Текст книги "Продолжение «Тысячи и одной ночи»"

Автор книги: Жак Казот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 72 страниц)

Симустафа уже насладился встречей с любимой женой и поблагодарил свою любезную покровительницу. Отдавая одной ночи, а другой – дни, он был счастлив, насколько может быть счастлив мужчина.

Он не утаил от любезной Ильсетильсоны ни одной подробности подвигов своих ратных, которые тем более волновали милую царевну, что содействовали победе и славе халифа. Она брала платок, которым ее муж перевязал себе руку, и орошала слезами то вышитые на нем буквы имени отца, то пятна крови, пролитой в его защиту.

– Отдай мне этот платок, – попросила она, – он будет напоминать мне беспрестанно, как тот, к кому я нежно привязана, был спасен тем, кого я люблю больше жизни.

Халиф вернулся в Багдад, где народ встретил его восторженными возгласами и триумфальными арками, возведенными в честь славной победы^{182}. Любовь подданных и близких вознаградила государя за ратные подвиги. Зобеида вместе с дочерью ласкала его, предупреждая все желания, а Харун, утомленный почестями, думал лишь о неизвестном воине, который ускользнул от его благодарности.

– Он получил от меня всего лишь платок, – повторял повелитель правоверных, – это единственная милость, которую он согласился принять! Я обещал десять тысяч любому, кто назовет мне его имя, скажет, кто он и где проживает. Я должен его вознаградить! Он спас знамя святого Пророка, освободил народ мой, я обязан ему жизнью и короной. Напрасно этот воин уклоняется от положенных ему почестей, я прикажу устроить праздник в его честь, сюда прибудет весь Дамаск, который был свидетелем подвигов его. Я не могу описать лицо храбреца, потому что он ни разу не поднял своего забрала, но я помню его доспехи, а также скакуна, полного огня, и прикажу запечатлеть изображение этого всадника^{183}. Каждый добрый мусульманин царства моего захочет увидеть своими глазами праздник рыцаря в темных доспехах, ему не удастся долго оставаться в безвестности, скрываясь от всех, кто прибудет на это торжество.

Ильсетильсона радовалась хвалам, воздаваемым ее возлюбленному, и чувствам халифа. Сколько раз с губ ее чуть не сорвалось признание: «Я знаю воина в темных доспехах. Покоритель неверных – это и мой покоритель».

Повеления Харуна были исполнены, празднества, посвященные освобождению Дамаска, должны были продлиться тридцать дней, а на последние два дня назначили представление подвигов рыцаря в темных доспехах. И в ходе этих торжеств халиф добился желаемой цели, но только совсем не так, как он воображал.

В самый последний день празднеств Зобеида вместе с дочерью стояла на балконе. Под жарким солнцем Ильсетильсоне вдруг стало плохо, и она упала на грудь матери. Та окружила царевну заботами и не смогла не заметить верных признаков того, что дочь ее носит под сердцем плод связи супружеской. Встревоженная столь поразительным открытием, Зобеида, не раздумывая, бросилась к мужу, чтобы поделиться с ним важным известием, ибо она не сомневалась в том, что права. Вдвоем они направились в покои Ильсетильсоны, дабы добиться признания, от которого зависели их честь и покой.

– Вот уже много месяцев, – сказала Ильсетильсона родителям, – каждую ночь меня похищают так, что я ничего не замечаю, и переносят по воздуху в великолепную комнату, где я попадаю в объятия неизвестного мужчины, который, не стану скрывать, сумел внушить мне самую сильную страсть.

Халиф сразу понял, что дочь его попала под действие чудесных чар, и не счел уместным упрекать царевну за то, в чем не было ее вины.

– Госпожа моя, – сказал он Зобеиде, – похоже, нашу дочь полюбил некий джинн, и, если ему воспротивиться, мы разозлим его, и только. Всем нам следует положиться на защиту святого Пророка.

С этими словами он как ни в чем не бывало поцеловал дочь и удалился, дабы дать ей отдых, в котором она нуждалась. Зобеида последовала его мудрому примеру, а Ильсетильсона решила этой же ночью рассказать все Симустафе и уговорить его поскорее явиться во дворец на своем скакуне и в полном боевом облачении, показать халифу заветный платок и раскрыть тайну рыцаря в темных доспехах.

Харун призвал двух ближайших своих советников и сообщил им то, что узнал от дочери. Джафар пришел в изумление великое, Месрур же удивился не столь сильно, ибо давно уже заметил, что стражников, охраняющих покои царевны, по утрам невозможно добудиться.

– Как нам схватить чародея, соблазнившего мою дочь, – спросил их халиф, – если каждую ночь он уносит ее куда-то по воздуху?

– Думаю, я знаю способ, – отвечал Месрур. – Один звездочет дал мне особую фосфорическую жидкость из жира зверя по имени василиск^{184}. Как только это вещество оказывается в воздухе и приходит в движение, оно воспламеняется, но не горит. Я капну на ковер в покоях царевны несколько капель, они тут же высохнут, и запаха никакого не останется. Едва чародей поднимется в воздух, посыплются искры, и их светящийся след укажет путь к дому соблазнителя.

Халиф одобрил этот замысел, Месрур отправился исполнять задуманное, а Джафар предупредил начальника городской стражи, чтобы тот проследил ночью за падающей звездой, куда бы она ни последовала, и осадил указанный этим метеором дом. И тут же пятьсот человек приготовились бежать за звездной россыпью, что должна была появиться ночью в небе Багдада и секрет которой известен оставался только халифу и двум его советникам.

Наступила ночь. Джемаль не имел обыкновения смотреть себе под ноги и знать не знал, какую ловушку ему устроили. И потому, как всегда, по приказу Симустафы похитил царевну из дворца.

Когда джинн поднялся над его стенами, фосфорическая смесь тут же вспыхнула и заискрилась, оставляя за собою яркий след, стражники устремились в погоню, и, хотя джинн прекрасно видел в темноте, он глядел только вперед и принес свою драгоценную ношу прямо в покои Симустафы, где горела сотня огней. Фосфорические вспышки на таком свету никто не заметил, а мгновенье спустя стражники, стекавшиеся по всем улицам, окружили дом трактирщика.

Царевич услышал шум, потер кольцо и ларец, велел обоим джиннам узнать, что происходит, и защитить дом. Те мигом замуровали все окна и двери.

Начальник стражи приказал разбудить соседей и узнать у них, где вход в дом Симустафы. Добрые люди протирали глаза, однако дверей не находили. Зажгли факелы, но и это не помогло. Вали ходил туда-сюда, злился, терял терпение. Прибыли Джафар и Месрур, который после того, как придумал использовать жир василиска, уверовал в великие возможности своего воображения. И он решил, что, раз дверь найти не получается, надо забраться на террасу с помощью приставных лестниц. Вскоре дом со всех сторон ощетинился, не хватало только таранов, крюков и щитов, дабы провести осаду по всем правилам военного искусства. К дому подтащили и прислонили сорок лестниц, каждая возвышалась на несколько локтей над краем террасы, и по каждой наперегонки, словно солдаты в надежде поживиться, наверх устремились стражники. Однако, сколь бы быстро они ни карабкались, взобраться им не удавалось: едва они становились на ступеньку, как она тут же проседала до самой земли, а сверху лестница нарастала, так что ее верхушка оставалась на прежней высоте.

– Кончайте топтаться! – гневно прокричал начальник. – Вы что, боитесь? Поднимайтесь!

– Да у нас уже сил нет, – отвечали, задыхаясь, те, что посмелее.

В самом деле, пот катился с людей градом, но им никак не удавалось оторваться от земли.

– Давайте, давайте! – Сойдя с лошади, вали взялся сам подталкивать своих подчиненных.

– Во имя Мухаммада! Да сам попробуй, если хочешь, – слетело с уст бедных стражников. – Эти лестницы заколдованы.

Начальник вышел из себя и стал переступать сразу через две ступеньки: лестница резко ушла в землю, а бедняга утратил равновесие, полетел вниз и запутался в полах своего платья.

Грянул дружный хохот, но даже это смешное падение не остановило осаждавших, которые, несмотря на все усилия, не продвинулись ни на шаг и всё надеялись, что вот-вот достигнут цели. Улицы Багдада оживали, а поскольку народ не знал, в чем дело, все решили, что праздник рыцаря в темных доспехах продолжается и у дома трактирщика идет шуточное представление осады Дамаска.

Харун ждал, что ему приведут виновника с минуты на минуту. Он готов был убить его на месте, и можно представить, в каком государь пребывал нетерпении. Но время шло, в городе поднимался шум и гам, во дворец стекались сведения всё более и более невероятные и ни с чем не сообразные, и беспокойство халифа возрастало вместе с желанием покарать негодяя, соблазнившего его дочь.

В доме же Симустафы, напротив, царила такая тишина, что было слышно даже, как муха пролетает. Едва джинны разгадали хитрость Месрура и поняли, что он проведал, где проводит ночи царевна, они, защитив дом от вторжения, перенесли Ильсетильсону домой и при этом окружили себя туманом, который скрывал искры от жира василиска. Затем, погрузив дворец в облако, которое притушило страсти и даже халифа лишило присущей ему живости, Джемаль и раб кольца вернулись к Симустафе.

Индийский царевич посоветовался со своими джиннами о том, как ему теперь поступить, и спокойно лег спать, положившись на защиту Звезды Семи Морей.

Наконец рассвело. Симустафа вышел на террасу, омытую первыми лучами солнца, разглядел в толпе Джафара и Месрура, позвал их и обратился к главному евнуху с такими словами:

– О Месрур, что заставило тебя приказать окружить дом честного мусульманина, верного слуги повелителя правоверных? Прошу тебя, передай государю, что, если он хочет распорядиться моей судьбою, пусть прикажет стражникам разойтись, и я тут же отдам себя в его руки.

Месрур отправился во дворец и посоветовал халифу принять предложение Симустафы, ибо это позволит схватить обольстителя. Вали получил приказ, и тотчас все осаждающие, побросав лестницы, отступили от дома трактирщика.

Когда подходы к зданию освободились, двери тут же вернулись на свои места, и Симустафа спокойно зашагал ко дворцу.

Харуна поразила дерзость чародея; государь заявил, что видеть его не хочет, и приказал на глазах толпы отрубить ему голову посреди первого же двора. Стража схватила индийского царевича, тот протянул руки, чтобы его заковали, а палач, перед тем как завязать преступнику глаза, сдернул с его головы чалму и увидел платок халифа.

Джафар и Месрур узнали платок, а народ, который видел точно такой же во время представления, вскричал:

– Это платок рыцаря в темных доспехах!

Тут великий визирь заметил нечто еще более поразительное: на голове преступника красовался венец с каменьями и великолепным адамантом. Джафар вслух прочитал начертанные на венце слова:

– Дар халифа Харуна ар-Рашида племяннику его Симустафе, сыну великого царя Индии.

Со всех сторон послышался гул смущенных голосов:

– Это сын царя Гильмара, это царевич Симустафа!

Тем временем Месрур уже отнес халифу платок.

– Откуда он у тебя? – удивился государь.

– Палач снял его с головы преступника, которого ты велел казнить.

– Мой приказ уже исполнили?

– Нет, повелитель, я жду новых распоряжении.

– Спеши, беги, Месрур, сохрани жизнь славного воина, который спас меня от гибели. Пусть его немедленно приведут ко мне.

Джафар, предвидя такой поворот событий, под крики толпы уже вел Симустафу к халифу. Царевич приблизился к трону, и первое, что поразило повелителя правоверных, был адамант, который он некогда послал в дар царю Индии.

– Так ты сын брата моего, индийского царя? – спросил он Симустафу.

– Доказательство ты видишь сам, о достославный халиф.

– И ты – тот самый рыцарь, которому я обязан честью своей и жизнью?

– Вот рана, что я получил под Дамаском. Благодаря ей я удостоился свидетельства доброты твоей.

– И ты любовник дочери моей Ильсетильсоны?

– Перед тобою ее и твой раб.

– Да будет тысячу раз благословен Великий Пророк! – воскликнул халиф. – Так ты и есть тот самый Симустафа, которого мы любили с самого его детства? Которому я предназначил в жены дочь мою? У тебя был только один соперник – герой в темных доспехах, и, оказывается, это ты! Руки моей дочери и величайшей короны Востока мало, чтобы вознаградить тебя за подвиги ратные. Ты достоин благодарности халифа и любви. Что же заставило тебя скрываться от него под видом трактирщика?

– О, величайший повелитель правоверных! – отвечал Симустафа. – Божественные чары Ильсетильсоны уже давно волновали мою душу. Едва она появилась на свет, как я начал сгорать от любви и желание обладать ею захватило все мои помыслы. Персидский мудрец, учеником которого я был, проложил мне дорогу к счастью: он посоветовал переехать в Багдад, ибо только воздух города, в котором живет Ильсетильсона, был полезен для здоровья моего, ухудшавшегося день ото дня. Ему не составило труда убедить отца моего, чьим доверием он пользовался, в необходимости этого отъезда, хотя истинную его причину он утаил. Благодаря его мудрости и умениям, сын великого индийского царя занял положение, которое обеспечило ему счастье видеть обожаемую им красавицу царевну и понравиться ей… Вскоре моего мудрого наставника отобрала у меня смерть, но она не смогла унести доверенные мне тайны. Я молод, безумно влюблен, неопытен и потому безоглядно отдался своей страсти. Если это оскорбило тебя, если ранило твое чувствительное сердце, моя голова падет у твоих ног, я лишь взываю к твоей отцовской привязанности и прошу помиловать невинную дочь твою, чье преступление состоит только в том, что она любит Симустафу.

Взволнованный столь трогательным признанием халиф ласково обнял юного царевича и поцеловал.

– Пойдем, мой дорогой сын, – сказал он, – развеем печаль, причиненную тобою. Пусть твое присутствие разгонит тучу ужасных подозрений, захвативших сердце самой нежной матери!

Зобеида расспрашивала дочь, пытаясь получить объяснение вчерашнего ее признания, когда в покои царевны вошел халиф вместе с Симустафой и принес с собою радость и восторг. Спутника своего, на голове которого сверкал царский венец, он представил жене и дочери такими словами:

– Из рук Великого Пророка нашего и моих ты, Зобеида, получаешь зятя, а ты, дочь моя, – мужа. Это Симустафа, сын великого царя Индии, самого давнего, самого могущественного и самого верного моего союзника.

«Из рук Великого Пророка нашего и моих ты, Зобеида, получаешь зятя, а ты, дочь моя, – мужа».

Затем государь обратился к Джафару:

– Пусть немедленно приведут кади и муфтия! Пусть распахнут двери всех мечетей! Пусть бедные получат милостыню! Пусть весь Багдад разделит радость своего повелителя, пусть весть о ней разнесут по всем, даже самым удаленным, уголкам моего царства! Вот мой избавитель, мой зять, спаситель знамени Великого Пророка! Долг благодарности превыше всех законов.

Ильсетильсону и ее мужа разместили в самых прекрасных покоях дворца, Симустафа разделил труды и развлечения халифа: он сидел по правую руку от царя в диване, ни одно дело не решалось без его участия, и благодаря доверию безграничному установилась между отцом Ильсетильсоны и ее мужем настоящая дружба.

Харун не преминул разузнать у Симустафы обо всех средствах, к которым тот прибегнул ради исполнения своих желаний. Царевич признался, что пользуется сверхъестественным покровительством, поведал ему о царице джиннов и рабах перстня и ларца, умолчав лишь по вполне понятной причине о содействии Намуны и о том, какую роль она сыграла.

Харун не впервые слышал о чудесах и потому легко поверил Симустафе. Он не укорял зятя за то, что тот прибегал к магии, ибо по собственному его царскому повелению ее изучали даже при дворе. Но он выразил недовольство тем, что сын индийского царя держал родного отца в неведении относительно своей судьбы.

– Он не должен сильно беспокоиться обо мне, – ответил Симустафа. – Мой учитель Беналаб оставил в саду его дворца розовый куст, который каждый день оповещает родителей обо всех моих приключениях, счастливых и несчастливых. И поскольку теперь я пользуюсь безграничной милостью величайшего государя земли, этот волшебный кустик должен цвести и благоухать, как никогда.

И Симустафа был прав. Царь и царица Индии каждый день любовались своею розой, она сбрасывала цветы лишь для того, чтобы произвести на свет еще более прекрасные бутоны, и таким образом утешала родителей, лишенных радости видеть сына, ибо позволяла верить в то, что с ним не происходит ничего огорчительного. В один прекрасный день их ждал очень приятный сюрприз. На глазах родителей из распустившейся розы вырос еще более свежий и великолепный бутон. Это чудо показалось им весьма необыкновенным, но следовало быть в Багдаде, чтобы получить объяснение.

Ильсетильсона в тот день произвела на свет наследника. Радости Харуна ар-Рашида, Зобеиды и Симустафы не было границ, и все правоверные мусульмане отпраздновали это знаменательное событие. Халиф назвал своего внука Харуном ибн ар-Рашидом. Царица джиннов присутствовала при появлении младенца на свет и одарила сына Симустафы достоинствами необычайными, в то время как повелитель правоверных и его зять молились за него в главной багдадской мечети.

Всё предрекало семье халифа бесконечное процветание, и никто не догадывался, что в Египте зреет буря. Нараис, сын чародея Мамука, внимательно следивший за источником, чья вода служила ему руководством к действию, увидел однажды, как она помутилась. Он послал двух джиннов на помощь отцу, но вскоре родник окрасился кровью, и Нараис понял, что усилия его напрасны, ибо Мамука больше нет. С тех пор он думал только о том, как отомстить за смерть отца. Когда магический круг явил ему приключения Мамука, Нараис запасся всем необходимым и отправился в Багдад. Ему предстояло попасть не в простой дом, а во дворец халифа. Но Нараис имел одно большое преимущество перед отцом: сын был полон могущества, и ему не требовалось изворачиваться и хитрить, ибо первый встречный мог послужить его замыслу.

Окольными путями-дорожками добрался египтянин, как и отец его, до берегов Ильсары и Аджалы. Там сидел рыбак, который вытащил сеть и горевал оттого, что за весь день ничего не поймал, а теперь не знал, как прокормить семью.

Маг, без труда догадавшись о причине его печали, подошел к рыбаку и, вложив ему в руку золотой, сказал:

– Утешься, добрый человек, я видел, как ты тщетно трудился, проникся сочувствием к тебе и хочу помочь. Оставь свою сеть, возьми удочку и закинь ее вон под той скалой, совсем рядом. Там можно поймать необыкновенную рыбину, но для этого нужна особая наживка. Я сам ее приготовлю: возьму немного земли и смешаю ее с чудесной водою. Немного терпения, и рыба будет твоей: она лишь изредка заходит в эти места, и сейчас как раз такое время. Она называется Султан-Ибрахим, по имени патриарха, который уберег этот вид от гибели. Когда поймаешь, не неси ее халифу, ибо этот великолепный во всем государь довольствуется скромной пищей, а отнеси Симустафе, который даст за нее всё, что ни попросишь. Последуй совету моему, я же очень спешу в мою лавку и мне недосуг ждать, когда тебе улыбнется удача. Приходи ко мне завтра, у меня первая посудная лавка, что находится за воротами хана, я дам тебе одну-две склянки чудесной воды, и, может быть, мы вместе порыбачим.

С этими словами чародей подал бедняку удильщику еще один золотой.

– Это вознаградит тебя, если сегодня или завтра ты зря потеряешь время.

С этими словами маг покинул рыбака, который поспешил на указанную ему скалу и стал терпеливо ждать, когда сбудется обещание Нараиса.

Симустафа и его жена не подозревали, что на берегу против них затевается опасная игра. С любезного согласия халифа они отправились в гости к царице джиннов, и та встретила их с радостью и дружескими знаками внимания. Ильсетильсона заметила в ее дворце очаровательную птичку с блестящим радужным оперением. Она была создана для жизни в земном раю, но Сулейман в знак мира подарил ее Кокопилесобу, и пташка оказалась в Джиннистане. Это ручное, доверчивое, милое создание помнило прошлое, знало настоящее и предвидело будущее. Птичка не умела говорить по-человечьи, но ее понимали те, кто умел ее слушать.

Прекрасной царевне очень полюбилась эта птица, и Сетель Педур Джинатиль воспользовалась случаем, чтобы еще раз порадовать свою любимицу.

– Я дарю тебе это любопытное создание, – сказала царица, – мне кажется, оно охотно подружится с тобою и принесет пользу своими советами. Не пренебрегай ими, постарайся их понять. К тому же в твоих добрых руках эта птичка не будет чувствовать себя в изгнании, так как, уж не знаю почему, она вбила себе в голову, что, вернувшись на землю, снова обретет свою родину. Вот ее клетка, и на ней нет запора, потому что свободу этой птицы нельзя ограничивать, она летает где хочет. Но, прежде чем расстаться с милой пташкой, я кое-что возьму. Ну-ка, моя маленькая, дай мне два твоих перышка.

Птица послушно повернулась, и два пера из ее хвоста сами упали на ладонь царицы.

Царевич и царевна поблагодарили Сетель Педур Джинатиль, забрали птичку вместе с клеткой и отправились обратно в Багдад. Во дворце их уже поджидал евнух Хашим – главный повар, который хотел показать своим хозяевам только что купленную им за шестьдесят монет великолепную живую рыбу.

– Она называется Султан-Ибрахим, потому что патриарх угощал ею пророка Мухаммада в Медине, – сказал Хашим, который не очень хорошо разобрался в том, что рассказал ему продавец.

Симустафа и Ильсетильсона подошли к большой серебряной лохани. Вода в ней сверкала, словно топазы, рубины и изумруды, а голову удивительной рыбы венчало что-то похожее на шлем с большой жемчужиной на маковке. Чешуйки, покрывавшие верхнюю половину ее туловища, были гораздо крупнее, чем на хвосте, и окрашены в пурпур, окаймленный золотом. Всё вместе напоминало великолепную мантию, а плавники кораллового цвета были усыпаны лазурными звездами.

– Какая красивая! Какая необыкновенная! – восклицали по очереди Симустафа и Ильсетильсона.

– Фи-фи-фи! Фи! Фи! Фи! – вдруг пронзительно заверещала птица Сетель Педур Джинатиль на своем языке.

– До чего противно кричит эта птица, – возмутилась царевна. – У меня голова от нее болит… И до чего прекрасна эта рыба! Посмотри, какие ласковые у нее глаза…

– Хи-хи-хи! – раздался отчаянный свист.

– Мой дорогой Симустафа, – сказала царевна, – раз у этой птицы такой ужасный голос, я не смогу ее держать, мне больше по нраву эта замечательная рыба.

– Ложь! Ложь! Ложь! – кричала птица всё резче и резче.

– О, замолчи, глупое создание! – не выдержала Ильсетильсона. – У нас есть купальня, в которой мы плаваем, я хочу, чтобы эту прелестную рыбу выпустили туда, я буду кормить ее прямо с рук. Тебя зовут Султан? Ты будешь моим султаном.

– Нет! Нет, нет, нет! – гневно заголосила птица, вырвалась из клетки и нырнула в лохань, рискуя захлебнуться.

Она выклевала рыбе глаза, сшибла жемчужины с ее головы. Рыба стала отбиваться, Ильсетильсоне хотелось ее защитить, но птица не давалась в руки, она клевала и клевала рыбу в самые уязвимые места, пока царевне не удалось-таки схватить упрямое создание. Боясь упустить добычу, она слишком сильно сжала птичку и задушила ее.

Симустафа всё видел и не знал, что подумать. Рыба билась, вода окрашивалась кровью, которая всё прибывала и прибывала, и скоро рыбы стало совсем не видно. Пораженный этим чудом царевич вызвал джинна перстня.

– Объясни мне, что происходит, – спросил Симустафа, – и откуда столько крови?

– Птица, – отвечал джинн, – спасла вашу жизнь от чародея, который явился сюда, чтобы вас погубить. Это не кто иной, как египтянин Нараис, сын Мамука, ваш враг. Он превратился в рыбу и дал себя поймать одному бедняку, а тот по указке мага принес его сюда.

– Отнеси эту лохань царице джиннов, – приказал Симустафа. – Пусть ваша повелительница решит судьбу злодея.

Симустафа обратился к своей жене. Та отчаянно пыталась оживить погибшую от ее рук птичку и со слезами на глазах прижимала к груди, пытаясь отогреть.

– Что с тобою? – спросил ее царевич.

– Я так несчастна! – плакала Ильсетильсона. – Я убила это милое, восхитительное создание! Бедная птичка отдала свою жизнь, чтобы защитить мою. Царица джиннов уступила ее мне, неразумной, взбалмошной убийце! Я не смогу показаться на глаза благодетельнице нашей, да и как я смею жаловаться тебе, мой дорогой Симустафа! Царица, ларец, перстень, твоя мудрость, наконец, могут защитить тебя от врагов, но кто спасет тебя от моих капризов?

– Твои слова весьма разумны, – ответил царевич. Его гораздо больше волновали слезы жены, чем опасность, которой они подверглись. – Но почему ты одну себя упрекаешь? Я тоже виноват. Почему я позволил тебе не прислушаться к советам птицы? Я же знаю, что нам нужно быть всё время начеку, как же я пропустил мимо ушей странную историю евнуха о рыбе? И это после того, как я уже имел печальный опыт с прекрасной грушей, которую сам внес в дом! Почему, вместо того чтобы любоваться блестящей чешуей хитрого чудовища, я сразу не вызвал джинна ларца? Успокойся, моя дорогая Ильсетильсона, только так мне станет немного легче. Это я должен пасть в ноги царице джиннов и умолять о прощении за свою беспечность.

– Тебе не надо далеко идти. – Сетель Педур Джинатиль сама явилась к супругам и встала между ними. – Вы так искренне каетесь, что было бы жестоко корить вас и бранить. Поцелуйте меня оба и постарайтесь в будущем быть умнее.

– Но моя бедная птичка! – печально промолвила царевна.

– Я позаботилась об этом, – призналась царица. – Вот два перышка, которые я нарочно сохранила на тот случай, если с птицей случится беда из-за ее безудержной отваги. Создание из Джиннистана не так-то просто лишить жизни.

Сетель Педур Джинатиль взяла птицу, приложила два пера, и вот уже та скачет на лапках, расправляет крылышки, радостно вскрикивает, порхает и садится то на плечо царицы, то на палец Симустафы, то на грудь Ильсетильсоны, выражая на своем языке восторг от собственного воскресения. Потом она залетела в клетку, поклевала зернышек и запела самым мелодичным голосом на свете.

Радость постепенно вернулась в сердце Ильсетильсоны.

– Мои дорогие друзья, – сказала царица, – мы поужинаем и вместе проведем часть этой ночи. Я не могу надолго покидать Джиннистан и хочу как можно лучше использовать украденное у него время. Пусть нам прислуживают только Джемаль и немой евнух, оставим пышность и условности тем, кто не понимает цену свободы. К тому же мне нельзя показываться на глаза всем и каждому, мои подданные ропщут, находя, что я слишком много внимания уделяю этому свету, и нам надо поговорить о вещах, которые для чужих ушей не предназначены.

Сетель Педур Джинатиль села между царевичем и царевной. Непрестанно осыпая их знаками дружбы и нежности, царица поведала, как расправилась с чародеем Нараисом: она привязала его к Дансуку, злому джинну и сообщнику Нараиса во всех его преступлениях, а потом утопила в смоляном озере.

– Двумя угрозами меньше, – заключила повелительница свой рассказ, – однако не думайте, что всё позади: пока я избавляю вас от одних врагов, моя привязанность к вам порождает новых. До сих пор я опасалась лишь злобности, присущей моим подданным от природы. Сегодня приходится предупреждать их коварство: они не подчиняются моим приказаниям и сговариваются свергнуть меня. Я слежу за ними, и очень скоро яркий свет рассеет их черные замыслы. Пока не могу сказать больше, безопасности ради я не хочу раньше времени говорить о том, что мне угрожает. Но больше всего меня волнует другое: Симустафа, я говорю о твоих чувствах ко мне.

– Мое сердце принадлежит тебе, госпожа, – отвечал Симустафа в порыве признательности.

– Я не хочу, чтобы ты забыл Ильсетильсону, – пояснила царица.

– Я останусь хозяйкой его сердца и сделаю так, что ты, госпожа, им завладеешь, – вмешалась Ильсетильсона. – Стань его женою и сохрани свой трон – вот всё, чего я желаю.

– Что скажешь, царевич?

– Я принадлежу Ильсетильсоне, и она вправе распоряжаться мною, – сказал Симустафа.

– О, мои милые друзья! – воскликнула Сетель Педур Джинатиль. – Муж заставил меня узнать, как страстно можно любить мужчину, а жена примирила со всеми женщинами. Вот до чего велика сила признательности в сердцах добродетельных! Прощайте, я ухожу, любите друг друга, будьте великодушны и добры. Только что вы доставили мне необыкновенную радость, и, что бы ни случилось, я никогда этого не забуду!

Сетель Педур Джинатиль оставила влюбленную чету. Велика была их преданность царице, но их любовь друг к другу была еще больше.

Не стану докучать подробностями о том, что чувствовали трое влюбленных, когда разлучались, и как они навещали друг друга чуть ли не каждый день в те часы, когда Сетель Педур Джинатиль могла забыть о своих подданных.

Несколько месяцев прошло спокойно, без каких-либо потрясений и перемен в чувствах и интересах. Симустафа радовался, глядя, как растет его любимая семья, ибо жена подарила ему дочь. Он занимался возложенными на его плечи государственными делами, наведывался в Джиннистан и закалял тело свое, посвящая досуг охоте.

Царевич уже начал забывать об опасностях, которых избежал, и не думал о возможных ловушках. Он даже слегка кичился тем, что перестал обращаться за поддержкой и помощью к перстню своему и ларцу. Вооружившись саблей, зять халифа любил скакать верхом, положившись на удачу, силу свою и отвагу. В наставлениях Беналаба была одна фраза, которая добавляла ему решимости: «Когда дело мужчине по плечу, к волшебству прибегать не стоит». Мудрецу следовало бы добавить: «Никогда не складывай оружия, а волшебство придаст тебе новые силы!» Но Беналаб не мог всего предусмотреть и все записать.

Однажды на охоте Симустафа повстречался с диким зверем, и тот пустился наутек. Царевич вскоре настиг его и выстрелил из лука. Стрела пронзила плечо зверя, но при этом не помешала ему двигаться, и раненое животное понеслось быстрее прежнего. Конь не отставал ни на шаг, и они мчались так, словно одна молния преследовала другую. Охотник начал задыхаться, но горячка погони удвоила его силы, и его люди вскоре отстали, потеряв своего господина из виду.

На исходе дня зверь вдруг остановился как вкопанный и тут же пропал, словно его и не бывало. На всадника налетел буйный ветер и скинул его с коня. Из-под земли выросло чудище с ушами до самой груди. Пасть его жуткая шла кругом головы, а ужасающе толстые губы наползали на приплюснутый нос, из ноздрей которого клубился смрадный дым. Посередине огромного лба сверкал глаз. Он испускал мутный свет, подобный тому, что исходит от извергаемых вулканом сернистых испарений, и свет этот рассеивал сгустившийся ночной мрак.

Симустафа перво-наперво обратился душою и мыслями к Аллаху и призвал на помощь Мухаммада, а потом отважно двинулся на чудовище. Джинна озадачила такая смелость, но ему и в голову не пришло, что надо опасаться одинокого и почти безоружного воина.