Текст книги "Продолжение «Тысячи и одной ночи»"

Автор книги: Жак Казот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 72 страниц)

«Сын мой, не торопись, – сказала кормилица. – Ты обречешь себя на вечные сожаления. Те, кого ты считаешь предателями, находятся в твоих руках, они никуда не денутся, ты всегда успеешь их покарать, лучше не торопись, понаблюдай за ними. Время, гласит народная мудрость, лучший советчик, только время и терпение открывают нам истину».

«Ах, дорогая кормилица, чего ждать, что может измениться? Шамсада любит этого юношу. Под тем предлогом, что в Персии у нее осталось сокровище, она злоупотребила моим доверием и любовью, лишь я позволил привезти сюда изменника, который нас опозорил».

«Сын мой, успокойся, – попросила старуха, – есть у меня одно средство, с помощью которого ты прочтешь истину в сердце Шамсады, словно в открытой книге. Прикажи своим охотникам раздобыть белую цаплю^[72], я вырву у нее сердце и отдам тебе. Как только Шамсада уснет, ты поднесешь сердце цапли к груди своей жены и получишь ответ на любой вопрос. Она ничего не сможет от тебя утаить».

Обрадовавшись, что столь простым способом удастся раскрыть тайну, которая так жестоко мучила его, царь тут же приказал принести из сада белую цаплю. Когда птицу доставили, султан отдал ее кормилице, та произнесла несколько заклинаний, вырвала из груди цапли ее горячее сердце и вручила его своему господину.

Пока Бенширак размышлял о поразительных достоинствах способа, предложенного кормилицей, старуха поспешила в покои царицы.

«Всё хорошо, – сказала она Шамсаде. – Надейся и готовься к откровенным признаниям! Этой ночью тебя ждет тайный визит. Сам царь придет к тебе с сердцем белой цапли в руке. Как только он приблизится к твоей постели, сделай вид, что крепко спишь, и отвечай на его вопросы. Пусть правда слетит с твоих уст и развеет все подозрения».

Шамсада ласково поблагодарила кормилицу, решив поддержать эту невинную хитрость, и помолилась Великому Пророку, чтобы он помог ей убедить того, кому так нужна спасительная истина.

Как только ночь погрузила дворец в темноту, царица объявила, что хочет отдохнуть, отослала вопреки обыкновению всех рабов и легла на софу. Не прошло и двух часов, как государь, которому не терпелось проверить предложенный кормилицей способ узнать правду, подошел к покоям жены. Здесь он встретил главного евнуха.

«Чем занята царица?» – спросил Бенширак.

«Шамсада сказала, что хочет отдохнуть. Думаю, она давно уже спит».

Царь бесшумно проник за дверь, подошел поближе к Шамсаде и прислушался, желая удостовериться в крепости ее сна. Царица не шелохнулась, и Бенширак решился. Он легонько прижал сердце цапли к груди жены и сказал:

«Шамсада, кто этот молодой человек, которого ты ласкала, когда вас застал мой визирь?»

«Это Шахселиман, – отвечала царица с закрытыми глазами, – мой единственный сын от первого брака и внук моего дяди Селиманшаха».

«Этот ребенок был убит в колыбели. Твой дядя писал мне об этом».

«Да, младенец был ранен, но рана его оказалась не смертельной. Искусные лекари вернули его к жизни, но мы сохранили это в тайне от убийцы моего мужа».

«Почему ты скрыла это от меня, который так горячо любил тебя?»

«Потому что мой дорогой дядя, добрую память о котором я берегла, обманул тебя по соображениям государственным… Если всё это кажется тебе выдумкой, поговори с юношей, его уста подтвердят мои слова».

Царь Бенширак оставил дальнейшие расспросы. Он тихо покинул жену, думая, что та еще спит, вышел из ее покоев и повелел немедленно привести из темницы молодого человека и старого раба. Его приказ тут же исполнили.

Томившийся в заточении несчастный Шахселиман внезапно проснулся от шума. Загремели засовы, и юноша подумал, что настал его смертный час и пришел конец его нескончаемым мучениям.

«Великий Аллах! – воскликнул он, воздев к небу свои незапятнанные руки. – Жизнь моя в твоей власти, отдаю ее тебе, но молю, не дай погибнуть моей матери!»

Шахселимана и его раба привели к царю, который не стал никому поручать проверку столь важного для его чести и покоя открытия. Он подбежал к юноше и отыскал на его груди шрам от кинжала Балавана. В порыве радости государь вскричал:

«О Аллах! Будь навеки благословен за то, что уберег меня от страшного преступления, которое я чуть не совершил! Будь благословен и ты, Великий Пророк! Ради добродетелей Шамсады ты не оставил меня и взял под свою защиту, ты не позволил допустить ужасную несправедливость и к тому же одарил меня достаточным могуществом, чтобы делами я смог искупить горе, принесенное моим близким!»

Бенширак крепко обнял Шахселимана.

«Мой дорогой и бедный мальчик! Дай мне прижать тебя к сердцу! Пусть образ твой сольется воедино с образом моей любимой Шамсады, чтобы нежность к ней и привязанность к тебе сосредоточились на одном-единственном предмете!.. Но соблаговоли удовлетворить мое любопытство! Какая цепь событий привела тебя сюда? Как удалось тебе остаться неузнанным? Как ты жил? Сказывай, царевич, мне не терпится узнать поближе того, кто вернул мне счастье и покой!»

Воспрянув духом от столь трогательной доброты, Шахселиман не стал скрывать подробностей своих злоключений и рассказал всё, начиная с того часа, когда он был низвергнут с трона и заключен в темницу, и заканчивая тем, как сделался простым пастухом, как разыскал его посланец матери, как их схватили разбойники, а потом царские слуги вытащили из колодца и привели во дворец.

Пока Бенширак внимательно слушал, его жена Шамсада по-прежнему пребывала в тревоге: ей очень хотелось понять, почему царь, расспросив ее ночью, так поспешно удалился и каковы его намерения. Она не знала ни что он делает, ни что чувствует после ее признаний. Погрузившись в тягостные размышления, женщина неподвижно лежала в постели. Вдруг двадцать рабов с факелами зашли в ее опочивальню. За ними следовал государь, который вел за руку дорогого сына добродетельной матери, не спуская с юноши ласковых глаз. Он приказал нарядить Шахселимана в роскошнейшие одежды, и на груди царевича засверкали самые красивые адаманты, которыми султан любил украшать себя в дни торжеств.

«Утешься, моя любимая Шамсада! – воскликнул Бенширак. – Милосердное Небо возвращает тебе твоего мужа и сына, их любовь будет вечным залогом твоего счастья!»

Царь бросился в объятия жены. Шахселиман, стоя на коленях, покрыл руки матери поцелуями, и слезы радости потекли из их глаз.

Как только день пришел на смену этой счастливой ночи, царь Египта приказал собрать свои войска и стал во главе их вместе с Шахселиманом. Свою армию он направил на Персию, а впереди скакали его гонцы: они предупреждали народ о том, что султан Египта желает посадить на персидский престол законного государя, которого пытался погубить узурпатор Балаван. Едва египетская армия достигла границ Персии, как подданные, верные бывшему царю Селиманшаху и его роду, собрались под знаменами Бенширака и Шахселимана. Прознав об этих страшных для него новостях, злодей Балаван приказал собрать войска, чтобы отразить наступление могущественного неприятеля, но никто не захотел поддержать его, и пришлось сатрапу укрыться в столице вместе с отрядом стражников и небольшим количеством сторонников, на чью верность он полагался.

Однако что говорить о пороке, если даже добродетель, гонимая превосходящей ее силой, бывала столько раз покинута! Египтяне захватили Исфахан, а приближенные Балавана отреклись от него и выдали султану, который не захотел даже взглянуть на чудовище, опозорившее трон своими кровавыми преступлениями.

«Шахселиман! – сказал Бенширак. – Сын мой! Отдаю тебе на суд убийцу твоего отца и твоего врага, бич персидского народа. Распорядись его судьбой по своему усмотрению и прикажи казнить его».

«О мой дорогой благодетель! Отец мой! – отвечал царевич. – Не мне распоряжаться его жизнью, пусть Небо накажет его. Пусть отправляется на границу Персии и займет тот самый пост, который он когда-то поручил мне. Если он невиновен, Небо защитит его так же, как и меня. Если же виновен, то приговор его уже ждет, и никто не сможет отложить его исполнение».

Царь Египта одобрил такое решение, Балаван поехал воевать с неверными. Божественная справедливость как будто только этого и ждала: злодея взяли в плен, заковали в цепи и бросили в роковой колодец. Душераздирающие угрызения совести и ужасное отчаяние оставили несчастного лишь тогда, когда его сбросили с башни и кровь его обагрила камни.

Тем временем законный наследник персидского престола, счастливый Шахселиман, принял присягу своего народа. В основании его царствования лежали мудрость и милосердие. Своими достоинствами он напоминал персам великого халифа Муавию^{267}. Убедившись, что молодой правитель Персии блистает самыми редкими добродетелями, царь Египта нежно обнял его и вернулся на родину, чем доставил несказанную радость любезной Шамсаде. С тех пор ничто уже не нарушало покоя обоих супругов, и, достигнув конца отведенного им срока, они упокоились с миром, как добрые мусульмане.

РАССКАЗ О БАХЕ́Т-ЗАДЕ́ И ДЕСЯТИ ВИЗИРЯХ

Продолжение

– Государь! – закончив очередной рассказ, обратился Аладдин к Бахе́т-заде́. – Видишь, сколь таинственными и необыкновенными путями Провидение вырвало Шахселимана из рук преследователей? Видишь, как оно низвергло Балавана в яму, которую он рыл другому? Нет, Аллах не позволит, чтобы преступление торжествовало, чтобы невинный понес чужое наказание. Никто не может ускользнуть от бдительного и справедливого ока Господа нашего, рано или поздно Он сорвет покровы, в которые рядится зло. Что до меня, повелитель, то благодаря моей несокрушимой вере я убежден, что человек не в силах изменить свою судьбу, и потому я спокоен и не теряю надежды. Мне не страшен твой царский суд, пусть боятся его твои визири и мои обвинители.

Эти мудрые и в то же время полные достоинства и скромности слова, произнесенные спокойно и уверенно, опять смутили царя.

– Казнь откладывается! – решительно сказал он. – Пусть этого человека отведут обратно в тюрьму. Ночная тишина и размышления, на которые наведет меня его рассказ, помогут прийти к правильному решению, и завтра мне будет проще вынести приговор.

Как только Аладдина увели, один из визирей взял слово:

– Государь! Ты позволяешь этому преступнику увлечь тебя своими колдовскими речами. Да хранит тебя Великий Пророк от снисхождения к этому негодяю. Пока его злодеяние остается безнаказанным, меркнет блеск твоей власти. Ты занимаешь престол, чтобы вершить суд. Преступление этого разбойника не вызывает сомнений, и казнь его должна быть показательной. Не менее важно выбрать способ исполнения смертного приговора, ведь он должен послужить примером для устрашения таких же, как этот…

– Повелеваю, – внезапно сказал Бахе́т-зада́, – немедля воздвигнуть крест за стенами города, на самом возвышенном месте, и распять виновного! Пусть этот ужасный крест устрашит тех, кто намерен пойти по следам предателя! Такова моя последняя воля, и пусть глашатаи объявят ее народу.

Десять визирей с удовлетворением выслушали царя. Понадеявшись, что их происки увенчаются наконец успехом и предмет их зависти погибнет от меча правосудия, они поспешно отдали все распоряжения по подготовке казни.

На следующее утро, когда истекли уже одиннадцать дней заточения Аладдина, десять визирей явились в царский дворец.

– Государь! – сказали они. – Твои приказания исполнены, твоя воля объявлена народу. Все собрались у креста и ждут только того, кто должен на нем погибнуть.

Бахе́т-зада́ приказал привести обвиняемого. Едва юноша показался, как визири закричали:

– Предатель! Разбойничье отродье! Смерть уже занесла свою косу над твоей головой, хватит хитрить и изворачиваться, ты сполна получишь за свое преступление и дерзость!

– О смелые визири! – Аладдин взглянул на них с уверенностью, но безо всякого вызова. – Не в ваших силах отметить мое чело печатью смерти! Только Небо может казнить меня и миловать, к чему вам тратить столько слов! Вы можете запугать лишь преступника, я же ни в чем не могу себя упрекнуть, и, если роковой меч вознесется над моею головой, Небо защитит меня от его удара, как того раба, что попал в тюрьму, будучи ни в чем не виноватым…

– Государь! – хором завопили визири. – Прикажи замолчать этому дерзкому юнцу! Он опять хочет обмануть тебя какими-нибудь россказнями!

– Я никогда не обманывал нашего повелителя, – возразил Аладдин. – Ложь и хитрость – это ваш хлеб.

– Прекрати! – велел ему Бахе́т-зада́. – Я готов в последний раз подвергнуть испытанию мое терпение и согласен выслушать сказку о рабе и его спасении.

– О мой милостивый господин! – отвечал Аладдин. – Дай-то Бог, чтобы твое царское сердце наконец прозрело и увидело правду, которой так трудно добиться при твоем дворе! То, что ты услышишь сегодня, не сказка, а быль, которая известна всей Халдее.

РАССКАЗ О ЦАРЕ АРАМА^{268} И ЕГО РАБЕ

– Царь Арама, обеспокоенный тем, как его визири и кади вершат суд в принадлежащих ему землях, однажды вечером, переодевшись, вышел из дворца в сопровождении всего лишь двух евнухов. Случай привел его к одному подвальному окошку, и оттуда до царских ушей донесся жалобный стон. Узнав, что в этом здании находится тюрьма и что здесь содержатся приговоренные к смертной казни, государь приблизился к окошку, желая как следует расслышать стенания, исходившие будто из-под земли. И горечь услышанного поразила его в самое сердце.

«О Всемогущий! Ты знаешь меня, несчастного, изнуренного нуждой. Неужели ты допустишь, чтобы из-за ложных обвинений и злосчастных обстоятельств погибла невинная моя душа! О Милосердный! Доброта твоя не знает границ, тебе подвластна каждая тварь на земле, даже ничтожный червь тебе небезразличен, так услышь же меня, твоего раба! Пощади и, если смерть моя – не Промысл Твой, спаси меня от погибели».

За молитвой последовало молчание и вздохи. Царь Арама вернулся во дворец. И ум, и сердце его взволновались от этих отчаянных стенаний. Напрасно пытался он уснуть, мысль о гибели невинного человека не давала ему покоя, и государь с нетерпением ждал утра, надеясь выяснить правду о несчастном и убедиться в справедливости его приговора.

С первыми лучами солнца самодержец созвал визирей и указал им то место, откуда доносились жалобы взывавшего к милосердию человека. Ему сообщили, что узника, заключенного в той темнице, должны казнить уже сегодня до полудня. Судьи изложили дело преступника и показали, что вина его доказана. Два свидетеля подтвердили, что раб, чью мольбу слышал царь, в самом деле совершил злодеяние, за которое его приговорили к смерти. Правитель Арама уступил тому, что человеческое правосудие называет очевидностью, и утвердил приговор.

Осужденного вывели из темницы. Он шел к месту казни со связанными руками, смиренно устремив глаза к небу, его последней надежде. Твердым шагом раб приблизился к подножию креста, и палачи уже хотели сорвать с него одежду, как вдруг раздался шум и всё пошло кувырком. Царские недруги решили с оружием в руках захватить город и ждали, пока люди, привлеченные к месту казни, покинут его стены. Выскочив из засады, мятежники набросились на стражников и рассеяли их ряды. Те, кто пытался оказать сопротивление, были убиты или ранены, невредимым остался лишь несчастный, приговоренный к позорной казни на кресте, хотя даже смерть была не в силах отнять у него честь и невинность.

Опасаясь приближения царских отрядов, враги удалились, надеясь привлечь на свою сторону новые силы и подготовиться к следующему нападению. Они унесли с собой добычу и на время отложили исполнение замыслов.

Тем временем бедный раб, освобожденный от цепей руками мятежников, боясь погони, поспешил уйти подальше от города. Он шел без передышки день и ночь и, лишившись последних сил, сел отдохнуть в тени лаврового дерева, которое было столь высоким и толстым, что казалось древним как мир. Напротив дерева зияла темная пещера: только две пугающие точки светились в ее глубине, не рассеивая мрак. Не зная, что и подумать, раб неотрывно следил за этими странными огоньками и очень испугался, когда ему показалось, что они задвигались и стали приближаться к нему. То блестели зрачки огромного льва. Покинув пещеру, он медленно подкрался к несчастному и совершенно беззащитному человеку. Зверь обвил его хвостом, не причинив никакого вреда, забросил себе на спину и отнес в свое логово. Затем хищник опять вылез наружу, одним ударом повалил огромный лавр, заткнул его стволом вход в пещеру и убежал за львицей, которая охотилась где-то неподалеку, желая добыть еды для своих детенышей.

Дерево преградило путь на волю, и не в силах человеческих было его освободить. Тем не менее в пещере было достаточно светло, чтобы раб осмотрелся, увидел двух львят, лежавших на куче мха, и разбросанные кругом кости и объедки. Звери не обращали на него никакого внимания. В углу валялись обглоданные человеческие кости: печальные остовы бедняг, которых тоже привела сюда судьба. Страх не овладел душою раба: посреди этого ужасного логова он стал лицом к югу и, как верный мусульманин, обратился с такой горячей и истовой молитвой к Великому Пророку, как если бы находился в самой роскошной мечети и в полной безопасности.

Помолившись, полный веры в высшего властителя наших судеб пленник собрался с духом и продолжил осмотр пещеры. В ее темных закоулках он нащупал чью-то одежду, пошарил в карманах и достал кусочек железа и кремень, которым можно было высечь огонь. В то же время у себя под ногами он обнаружил сухой мох, что служил подстилкой ее хищным обитателям. Надежда вырваться на волю придала человеку сил, и, придумав, как бежать, он тут же приступил к исполнению своего замысла. Он сгреб мох в кучу, уложил ее рядом со входом и поджег: пламя проникло под влажную кору корней лавра и постепенно разгорелось: лишившись опоры, дерево с шумом упало набок, освободив небольшой проем. Оглянувшись вокруг, раб заметил также лук, сабли и кинжалы, которые могли ему пригодиться, а кроме того, при свете костра он разглядел золотые монеты, слитки и разные драгоценные украшения. Вооружившись всем, чем можно, раб раздвинул саблей дымящиеся ветки и, благословляя Аллаха, выбрался на свет.

Не успел он покинуть опасное место, как увидел льва, находившегося так далеко, что в него невозможно было попасть из лука, а еще дальше – двигавшуюся в сторону пещеры львицу. Почуяв, что добыча ускользает, хищник огромными прыжками устремился назад, и, когда приблизился, человек спустил тетиву: смертоносная стрела поразила льва прямо в сердце, и он упал как подкошенный.

Раб избавился от одной угрозы, но теперь к нему направлялась львица. Человек выстрелил в нее и ранил, чем еще больше разозлил. Хищница прыгнула, стремясь повалить врага на землю, и раб вонзил кинжал ей в бок. Раненое животное страшно зарычало и снова накинулось на своего противника, но тот отрубил ему саблей переднюю лапу. Хищница рухнула с диким воем и рыком, а ее львята вторили ей ужасными завываниями, которые могли устрашить даже самую отважную душу. Победитель нанес их матери еще несколько ударов кинжалом, и поверженный зверь замер в неподвижности, после чего раб поспешил покончить с ее детенышами и выкинуть их вон из пещеры. Избавившись от опасности, он обошел окрестности в поисках дерева, чьи плоды могли бы подкрепить его истощенные силы, и ручья, который мог бы утолить его жажду. Провидение и тут не оставило его. Казалось, всё подчиняется его желаниям и само идет к нему в руки.

Раб набрался сил и как полноправный хозяин вернулся в пещеру, чьих обитателей он истребил. Прихватив золото и серебро, вооружившись, чем только удалось, он забросал вход ветками и направился в родные края. Через несколько дней он добрался до дома и рассказал о своих приключениях родителям. Взяв несколько верблюдов и рабов, бывший узник вернулся в пещеру и вывез оттуда всё ценное. Став обладателем сокровищ, он щедро поделился ими с соседями, выстроил неподалеку от дома постоялый двор для проходящих караванщиков, паломников и путников, а пещеру, где жили страшные львы, превратил в часовню.

РАССКАЗ О БАХЕ́Т-ЗАДЕ́ И ДЕСЯТИ ВИЗИРЯХ

Окончание

– Государь! – произнес Аладдин, закончив свой рассказ. – Как видишь, раб, осужденный на распятие по ложному обвинению своих недругов, человек, которого едва не разорвали страшные львы, чудесным образом избежал опасностей, тогда как его гонители и недруги, желавшие пощекотать себе нервы, глядя на его мучения, были уничтожены или наказаны. Лишившись части своих подданных, царь Арама получил по заслугам: он не рассмотрел дело как подобает и, хоть и посочувствовал несчастному, пробудившему жалость в его душе, не судил его по справедливости.

Бахе́т-зада́ разрывался между своим долгом, рассказами и размышлениями Аладдина и настояниями визирей. Сердце его возмущалось вынесенным Аладдину приговором, однако он уже повсюду объявил о своем решении, за городом воздвигли крест, нетерпеливая толпа жаждала увидеть столь долгожданную казнь – всё это усиливало замешательство царя. Заметив, что государь снова заколебался, визири начали упрекать его, приводить уже известные доводы и закончили тем, что стали утверждать: такое поведение подрывает царскую власть.

– Будь по-вашему, – сдался Бахе́т-зада́. – Говоря по правде, мне отвратительно то, что я делаю, и всё же, поскольку преступление как будто доказано и безопасность моего царствования зависит от этого приговора, я уступаю вашим требованиям. Казнить виновного!

В тот же миг стражники схватили Аладдина, связали, заковали в железо и повели за город, где мученическая смерть должна была положить конец его дням. Сам царь, сев верхом на слона, в сопровождении всего двора отправился к месту казни. Там его уже ждал трон, с которого государь мог своими глазами следить за исполнением сурового приговора. Когда Аладдина начали раздевать, неизвестный человек пробился сквозь толпу и бросился к осужденному.

– О сын мой! – вскричал он, обхватив ноги Аладдина.

Слезы хлынули из его глаз, и больше он не произнес ни слова, ибо горе душило его.

Это непредвиденное событие взволновало народ, а Бахе́т-зада́ приказал подвести к нему неизвестного.

– Великий царь! – сказал несчастный, поцеловав государю колени. – Спаси юное создание, приговоренное тобою к смерти. Если тебе нужна жизнь виновного человека, возьми мою! Молю тебя, прикажи казнить меня.

– Кто ты? – спросил Бахе́т-зада́. – Почему ты просишь за этого преступника?

– Государь, я – главарь шайки разбойников. Однажды я искал оазис в пустыне, чтобы мои люди могли утолить жажду, и рядом с источником, на траве, в тени пяти пальм я нашел на обрывке золотого полотна младенца, который только-только появился на свет. Мне стало жаль это невинное дитя, и я забрал его себе. Моя жена вскормила его. Повелитель, это не наш ребенок, но он был для нас даром Божьим, мы полюбили его больше родных детей. Этот юноша одарен такими достоинствами и добродетелью, что заставлял нас стыдиться и сожалеть о нашем ремесле, потому что – мне совестно в этом признаться – мы занимались грабежами и разбоем, а он всегда следовал за нами и подавал пример отваги и милосердия. Однажды мы потеряли его, когда разбитые…

Царю больше ничего не надо было знать, он уже понял, что тот, кого он чуть не отправил на смерть, был единственным плодом их любви с Бахержоа. Бахе́т-зада́ вскочил, бросился со всех ног к Аладдину, собственным кинжалом рассек его путы и нежно прижал юношу к груди.

– Ах, сын мой! – вскричал он. – Я чуть не пронзил свое сердце мечом сожалений. О Великий Аллах! Сколь глубока мудрость твоя и велико могущество! Еще немного, и душа моя разорвалась бы при виде жестокой казни, но Ты превратил смерть и ужас в торжество правды и счастья, чей восхитительный блеск ослепляет меня!

Бахе́т-зада́ снова обнял Аладдина, усадил его на слона и вернулся во дворец под звон фанфар и восторженные возгласы всего народа.

Бахержоа уже предупредили о нежданном счастье, о том, что она вновь обрела сына, чья судьба стоила ей стольких тревог. Вскоре царь сам представил ей их дорогое дитя. Он приказал нарядить Аладдина в столь роскошные одежды, что они скрыли следы его долгого заточения. Радость охватила всех жителей страны: придворные, купцы, ремесленники – все разделили ее. Мечети распахнули свои двери, и подданные Бахе́т-зады́ вознесли благодарственные молитвы Аллаху и Его Пророку. Народные празднества и гуляния сопровождали всеобщее ликование, Иссессара превратился в город услад. Все, вплоть до птиц небесных, воспевали славу государя и освобождение Аладдина.

Только десяти визирям было не до праздника: их бросили в темницу, где они мучились от страха и угрызений совести в ожидании казни, которая должна была состояться по завершении тридцати дней торжеств. Наконец по приказу царя визирей привели к подножию трона: вид его не вызывал теперь у них ничего, кроме ужаса. Аладдин сидел по правую руку от отца, и десять бывших его гонителей отводили глаза, боясь взглянуть ему в лицо. Бахе́т-зада́ молча смотрел на них, внушая почтение и трепет, а потом сказал:

– Вы, мнимая опора моего престола! Визири, ревностно заботившиеся о моей славе! Вот преступник, которого вы столь рьяно и ревностно преследовали. По-вашему, я должен был отправить его на смерть, не дав ему слова, а слушая его, подрывал свою славу, безопасность и покой моих подданных. Оправдайтесь, если сможете, я дозволяю вам говорить.

Но напрасно царь пытался заставить своих подлых советников молвить хоть слово в свою защиту – их сковал смертельный страх: опустив головы, они стояли, не смея поднять глаз, губы их дрожали, ноги тряслись и подкашивались.

– Почему же вы молчите? – сказал им в свою очередь Аладдин. – Что стало с вашей приверженностью правосудию? Куда подевалось ваше красноречие, коим вы отличались, когда судили сына разбойника, якобы виновного и пойманного на месте преступления? Где рвение ваше, с коим вы требовали его позорной казни? И где ваше мужество и забота о славе отечества? Отчего вы не приведете свидетелей моего злодеяния, очевидцев того, как я пытался соблазнить царицу подарками и запугать угрозами? Не можете? Это ваше преступление и вина подавляют вас, совесть душит, а стыд сжимает горло.

– Ваш приговор, – продолжил Бахе́т-зада́, – уже вынесен на Небесах и будет исполнен на земле. Пусть воздвигнут еще девять крестов рядом с тем, что был приготовлен для моего сына, и да закончится земной путь этих десяти негодяев. Пусть глашатаи объявят мой приговор всему народу!

Царь отправился в свои покои вместе с Аладдином, которому без устали выказывал нежность и любовь.

– Ах, мой дорогой сын, – говорил он, – и как это ты совсем не боялся грозившей тебе смерти и нашел в себе силы, чтобы вспомнить столько историй и рассказывать их мне одну за другой? Откуда почерпнул ты все эти премудрости и справедливые размышления, которые могут быть только плодом опыта и учения?

– Государь, – отвечал Аладдин, – всё сказанное мной было вдохновением свыше. В детстве о моем образовании хорошо заботились, а главное, я многому научился с тех пор, как, на мое счастье, оказался при дворе, рядом с тобою. Та, кого я считал своей матерью, обратила мое внимание на божественный Коран: она внушала мне, что я во всем должен руководствоваться его святыми истинами. Но самое удивительное, государь, то, что ее муж, выросший посреди преступлений и без зазрения совести грабивший караваны, оказался человеком чести. Он был хорошим мужем, добрым хозяином своих рабов, более чем нежным отцом и не жадным до добычи разбойником. Он обожал меня, и я, будучи тогда менее образованным, чем теперь, почитал его как своего благодетеля и любил как отца.

– Довольно о нем, сын мой, – прервал его царь Бахе́т-зада́. – Народ возвращается с показательного зрелища, муэдзины^{269} призывают всех в мечети, и скоро они заполнятся. Пусть мой казначей пойдет с тобой, раздавай милостыню, пусть благотворительность сопровождает каждый твой шаг. Будь достойным наследником, возвращенным мне самим Небом на благо моего царства!

Как только службы закончились, государь приказал проводить главаря разбойников, который проживал по его велению в Иссессаре, в баню, одеть подобающим образом и привести во дворец, чтобы он мог полюбоваться на торжество своего приемного сына. Царь не только ни в чем не упрекнул воспитателя Аладдина, но назначил его правителем пограничной земли, где бывший вожак шайки мог сполна проявить свои воинские дарования.

Бахе́т-зада́, Бахержоа и Аладдин, объединенные кровным родством, любовью и дружбой, долгие годы прожили в неразрывном союзе, постоянно находя способы потуже затянуть узелки на нитях, что связывали их друг с другом. Наконец годы и угасающие силы дали государю понять, что пора передать его скипетр в более надежные руки, и Бахе́т-зада́ собрал диван и всю знать своего царства.

– Природа дала мне сына и наследника, – сказал он. – а Небо, чудом сохранив его жизнь, ясно выразило свою волю. Передавая Аладдину это царство, я лишь исполняю высший Промысл Божий и даю вам более достойного, чем я, повелителя.

Перевод с французского Е. В. Трынкиной.

ПРОДОЛЖЕНИЕ «ТЫСЯЧИ И ОДНОЙ НОЧИ»

Книга вторая

Арабские сказки, переведенные на французский язык членом Ордена Святого Базилия Великого, арабом по рождению Домом Дени Шависом, и обработанные господином Жаком Казотом, членом Дижонской академии и проч.

[СКАЗКИ ШАХРАЗАДЫ

Продолжение]

Тишина и покой, царившие во дворце султана Шахрияра, говорили о том, что все еще спят, а Шахразада только закончила свой рассказ о Бахе́т-заде́ и десяти визирях.

– Сестра моя, – молвила Динарзаде, всегда внимательно следившая за временем, – ты, как никто, умеешь заинтересовать нас героями своих историй. И среди них есть один, которого ты заставляешь нас ждать слишком долго. Он небезразличен тебе самой, потому что ты с удовольствием воспевала его деяния. Он наделен четырьмя достоинствами, которые, соединяясь в одном человеке, всегда производят большое впечатление: он влюбчив, отважен, набожен и поэтичен.

– Ты говоришь о рыцаре Хабибе, сестра, – улыбнулась Шахразада. – Что ж, я с радостью повторю историю о его подвигах и любовных похождениях.

РЫЦАРЬ,

или РАССКАЗ О ХАБИБЕ И ДОРАТ-ИЛЬ-ГОВАС^{270}

Начало

В давние времена народом бану хиляль^{271}, наиболее многочисленным и доблестным во всей Азии, правил эмир бану хиляль Саламис – самый знаменитый военачальник той поры, прославленный своими неустрашимостью и непобедимостью, твердой верой и честностью, одним словом, всеми добродетелями, необходимыми воину и государю. Сочетание этих достоинств сделало его главой шестидесяти шести племен, которыми он повелевал с такой мудростью, что заслужил их полное доверие. Удача и процветание, что очень часто являются плодами благоразумного поведения, сопутствовали ему во всех битвах и не покидали в мирное время. Для полноты счастья этому правителю не хватало лишь наследника, но Небо еще не удостоило его этой милости, хотя Саламис был уже не молод.