Текст книги "Продолжение «Тысячи и одной ночи»"
Автор книги: Жак Казот
сообщить о нарушении
Текущая страница: 51 (всего у книги 72 страниц)
Мне нужно всего лишь написать три буквы и произнести три слова, чтобы перенестись туда, куда захочу. Я сумею вырваться отсюда и добраться до царства моего отца».
Приняв это решение, я пошел в конюшню, выбрал самую красивую лошадь, очертил вокруг нее круг, а внутри круга написал врезавшиеся в мою память буквы, потом сел в седло и произнес три волшебных слова. Мне показалось, что я мгновенно вырвался за пределы роковых владений, очутился на дороге и помчался по ней с огромной скоростью.
Темнело, но я заметил вдали какой-то дом и прибавил ходу, чтобы попроситься на ночлег. Подъехав поближе, я обнаружил, что это не дом, а развалившаяся лачуга, но рядом с ней бил маленький источник, а за изгородью, которая сохранилась почти в целости, росла трава, и там могла спокойно попастись моя лошадь.
Я устроился в небольшой нише под стеной и забылся глубоким сном.
Каково же было мое удивление, когда, открыв глаза, я увидел, что нахожусь в помещении с низкими сводами и без единой двери! Свет проникал в него через узкое оконце с тройной решеткой: с одного взгляда на нее я понял, сколь толстые стены меня окружают.
Я не нашел ни одного знакомого предмета, кроме большого камня, покрытого мхом, на который положил голову перед тем, как заснуть, и моей лошади. Я высмотрел ее сквозь решетки: она спокойно щипала траву за изгородью, там, где я оставил ее.
Сначала я залился слезами, потом, ощутив голод и жажду, впал в отчаяние и решил: чем медленно и мучительно умирать тут, лучше вернуться к колдуну и погибнуть от его рук.
Я очертил вокруг себя круг, написал буквы, произнес заклинание и попросил вернуть меня в этот дворец.
Не успел я и глазом моргнуть, как оказался верхом на лошади в конюшне, из которой бежал. Соскочив на землю, я начал стирать ногой начерченный накануне круг, как вдруг передо мною возник Мограбин. От страха я застыл, словно громом пораженный.
«Не уничтожай творенье своих рук, – с издевкой произнес колдун, – оно хорошо послужило тебе, ты столько повидал… На самом деле ты не сделал и шага за пределы этого круга, достойный внук жалкого брадобрея из Шираза. Тебе самое место в заведении твоего деда, но я отомщу тебе иначе: мне нужно принести жертву тому, кого я оскорбил, когда остановил свой выбор на этаком ничтожестве!»
С этими словами Мограбин схватил меня за волосы, намотал их в пять-шесть оборотов на свое запястье и оторвал меня от земли. У меня не было сил даже на то, чтобы закричать.
Ты знаешь, царевич, чем закончилась моя история, и я не имею представления о том, сколько времени провел в мучениях под чарами самого жуткого на свете колдовства.
ЧАРОДЕЙ,
или РАССКАЗ О МОГРАБИНЕ
Продолжение
Едва Йамаль-эд-Дин закончил свой рассказ, как заговорил его сосед.
– Насколько я понимаю, – сказал он всем, кто его слушал, – наши с вами несчастья похожи, а наши родители стали жертвами одних и тех же козней.
РАССКАЗ СИНГИЙСКОГО ЦАРЕВИЧА БАХА-ИЛЬ-ДИНА{322}
– Меня зовут Баха-иль-Дин, я сын царя Синги{323} – страны, что находится между Египтом и Эфиопией. Когда моему отцу исполнилось шестнадцать, дед, который в то время пребывал уже в почтенном возрасте, женил его на дочери одного из своих братьев. Девушка была на четыре года младше моего родителя. Он любил ее безумно и чувствовал себя на вершине счастья оттого, что стал ее мужем.
Вскоре после свадьбы моя мать поняла, что у нее будет ребенок, и радовалась тому несказанно. Но она была слишком молода, чтобы рожать, и потому страдала невыносимо, пытаясь произвести меня на свет.
На помощь царевне созвали лекарей со всей страны. Десять суток бедняжка мучилась, каждый день грозил стать последним в ее жизни, и никто не мог избавить ее от боли, даже арабский врачеватель, прославившийся бесчисленными исцелениями и спасенными жизнями. Увы! Наука была бессильна, моя мать умирала. Только потом я понял, что за всем этим стояли коварство и злой умысел – именно они угрожали ее жизни.
В то время при дворе крутился торговец, который продавал пушистые метелки из перьев цапли. Его пропускали во дворец благодаря красоте его товара. Как только матери моей сделалось совсем плохо, этот человек в разговорах со служанками, коим он сбывал свои метелки, начал беспрестанно твердить:
«Есть только один человек, который может спасти царевну. Это африканский врач. Я своими глазами видел, как он помогал женщинам в труднейших родах. Тогда он жил в Массере{324} и пользовался там славой всесильного целителя. По его словам, у него есть эликсир, который лечит любые болезни. Все верят, что именно благодаря этим чудодейственным каплям старик дожил до своих ста пятидесяти лет».
Болтовня торговца поначалу не произвела особого впечатления, но он каждый день являлся во дворец, как будто его влекло туда сочувствие к юной роженице, и то и дело повторял:
«Ах! Если бы африканский врач не был так стар! Ах, если бы его можно было сюда притащить!»
Когда беда стала уже неминуемой, нянька царевны, боясь вот-вот потерять свою любимицу, осмелилась рассказать о целителе ее мужу, а тот пошел к своему отцу, который любил племянницу точно родную дочь.
Привели торговца метелками, спросили, как найти африканского врачевателя, и услышали в ответ:
«Его дом находится на площади, но старик давно уже никуда не ходит».
Послали визиря. Тот отыскал нужный дом и дряхлого, похожего на призрак, старца. Раб взвалил его себе на плечи и перенес на гору подушек, которую сложили у постели царевны.
«Увы! – вздохнул африканец, прощупав пульс больной. – Ваша госпожа очень молода, но, если ей не помочь, она сей же час сделается такой же древней, как я».
Целитель достал из кармана склянку, на донышке которой плескалось не больше дюжины капель заветного эликсира, и прошептал умирающим голосом:
«Я бежал из Массера, чтобы у меня не отняли эти последние остатки. Я составлял мою чудесную воду, извлекая всё необходимое из бальзамов с разных частей света. Теперь я слишком слаб, чтобы бегать по миру в поисках нужных для ее приготовления веществ, но живу я только ею. Несмотря на это, я поделюсь своим сокровищем с больной царевной. Это всё, что я могу сделать для нее. Взгляните на мою склянку: она выточена из цельного драгоценного камня и при этом не стоит даже малюсенькой капельки ее содержимого».
Дрожащей рукой старик откупорил склянку и осторожно накренил ее так, чтобы в ложку упала ровно одна капля эликсира. Затем сам поднес ложку к губам царевны и влил крохотную дозу снадобья ей в рот.
Так по капле, не торопясь, старик стал давать эликсир моей матери, и с каждым часом царевна на глазах преображалась, силы возвращались к ней, и она с жадностью набрасывалась на ложку.
После шестой капли боль отступила, и царевна вновь обрела дар речи.
«О, наконец-то, как мне хорошо!» – промолвила она.
Родители, муж и вся семья пришли в восторг.
«Значит, ты вернул нам нашу дочь?» – воскликнул царь.
«Да, – отвечал африканский целитель, – она будет жить, я за это ручаюсь».
«А ребенок?»
«О! – с сомнением в голосе промолвил так называемый ученый. – Тут я ничего обещать не стану. Ты не можешь требовать от меня, чтобы я пожертвовал последними шестью каплями. Или ты хочешь, чтобы я отдал свою жизнь за жизнь еще не родившегося ребенка, неизвестно какого пола?»
«Ах! – вскричал мой отец. – Добрый старик, в твоей власти спасти этого ребенка, мальчика ли, девочку ли, всё равно. Кем бы он ни был, я готов даже отдать его тебе, только пусть он живет!»
«Отдать его мне? – сказал африканец. – Да, возможно, это устроит нас обоих. У тебя каждые девять месяцев родится новый ребенок, а у меня уже никого не будет, ибо ради вас я через полгода слягу в могилу… Горе тому, кто не оставляет после себя потомства! Я всегда верил, что это проклятье не про меня, и к тому же богатство, которое я хотел бы передать своему наследнику, гораздо больше, чем можно предположить. Если у тебя родится мальчик и ты уступишь его по доброй воле, я пожертвую последние шесть капель эликсира жизни, а пустую склянку подарю моему наследнику, пусть играет. Это самый маленький из драгоценных камней, которые я собрал благодаря своему искусству, и я расскажу сыну, где взять остальные сокровища. Итак, решайся, новорожденный будет моим?»
Царевна, чудесным образом спасенная, теперь жаждала увидеть своего младенца, который уже неделю не подавал признаков жизни.
«Давай подарим наследника этому доброму человеку, – сказала она мужу, – думаю, мой отец не будет против».
Мои дед и дядя, полагая, что, скорее всего, речь идет лишь о том, чтобы отдать мертворожденное дитя умирающему старцу, согласились.
Мать проглотила последние шесть капель, и через полчаса, без схваток и боли, родила меня. Старый африканец взял меня на руки и повязал на мою шею ленточку с той самой драгоценной склянкой, что уберегла меня от смерти.
«Теперь, – он протянул руку моему отцу, – пожми руку Мограбину, с которым ты заключил хорошую сделку. Вряд ли мы с тобой еще свидимся, потому что я уже не поправлюсь, но ты воспитывай нашего сына так, как будто я вернусь за ним со дня на день. Предупреждаю, что заберу его, только если он будет послушным, благоразумным и образованным. Теперь я готов ко всему, даже к смерти, но уверен, что не зря пожертвовал своим эликсиром».
С этими словами гадкий обманщик попросил того мощного эфиопа, что принес его во дворец, опять взвалить его себе на спину, а когда они дотащились до дома, целитель не отказал себе в удовольствии и своей тяжелой палкой трижды стукнул по голове бедного носильщика. Тот умер у его порога, уронив свою ношу на землю.
Старик африканец и торговец метелками пропали из Синги в тот же день. Я рос не по дням, а по часам и в шесть лет выглядел на все девять, а в одиннадцать уже показывал чудеса силы и ловкости. Родители заботились о развитии моей памяти и всех прочих способностей.
Мой дед умер, отец занял его трон, и все вспоминали о сделке с Мограбином как об удивительном случае. Одна лишь моя кормилица запомнила имя старого целителя. И вот однажды ученый араб, что держал путь к истокам Нила, остановился при дворе моих родителей.
Он рассказывал о поразительных вещах, виденных в разных краях, и о полезных открытиях, сделанных им, в частности, в области врачевания.
Эти разговоры напомнили отцу об африканском целителе и о том, как он спас жизнь мне и моей матери.
Царица, которая присутствовала при их разговоре, сказала, что, дабы спасти жизнь их сыну, обладатель всесильного эликсира жизни пожертвовал последними его каплями при условии, что он заберет мальчика, когда тот подрастет, и сделает его своим наследником.
«Мы уступили, желая вознаградить старика, – добавила она, – а не ради наследства, хотя, судя по склянке из цельного адаманта, которую он подарил моему сыну, этот человек обладал несметными сокровищами.
Увы! Наверное, его богатство так никому и не досталось: бедный старик едва дышал и был легче перышка. Скорее всего, он уже скончался, так как у него не оставалось ни капли чудодейственного снадобья».
Я вошел в комнату и услышал последние слова матери.
«Баха-иль-Дин, – попросила она, – принеси склянку, которую подарил нам старый африканец, и спроси у своей кормилицы, как его звали. Мы с отцом позабыли его имя».
«Госпожа моя, – сказал я, вернувшись, – кормилица говорит, что целителя, который спас мою и вашу жизнь, звали Мограбином».
Ученый араб слушал моих родителей с превеликим вниманием. Отец заметил, как обеспокоенно заблестели глаза гостя, а тот, услышав роковое имя, не удержался и в ужасе вскрикнул:
«О Небо! Мограбин!»
Его восклицание встревожило моих родителей.
«Почему, – спросили они, – имя несчастного старика повергло тебя в такой ужас?»
«Знайте же, – отвечал арабский мудрец, – он только притворялся дряхлым, дабы вы поддались на его хитрость… Этот маг, про́клятый на небе и на земле, вовсе не умер, и, возможно, в этот самый час десять разных правителей мечтают найти его и узнать о судьбе своих сыновей. Он, несомненно, поставляет мальчиков в Тунис, в Дом-Даниэль, он – один из главных служителей этого храма и обучает царских детей секретам пагубного своего искусства… Тигры, крокодилы и ядовитые гады – не самые грозные обитатели африканской земли. Она порождает колдунов и чародеев, и Дом-Даниэль – это их колыбель, гнездилище и прибежище. Ах! Когда же Великий Пророк освободит землю от этой кузницы чудовищ? Подойди ко мне, дитя! – Араб привлек меня к себе и возложил руку мне на голову. – Я вручаю твою судьбу Мухаммаду и отдаю тебя под его защиту».
Родители не противились действиям ученого, но не разделяли его чувств. И вскоре, после того как он уехал, они уже забыли о страхе, который внушили им его речи.
По их мнению, если бы Мограбин хотел меня забрать, он уже давно объявился бы и потребовал исполнения договора.
К тому же они относились к колдовству не столь сурово, как араб, им показалось, что этот мудрец слишком предвзято относится к Африке.
Возможно, думали они, его пристрастность основана на его мухаммаданской вере{325}, которая тогда еще не распространилась в Синге. Но я клянусь: если нам посчастливится выбраться отсюда, Синга станет еще одной землей Великого Пророка, под защиту которого отдал меня его арабский последователь. И сегодня я взываю к нему от всего сердца.
Я спокойно рос в родительском гнезде до четырнадцати лет – того самого возраста, который наш мучитель считает подходящим для своих целей.
Однажды, когда я наслаждался беседой с отцом, Мограбин явился без предупреждения. Лицо его было покрыто теми же глубокими морщинами, что послужили ему маской в первый раз.
Он скрючился в тростниковой корзинке и, отталкиваясь двумя деревяшками, передвигался с поразительным проворством.
«А вот и я! – сказал он. – Я вернулся. Вопреки всем ожиданиям, я не умер».
При виде мерзкого старикашки спокойствие моих родителей мигом улетучилось и уступило место тому самому страху, который внушал им арабский мудрец.
Они уговаривали Мограбина остаться во дворце, обещали, что позаботятся о нем, старике, что он будет иметь удовольствие видеть своего наследника каждый день, уверяли, что не в силах расстаться со своим ребенком.
Глаза колдуна метали молнии, он бросил свои деревяшки в головы моим родителям, и в ту минуту мне показалось, что он убил их.
Тотчас я почувствовал, как стремительно уменьшаюсь до ничтожно малых размеров. Еще через мгновенье я в виде мотылька запорхал по комнате, а Мограбин, обратившись в еще меньшее насекомое, сидел у меня на спине.
Я вылетел в окно и чем выше поднимался, тем больше становились размеры моего тела, пока я не превратился в огромного петуха, в полтора раза крупнее, чем наш самый большой петух. Я так любил кататься на нем по птичьему двору, и вот теперь мне самому пришлось везти на себе нашего неумолимого врага. Ах, как скоро я убедился в его безжалостности! Он колотил меня ногами, тыкал длинной стальной иглой, и кровь хлестала из моих бесчисленных ран. Злодей осыпал меня бранью и упреками, а когда от усталости и жгучей боли я начинал слабеть, его жестокость и колдовские чары заставляли меня еще быстрее махать крыльями.
Мы прилетели к тому самому источнику, в который он окунал всех вас. Вода его точно так же обагрилась моей кровью. После я, подобно всем вам, стал жертвой мнимого сострадания и других коварных ухищрений нашего похитителя и совратителя.
Как и вы, я захотел убежать, и ничего лучше, чем превратиться в птицу, придумать не мог. Мне хотелось подняться выше густых облаков, что висят над окружающими это плато горами, и как можно быстрее добраться до владений моего отца. Зная, что лоис-иль-тераз[86] каждый год легко перелетает из Аравии в Эфиопию, я превратился в него и с поразительной легкостью взлетел.
Я видел, как уплывают вниз облака, которые я так мечтал оставить позади, я парил в открытом небе и пытался понять, в какую сторону мне надо направиться, как вдруг появился орел и начал преследовать меня.
Я хотел скрыться в облаках, но он не отставал, я устремился к земле, к спасительным зарослям, но противник обрушился мне на спину, и острые когти пронзили ее до самого сердца.
Эта страшная хищная птица отнесла меня к другим жертвам своей бешеной злобы и заставила разделить страдания тех, кому милосердие небесное позволило сегодня вместе со мною вздохнуть полной грудью.
ЧАРОДЕЙ,
или РАССКАЗ О МОГРАБИНЕ
Продолжение
Закончив на этом свой рассказ, царевич Синги добавил:
– Надеюсь, нам удастся вдохнуть также воздух наших родных краев, и верю, что Небо ниспошлет нам возможность отомстить. Мой дед, отец моей матери, два года баюкал меня в колыбели и всегда говорил, что даже в беде нельзя впадать в отчаяние… Когда колдун бросил меня в свою страшную яму, прежде чем помрачилась моя голова, что оказалась там, где должны быть ноги, я успел бросить вызов злодею, погрузившему меня в бездну: «Хоть в землю меня зарой, я сердцем чую, что выберусь». Вот и вся моя история.
РАССКАЗ ТАРТАРСКОГО ЦАРЕВИЧА БАДИ АД-ДИНА{326}
Начало
– В одном из предместий Самарканда жил дровосек по имени Шамахда, и была у него жена, три сына и одна дочь.
Всё его имущество состояло из крытой соломой хижины, трех ослов, топора и пары рук, сильнее которых не было во всей Тартарии{327}.
Каждое утро, выходя вместе с ослами в лес{328}, он будил петухов своими песнями, а возвращался оттуда с дровами на продажу тогда, когда другие дровосеки едва управлялись с половиной работы.
Он весело шагал в город, где все его знали.
«А-а, вот и наш Шамахда!»
И многие покупали дрова только у него, лишь бы услышать одну из шуток Шамахды, ибо был он весельчак и большой насмешник. Это среди богатых да знатных зубоскалом слыть нехорошо, а для бедных людей – это благодать и доказательство того, что они выше своего положения или по меньшей мере оно их не гнетет.
Однажды Шамахда отправился в лес вместе с тремя своими ослами и обнаружил, что тонких стволов вблизи города уже не осталось и что рядом с дорогой, по которой он шагал, остались только очень толстые высокие деревья.
«Мои товарищи дровосеки, – сказал он, – не жалеют времени и ног, лишь бы избавить от труда свои руки. Попробую-ка я вонзить топор в одного из этих великанов! Когда он упадет на землю, я найду целый лес ветвей и, даже если ствол окажется железным, я всё равно буду в выигрыше».
Недолго думая, он отправил ослов пастись, засучил рукава и начал рубить да так, что щепки полетели во все стороны.
Вдруг дерево пошатнулось, и в стволе отворилась высокая дверь.
Из нее, пригнувшись, вышел черный великан в сорочке, тапочках и ночном колпаке и закричал громовым голосом:
«Кто стучит? Кто будит меня в такой час? Где это видано, чтобы мне спать не давали? Я только-только положил голову на подушку, всего-то триста часов, как задремал…»
Негр протирал глаза, но они никак не желали открываться.
Бесстрашный дровосек разглядывал и слушал чудовище. Он сразу смекнул, что перед ним джинн, а с джиннами надо держать ухо востро, дабы не навлечь на себя их гнев.
Этот был громаден и с виду очень страшен: тело его было подобно одной из багдадских башен, а колпак напоминал купол главного массерского минарета Йахме-иль-Афарх{329}.
«Кто ты? – Великан как будто еще не разглядел дровосека. – Чего тебе надобно? Или ты не знаешь, что не подобает стучать в чужие двери в триста тринадцатый час дня».
«Почтенный господин, – отвечал дровосек, – сейчас уже на тысячу пятьсот шестнадцать минут больше, ты можешь сам убедиться, взглянув на луну и звезды, – уже давно рассвело».
«Эти простолюдины сущие невежи, – возмутился джинн. – Беспокоят всех без разбору, когда им приспичит, лишают сна, будят ни свет ни заря. Так из-за чего весь сыр-бор?»
«Почтеннейший, я знать не знал, что это твой дом, и представить не мог, что у столь знатного господина нет привратника. Я пришел за дровами, хотел нагрузить ими моих ослов».
«А зачем тебе дрова?»
«Чтобы печь хлеб для таких важных особ, как ты».
«А зачем? Разве у булочников мало хлеба?»
«На завтра, мой господин».
«Завтра? Оно существует для таких, как ты, а мы знаем только сегодня. Люди – это ужасно. Они невыносимы с их мелкими нуждами. Дрова! Дрова! Им требуются дрова! Вокруг целый лес… А что ты хотел с ними сделать?»
«Нагрузить моих ослов, потом продать, чтобы прокормить свою семью».
«А почему твоя семья сама не кормится? Надо поесть, и всё. Я вот кормлюсь, когда ем. Ох уж эти людишки! Ни капли сообразительности».
«Что правда, то правда, мой господин, умом мы не богаты. Но, если я не вернусь в город с нагруженными ослами и не выручу хоть одну серебряную монетку, мои родные будут голодать».
«Что ж ты сразу не сказал? Колотил в мою дверь, будто глухой! Тебе монеты нужны? Пойдем, я дам чем нагрузить твоих ослов, лишь бы ты оставил меня в покое».
Великан развернулся и направился внутрь дерева. Шамахда смело шагнул следом и оказался в роскошном овальном зале с колоннами из яшмы по бокам, вазами из позолоченной бронзы и великолепными статуями.
Дровосеку приходилось бежать изо всех сил, чтобы поспеть за великаном, и он краем глаза замечал всё более и более богатые чертоги. Великан остановился в огромной квадратной комнате с пирамидами высотой в человеческий рост, сложенными из кошельков.
«Ты просил серебра? – Джинн развязал один из кошельков. – На, вот».
«Это золото», – заметил дровосек.
«Золото, серебро, какая разница! – возмутился великан. – Все-таки люди поразительно глупы. Бери, что нужно, и живо убирайся с глаз моих. Я умираю, хочу спать».
Шамахда нерешительно взял одну монету.
«Ты что делаешь?! – Негр затопал ногами. – Будешь по одной монетке грузить трех ослов? Шевелись, тупица!»
Дровосек взял пять кошельков и два из них уронил на пол.
«О-о, у тебя к тому же и руки дырявые! – зарычал джинн. – И за что мне такое наказание. Он уморит меня, сведет в могилу на две тысячи лет раньше срока!»
Негр выскочил из комнаты, вернулся с большим сундуком и с недовольным видом торопливо наполнил его кошельками. Подхватив сундук под мышку, великан с дивным проворством промчался по залам к выходу и швырнул ношу на траву.
«Забирай, – сказал он запыхавшемуся дровосеку, – и чтоб впредь даже духу твоего тут не было! Если ты и твои ослы не утащите всё сразу, лишнее – закопай! Мне эти кошельки пересчитывать некогда, но, думаю, тебе больше нечего тут делать. Посмотри внимательно на мою дверь и заруби себе на носу: если в ближайшие девятьсот лет ты посмеешь шуметь поблизости и опять разбудишь меня, то пожалеешь, что родился на свет».
«Слушаю, господин мой, и повинуюсь. Желаю тебе спокойного сна».
«Скатертью дорожка», – проворчал негр.
Он потянулся и зевнул во весь рот, открыв пасть, способную проглотить валявшийся на земле сундук.
Когда духи проявляют широту души, нам, здесь присутствующим, надо помнить, что они ничего просто так не делают и доверять им нельзя. А теперь вы узнаете, как богатство, неожиданно доставшееся дровосеку, привело к тому, что он, на свою и на мою беду, стал моим дедом.
Сильный, ловкий и расторопный, Шамахда не растерялся. Чтобы дрова не поранили ослам шкуру, он всегда прикрывал ее пустыми мешками и теперь быстро снял их, наполнил золотом, крепко-накрепко завязал и взвалил на спины животных.
Сундук опустел только на четверть, и дровосек вырыл яму, засыпал оставшиеся кошели землей и забросал камнями.
Он весело распахнул дверь своего дома и рассказал о приключении жене. Та была женщиной благоразумной, и они вдвоем, когда дети уснули, спрятали золото, которое привез Шамахда, а остальное решили забрать следующей ночью при свете луны.
Мои дед и бабка благополучно осуществили задуманное и зажили припеваючи, но богатство свое скрывали, тратили понемногу, так, чтобы благосостояние казалось плодом их собственного труда и рачительности. С виду они жили скромно, и потому никто им не завидовал.
Однако они никогда не скупились на то, чтобы выучить и вывести в люди детей. Трое сыновей пошли по купеческой части и заслужили всеобщий почет и доверие. Дочь их была прекрасной, как день, и способной внушить самую сильную страсть тому, кто смог бы ее увидеть, но ни один мужчина к ней не сватался, ибо она никогда не выходила из дому без провожатых и лица своего никому не показывала. Звали ее Биллах-Дадиль.
Однажды дочь Шамахды пошла в баню вместе со своими рабынями. Улицу перегородили верблюды и лошади, и красавице пришлось укрыться под портиком большого здания.
Султан Шадзарихдин, прекрасный сын самаркандского царя, ехавший на охоту вместе со своими слугами, тоже остановился, пропуская караван.
Ему пришлось сдерживать своего коня, и Биллах-Дадиль увидела, сколь этот всадник ловок и изящен. Он произвел на нее такое впечатление, что с того самого дня девушка потеряла покой и свободу.
Что это было? Случай? Возможно, но я в это не верю, ибо вскоре после того, как Биллах-Дадиль влюбилась в царевича, объявился наш мерзкий преследователь.
Дочь Шамахды сгорала от страсти, в которой не смела признаться своим родителям, она таяла и чахла на глазах. Напрасно ее отец обращался к лучшим врачевателям Самарканда, они говорили, что девушке не жить, и родители ее и братья были безутешны.
За полгода до этого в их дом стала приходить разносчица с румянами, притираниями, душистыми водами и прочими необходимыми женщинам мелочами. Она уверяла, что прибыла из Мосула{330}. Ее товар пользовался спросом, все женщины города находили торговку приятной, а возраст – вызывающим почтение.
Старуха умела втереться в доверие ласковыми взглядами, обходительными, но не льстивыми, речами, без устали рассказывала интересные истории или сказки, в зависимости от того, кому что нравилось, и, если порой в них звучала насмешка, она всегда казалась непреднамеренной.
Любезность ее распространялась даже на прислугу. И если хозяйки платили втридорога за ее товар, то служанкам она уступала его за бесценок. С сочувствующим видом она выслушивала их откровения и при необходимости оказывала разного рода одолжения.
Когда Биллах-Дадиль заболела, эта мосулская торговка стала навещать ее каждый день.
Она садилась в уголке спальни, слушала разговоры врачей, пожимала плечами и говорила рабыням:
«Эти люди ничего не понимают, они погубят вашу прелестную хозяйку. Вот увижу, что они совсем опустили руки, и испытаю одно никому не известное средство. Я бы не научилась делать столь полезные и совершенные румяна да притирания, кабы не смыслила кой-чего во врачевании, а уж в том, что касается разных женских недомоганий, со мной никакие ученые не сравнятся».
День ото дня состояние Биллах-Дадиль ухудшалось, и тут ее чуть не убила новость, которую девушка, лежа в постели, услышала вроде бы ненароком. Служанки обсуждали между собой последние события и при этом помыслить не могли, что они имеют прямое отношение к болезни их хозяйки.
В Самарканд для заключения договора между двумя государствами прибыл китайский посол: от имени своего господина он предлагал царевичу Шадзарихдину руку императорской дочери.
Известие это до того поразило больную, что она лишилась чувств. Казалось, жизнь вот-вот покинет ее.
В доме начался переполох. И когда дочь Шамахды пришла в себя, мосулская торговка осталась в спальне. Она уселась на ковре, скрестив ноги по-турецки, и обратилась к двум рабыням, хлопотавшим вокруг Биллах-Дадиль.
«Вот что я вам скажу, – заявила она. – Сил моих больше нет смотреть, как эти самозванцы снадобьями своими и невежеством убивают самый прекрасный цветок Самарканда и всей Тартарии… Как только наша красавица о чем-нибудь попросит, позвольте мне подойти к ее постели и услужить ей. Коли я не помогу, вот эта шкатулка достанется вам, а вы знаете: тому, что я приношу в этот дом, цены нет».
Служанки охотно согласились, и по первому их знаку торговка приблизилась к Биллах-Дадиль.
«Ты ведь знаешь, кто я, моя красавица? – ласково заворковала старуха. – Я люблю тебя, точно самая нежная мать, позволь мне дотронуться до твоей ручки… О, какая горячая! У тебя сильный жар, сердце бьется как сумасшедшее, и всё говорит о том, что ты носишь в себе какую-то тайну. Она не дает тебе покоя, а ты боишься ее открыть. Даже в твоих ясных глазках вместо обычной чистоты и прямоты я вижу смущение и боль. Доверься мне, дитятко, ты мне дороже родной дочери. Нынче утром я молилась за тебя великому Астароту{331} и принесла ему в жертву голубку, такую же невинную, как ты. Поверь, я заранее знаю всё, что ты скажешь, и знаю, как тебе помочь… Ты влюблена… Не красней, не надо, моя золотая. Вижу, что угадала, но краски смущения на твоих щечках мало, чтобы я могла вылечить тебя. Я должна знать имя…»
«Я не смею…»
«Ладно, я сама скажу: ты влюблена в прекрасного султана, но, вместо того чтобы гордиться своим выбором, ты устыдилась…»
«Добрая женщина, ты права, но как же я покажусь ему на глаза и как он полюбит меня, ведь он женится на другой?»
«Я сделаю всё, что зависит от меня: во-первых, он тебя увидит, во-вторых, бьюсь об заклад, он полюбит тебя. И в-третьих, китайских послов я угощу такими благовониями, что они немедленно отправятся туда, откуда прибыли. Красавица моя, забудь обо всех снадобьях, коими пичкают тебя невежи-лекари, и пусть надежда наполнит твое сердце. Это тот единственный бальзам, что ему поможет. Доверься мне и утешься, тогда лилии и розы вновь зацветут на твоих щеках. И если, следуя моим советам, ты через три месяца не станешь самой счастливой из смертных, пусть все мои товары обратятся в дым, а я никогда не увижу любимой родины, моего прекрасного Мосула… Вот, тебе уже лучше, скоро ты почувствуешь, что голодна; поешь непременно, но, дабы еда не навредила твоему ослабшему от долгой болезни телу, я дам тебе три капли моего эликсира. Не бойся, смотри, я сама проглотила ровно три капли. Снадобье это укрепит твой желудок, так что даже обильная еда пойдет тебе лишь на пользу. И будь уверена, я предлагаю только те лекарства, которые хорошо знаю и составляю своими руками».
Влюбленная красавица полностью доверилась торговке. Эликсир подействовал так же благотворно, как старухины советы и обещания. Ни один больной не оправлялся от своего недуга столь же стремительно, как Биллах-Дадиль, ибо уже через три дня после этого разговора она не только выздоровела, но и стала еще прекраснее.
Целители только плечами пожимали, а уважение, которое завоевала торговка из Мосула, закрыло перед ними двери в дом Шамахды.
Тем временем весь город обсуждал прибытие китайского посольства, и, как это бывает очень часто, переговоры еще не начались, а самаркандские бездельники уже обсуждали все статьи будущего договора.
Торговка навещала свою подопечную.
«Что такое? – говорила она Биллах-Дадиль. – Ты тревожишься, милая моя? Ты сомневаешься в моем усердии, в преданности моей и изобретательности? Китайский посол еще только распаковывает свои тюки с тканями и достает уродливых китайских болванчиков, а тебя за моей спиной уже убеждают в том, что дело слажено и твой султан отдал свое сердце желтолицей императорской дочке?! Видела бы ты эту невесту! Да с ее колечками в носу, на губах и в ушах она похожа на лавку с безделушками! К тому же она лишь недавно перестала играть в куклы. Вот какова соперница, у которой мы похитим твоего избранника. Не говори ни слова и не волнуйся. Чтобы избавить тебя от всяких страхов, завтра же приведу сюда твоего ненаглядного».
