следовать за ним. Далее я предстал перед мэром Парижа, который велел посадить меня в Консьержери{488}, а оттуда привели меня в революционный трибунал. Вот так и настал мой час.
Господин де Сен-Шарль расстался с Казотом в полном убеждении, что рассудок старика помутился от перенесенных ужасных испытаний. Адвокат по имени Жюльен предложил писателю убежище в своем доме, обещая укрыть от преследований, но тот твердо положил не перечить судьбе. И действительно, 11 сентября явился человек из его видения: то был жандарм, вручивший ему приказ, подписанный Петьоном, Пари и Сержаном{489}. Казота увезли в мэрию, а оттуда в Консьержери. Свидания с друзьями были запрещены, однако Элизабет умолила тюремщиков позволить ей ухаживать за отцом и прожила в Консьержери до последнего дня его жизни. Тем не менее все ее ходатайства перед судьями не возымели того успеха, что в первый раз перед народом, и после двадцатисемичасового допроса Казот был приговорен, на основании обвинения Фукье-Тенвиля, к смертной казни.
Перед оглашением приговора Элизабет заключили в камеру, боясь, что ее мольбы растрогают присутствующих. Адвокат обвиняемого взывал к состраданию судей, напоминая, что несчастную жертву помиловал сам народ, но трибунал остался глух к его речам и твердо держался принятого решения.
Самым странным эпизодом этого процесса можно назвать речь председателя трибунала Лаво – тоже, как и Казот, бывшего члена общества иллюминатов.
«Бессильная игрушка старости! – возгласил он. – Твое сердце не смогло оценить все величие нашей святой свободы, но твердость суждений на этом процессе доказала твою способность пожертвовать самой жизнью во имя своих убеждений. Выслушай же последние слова твоих судей, и да прольют они в твою душу драгоценный бальзам утешения, и да исполнят они тебя готовностью сострадать тем, кто приговорил тебя к смерти, и да сообщат они тебе тот стоицизм, что поможет тебе в твой последний час, и то уважение к закону, которое мы сами питаем к нему!.. Тебя выслушали равные тебе, ты осужден равными тебе, но зато суд их был чист, как и совесть, и никакая мелкая личная корысть не повлияла на их решение. Итак, собери все свои силы, призови все мужество и без страха взгляни в лицо смерти; думай о том, что она не имеет права застать тебя врасплох: не такому человеку, как ты, убояться единого мгновения. Но перед тем, как расстаться с жизнью, оцени все величие Франции, в лоно которой ты безбоязненно и громогласно призывал врага. Убедись, что отчизна, бывшая прежде и твоею, противостоит подлым недругам с истинным мужеством, а не с малодушием, каковое ты приписывал ей. Если бы закон мог предвидеть, что ему придется осуждать виновных, подобных тебе, он из почтения к твоим преклонным летам не подверг бы тебя никакому наказанию. Но не сетуй на него: закон строг до тех лишь пор, пока преследует, когда же настает миг приговора, меч тотчас выпадает из рук его, и он горько оплакивает потерю даже тех, кто пытался растоптать его. Взгляни, как он оплакивает седины того, кто заставил уважать себя вплоть до самого вынесения приговора, и пусть зрелище это побудит тебя простить ему все, и пусть он сподвигнет тебя, злосчастный старец, на искреннее раскаяние, коим искупишь ты в это краткое мгновение, отделяющее тебя от смерти, все до единого гнусные деяния твоего заговора! И еще одно слово: ты был мужчиною, христианином, философом, посвященным, так сумей же умереть как мужчина и как истый христианин – это все, чего твоя страна еще ждет от тебя!»
Речь эта, с ее странной, таинственной подоплекой, поразившей страхом всех собравшихся, не произвела, однако, никакого впечатления на самого Казота: пока председатель взывал к его совести, старик поднял глаза к небу и жестом подтвердил незыблемость своих убеждений. Затем он сказал окружающим, что «знает, что заслуживает смерти и что закон суров, но справедлив». Когда ему обрезали волосы, он посоветовал состричь их как можно короче и попросил своего духовника передать их дочери, все еще запертой в одной из тюремных камер.
Перед тем как пойти на казнь, Казот написал несколько слов жене и детям, а поднявшись на эшафот, громко вскричал: «Я умираю, как и жил, верным Господу и моему королю»[102]. Казнь состоялась 25 сентября, в семь часов вечера, на площади Карусель.
Элизабет Казот, давно уже помолвленная с шевалье де Пла, офицером полка, стоявшего в Пуату, восемь лет спустя вышла замуж за этого молодого человека, перешедшего на сторону партии эмиграции. Судьба не пощадила героическую женщину и в замужестве: она погибла в результате кесарева сечения. Перед тем как произвести на свет ребенка, она приказала врачам разрезать себя на куски, чтобы спасти его. Младенец пережил мать лишь на несколько минут.
Другие члены семьи Казота остались в живых. Его сын Сцевола, каким-то чудом избежавший кровавой резни 10 августа{490}, живет в Париже и благоговейно хранит память о верованиях и добродетелях своего отца.
Перевод с французского И. Я. Волевич (проза), П. Васнецов (стихи).
ПРИЛОЖЕНИЯ
Н. Т. Пахсарьян
ЖАК КАЗОТ
Волшебство, мистика и эволюция жанра «conte» в «век разума»
Жак Казот – имя, не совсем неизвестное русскому читателю. Любители готической литературы легко вспомнят его роман «Влюбленный дьявол» («Le Diable amoureux»; 1772), перевод которого публиковался и в серии «Литературные памятники», и в сборнике французской готической прозы XVIII—XIX веков (см.: Казот 1967; Казот 1999). Специалисты рассматривают это произведение как первое фантастическое сочинение во французской литературе, называя Ж. Казота родоначальником романтической фантастики (см.: Тодоров 1997: 17; Bathala 2004: 437; Millet—Labbé 2005: 48). Действительно, роман «Влюбленный дьявол» со времени своего появления пользовался успехом не только во Франции: его довольно быстро для той эпохи перевели на английский язык – в 1791 году, на русский (анонимно) – в 1794-м. Исследователи находят следы влияния «Влюбленного дьявола» в творчестве Ш. Нодье и Ж. де Нерваля (см.: Жирмунский 1967: 271), в английской литературе – в частности, в романе М. Льюиса «Монах» (см.: Praz 1977: 168), в творчестве Э.-Т.-А. Гофмана («Эликсиры Сатаны» («Die Elixiere des Teufels»; 1815)). Он стал одним из источников повести «Закоханий чорт» (1861) украинского писателя XIX века О. Стороженко (см.: Krys 2011), с ним связан нереализовавшийся замысел (1821—1823 гг.) пушкинской поэмы «Влюбленный бес» (см.: Цявловская 1960: 111); Л. И. Вольперт обнаружила также связь лермонтовского «Демона» (1829—1839 гг.) с мотивами «Влюбленного дьявола», правда, подчеркнув при этом массовый характер казотовской прозы и невысоко оценив художественные достоинства его книги (см.: Вольперт 2008: 91). Однако далеко не все историки литературы столь строги к этому произведению Ж. Казота, уже потому, что рождение феномена массовой литературы в точном смысле слова специалисты относят к более позднему времени – 19-му – началу 20-го столетия, отмечая к тому же неоднозначность этого явления в эпоху романтизма (см.: Литвиненко 2015). Более того, автора «Влюбленного дьявола» называют не только одним из первых писателей-психологов, обращающихся к сфере подсознательного, иррационального (см.: Pagán López 2005—2006: 200), но и основателем жанра фантастической новеллы, отличающейся от предшествующей литературы «чудесного», «волшебного» сочетанием необыкновенного, сверхъестественного с реальным, тем укоренением необычайного в реальности, которое было доведено до совершенства Э.-Т.-А. Гофманом и заставило именно к нему применить понятие фантастического (см.: Schuerewegen 1985: 56). Наконец, Ж. Казот был первым, кто написал о «влюбленном» дьяволе, собственно, создал этот тип фабулы, впоследствии ставший привычным (см.: Milner 2007: 21).
Невозможно отрицать, что в творчестве Ж. Казота легко обнаружить многие черты, близкие или тождественные романтической поэтике, не случайно романтики знали и любили этого писателя, в романтическую эпоху – 1816—1817 годах – появилось полное собрание его сочинений. Ф. Шуеревеген полагает даже, что именно «Влюбленный дьявол» обозначил решительный «поворот в литературной трактовке фаустовского мифа», подхваченный романтиками, стал предвестником того психологического отношения к дьявольским соблазнам, которое за ним воплотили Э.-Т.-А. Гофман и Ч.-Р. Метьюрин (Schuerewegen 1985: 56).
И все же настоящий том серии «Литературные памятники» в значительной степени представляет собой открытие творчества писателя – одновременно читаемого, популярного и практически не изученного, не прочтенного в его целостном разнообразии, попытку изменить его репутацию автора одной книги[103]. Многосторонность писательского наследия Ж. Казота оставалась долгое время закрытой для современных любителей литературы не только в России, но и за ее пределами, в том числе – даже во Франции. Не случайно коллоквиум 2009 года, посвященный творчеству Ж. Казота, содержал в названии вопросительный знак: «Жак Казот: многообразие творчества?» Постановка подобного вопроса абсолютно закономерна. Ведь отношение к Ж. Казоту только как к предромантику выделяет в его творчестве лишь одно произведение, в котором, по словам В. М. Жирмунского и Н. А. Сигал, «соотношение фантастики и реальности существенно иное, нежели в более ранних произведениях» (Жирмунский 1967: 268). Остаются в тени, и далее в некотором роде обесцениваются, все предшествующие и последующие сочинения писателя, в которых, с одной стороны, нет тех черт, что считаются ведущими в литературе Просвещения, а с другой – в которых обнаруживают меньше предромантизма.
Между тем Ж. Казот на протяжении 1740—1780-х годов создавал различные по тональности стихотворения, поэмы, басни, новеллы, он был автором сказки «Кошачья лапка» («La Patte de chat»; 1741) и сборника сказок «1001 нелепость» («Les Mille et une fadaises»; 1742). В них проявилось отличное владение автора поэтикой пародийной волшебной сказки и легкость письма, которую отмечали многие критики. Создавая поэму в прозе «Оливье» («Ollivier»; 1763), Ж. Казот обращается к опыту Ариосто, иронически обыгрывая его. Позднее он пробует себя и в жанре сентиментальной романической новеллы на манер «Новой Элоизы» («Julie ou la Nouvelle Héloïse»; 1761) Ж.-Ж. Руссо («Импровизированный лорд» («Le Lord impromptu»; 1767)). Его «Влюбленный дьявол» – не только «предчувствие» романтизма, но и весьма оригинальное развитие стиля готической прозы эпохи Просвещения. А после выхода «Влюбленного дьявола» Ж. Казот создал чрезвычайно важное сочинение под названием «Продолжение „1001 ночи“» («La Suite des Mille et Une Nuits»; 1788—1789), своеобразно развивая и трансформируя галлановскую поэтику восточной сказки. Разнообразие жанров и стилей органично вписывает произведения Ж. Казота в литературный процесс XVIII века, гораздо более многоцветный, чем это обычно представляют.
