Текст книги "Продолжение «Тысячи и одной ночи»"
Автор книги: Жак Казот
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 72 страниц)
Гзайлуна напугала ее угроза, и он ушел, твердя: «Нут, горох нут, нут, горох нут».
На перекрестке торговец продавал жемчуг и громко зазывал покупателей:
– Именем Аллаха, жемчуг! Жемчуг, именем Аллаха![28]
Заинтересованные прохожие останавливались, подходили и ощупывали жемчужины. Гзайлун услышал новое слово и тоже запустил руку в коробку, но, помня о данном ему поручении, вслух продолжал твердить:
– Нут, горох нут.
Продавец решил, что Гзайлун насмехается над его товаром, более того, хочет всех уверить в том, что жемчуг поддельный[29], и, не долго думая, наотмашь ударил беднягу.
– За что? – изумился Гзайлун.
– Ты меня оскорбил, – отвечал разгневанный торговец. – Как ты посмел сказать, что я обманываю народ?
– Вовсе нет, я говорил… А что я должен был говорить?
– Если хочешь, говори как я: «Именем Аллаха, жемчуг!»
– Ладно, по-моему, именно это мне велела жена. – И Гзайлун пошел дальше, повторяя вполголоса: «Именем Аллаха, жемчуг!»
По дороге ему попалась лавка торговца, у которого только что украли жемчуг, и тому показалось подозрительным, что кто-то полушепотом зазывает покупателей.
– Не иначе, как вор, который обокрал мою лавку, узнал меня и стал нахваливать свой товар потише, чтобы я не вмешался. – Лавочник догнал Гзайлуна. – Ну-ка, покажи свой жемчуг!
Дурак смешался, а торговец решил, что поймал грабителя, грубо схватил бедолагу за шиворот и принялся звать на помощь. Собралась толпа, и лавочник очень скоро понял, что задержал не мошенника, а недоумка.
– Зачем же ты кричал, что продаешь жемчуг?
– А что я должен был говорить?
– Что угодно, но только не это!
– Что угодно, но только не это! Надо запомнить! – И Гзайлун пошел дальше, во всеуслышание повторяя на все лады новые слова.
Дорога вывела его на площадь, где сидел торговец, кричавший:
– Именем Аллаха, бобы!
Гзайлун, подстрекаемый своим обычным любопытством, подошел и, как все, запустил руку в мешок со словами:
– Что угодно, но только не это!
Суровый крестьянин так оттолкнул Гзайлуна, что тот полетел вверх тормашками.
– Нечего порочить мой товар! Я своими руками его сеял и собирал.
– Я порочу твой товар?! Нет, я просто пытаюсь говорить то, что надо.
– Ладно! Тогда повторяй за мной: «Именем Аллаха, бобы!»
Мужу Уатбы страсть как хотелось добраться до дома и не попасть в еще какую-нибудь переделку, поэтому он старательно твердил новый клич. И так случилось, что вышел он на берег Евфрата, где один рыбак уже два часа мерз, тщетно забрасывая сеть. Бедняга переходил с места на место, но всё было напрасно: ему не удавалось выловить ни одной рыбки. Гзайлуна, как всегда, разобрало любопытство: пристроившись за спиной неудачливого рыболова, он принялся подглядывать, что и как тот делает. При этом Гзайлун без передышки бормотал: «Именем Аллаха, бобы!»
Рыбак вытащил сеть на берег, потом сделал вид, что сворачивает ее, в три-четыре приема сложил веревку, за которую эта сеть была привязана, и внезапно, ни с того ни с сего, ухватил недотепу и начал стегать изо всех сил, приговаривая:
– Гнусный колдун! Именем Аллаха, не смей проклинать мою рыбалку!
Гзайлун поднапрягся и вырвался из рук обидчика.
– Колдун?! – воскликнул бедный дурак и заплакал. – Ну почему мне так не везет?!
– Если ты добрый человек, – изумился рыбак, – зачем говоришь под руку и вредишь мне?
– Я не хочу никому вредить, я только говорю то, что мне велено.
Тут рыбаку пришло в голову, что это какой-то недоброжелатель подговорил простака, дабы тот испортил ему ловлю.
– Прости меня, брат, за побои, – поклонился он Гзайлуну, – но ты был неправ. Не следовало произносить слова, которые приносят беду, ведь я тебе ничего плохого не делал.
– У меня и в мыслях не было принести тебе беду, – отвечал дурак. – Я искал слова, которые мне велела говорить жена.
– Нашел?
– Не знаю.
– Тогда становись рядом со мной и, когда я заброшу сеть, повторяй: «Именем Аллаха, да попадутся семь самых больших и толстых».
– Сдается мне, ее слова были короче.
– Нет, всё верно, и смотри, не пропусти ничего, тогда и тебе кое-что перепадет. Только запомни всё слово в слово. – И рыбак еще раз повторил то, что хотел услышать от Гзайлуна. – «Именем Аллаха, да попадутся семь самых больших и толстых».
Дурак старался ничего не позабыть, но уж очень опасался веревки.
«Кое-что перепадет, – думал он. – И зачем мне это надо?»
И только рыбак начал вытягивать сеть, Гзайлун со всех ног пустился наутек, твердя на бегу: «Именем Аллаха, да попадутся семь самых больших и толстых».
Бормоча эти слова, он оказался посреди большого скопления народа, ибо толпа почему-то всегда притягивала его. Люди собрались, чтобы проводить в последний путь кади, чье тело везли на кладбище{140}. Муллы{141} ужаснулись, услышав речи Гзайлуна, и возмутились до глубины души.
– Несчастный, – накинулись они на дурака, – как ты осмелился нарушить нашу церемонию, во всеуслышание призывая смерть на головы самых великих особ Багдада? Или тебе мало, что она уже поразила того, кого мы провожаем?
Гзайлун, добрый мусульманин, был воспитан в почтении к муллам – для него их вид, строгий тон и упреки были страшнее любых побоев.
– Ох, ох, – задрожал бедолага. – О, Аллах! Что же мне надо было говорить?
Старая прислужница, провожавшая покойника, потянула его за рукав и сказала:
– Надо было говорить так: «Да сохранит Аллах тело его, да упасет его душу!»{142}
– Эх, кабы мне раньше знать! – вздохнул Гзайлун и поспешил удалиться, твердя новые слова.
На одной из улиц он нагнал телегу, на которой везли мертвого осла. Повозка перегородила проход, и дурак поплелся за ней, громко повторяя:
– «Да сохранит Аллах тело его, да упасет его душу».
– Нечестивец! – вскричали люди, сопровождавшие повозку. – Пес неверный! Как ты смеешь кощунствовать!
И на Гзайлуна со всех сторон посыпались удары. Дурак кое-как проскочил мимо тележки и помчался во всю прыть.
«Бедный ты, несчастный, – весь в слезах причитал он. – Теперь ты еще хуже осла, быка и гуля! Теперь ты – колдун, больше того – пес неверный!»
Так он рыдал, боясь возвратиться домой, потому что Уатба обещала его побить, если он явится без покупки. Нужные слова он позабыл и не знал, куда деваться.
Жалкий и растерянный, он брел не разбирая дороги, и случай привел его к дому матери Уатбы. Там у постели его больной свояченицы собралось много народу. Гзайлун же смело ходил только по улицам, а зайти куда-нибудь всегда стеснялся. Он заглянул в дом, увидел, что там люди, и остался у дверей. Теща заметила его и сказала:
– Гзайлун пришел. – Потом обратилась к зятю: – Гзайлун, хочешь мяса?
– Нет.
– Риса?
– Нет.
– Что-нибудь попить?
– Нет.
И вот все, кто там был, стали думать и по очереди предлагать ему что-нибудь съесть или выпить, а дурак от всего отказывался.
– А-а, – догадалась больная. – Он хочет нут.
Услышав заветные слова, Гзайлун вне себя от радости бросился к софе, на которой лежала свояченица, и, желая выразить свою благодарность, стиснул ее в объятьях, да так сильно, что та от удивления и боли лишилась чувств.
Все захлопотали вокруг больной, а теща обратилась к Гзайлуну:
– Недоумок! Баран! Чуть дочь мою не погубил! Зачем ты заявился сюда?
– Нут!
– Разве я продаю нут?
– Нут, – отвечал Гзайлун, а про себя думал: «Я ведь был ослом и быком, почему она зовет меня бараном?»
– Что ты хочешь этим сказать?
– Нут. Жена мне сказала: «Нут». – И Гзайлун показал теще сверточек с монетами, что дала ему Уатба: несмотря на все свои злоключения, он бережно сжимал его в ладони.
Тут мать Уатбы поняла, что дочь послала мужа за покупкой. Напротив ее дома была лавка. Теща указала на нее Гзайлуну и велела купить горох.
Торговец принял деньги и выдал фунтик нута. Довольный Гзайлун побежал восвояси и радостно повторял «нут», пока не положил покупку на стол. Она так дорого ему обошлась, что он решил зарубить ужасное слово себе на носу и не забывать до конца своих дней.
Уатбе было уже не до гороха, ей хотелось знать, где муж пропадал целый день. Кое-как Гзайлун поведал обо всем, особенно сетуя на то, что его приняли за колдуна и за пса неверного, когда он всего-навсего искал нут.
Единственное, что разобрала жена в его сбивчивом рассказе, так это то, что ее сестра больна и что Гзайлун побывал у их матери.
Женщина досадовала, что не в силах избавить мужа от неприятностей, пустив в ход найденный им клад. Однако делать было нечего, следовало терпеть, а до поры до времени по мере сил постараться избавить его от новых напастей.
На следующий день Уатба собралась навестить свою больную сестру. Она покормила младенца и велела Гзайлуну покачать его, если он проснется и закричит. Кроме того, она поручила мужу напоить ослицу, когда та захочет пить, и покормить курицу, которая сидела на яйцах.
– Закрой дверь на все запоры, – велела она напоследок. – А то, не ровен час, уснешь, а к нам воры залезут.
Дав подробнейшие наставления, Уатба ушла, оставив мужу сытный обед.
Гзайлун безупречно справился с едой и уснул. Его разбудил плач ребенка, отец взял его на руки и покачал. Всё шло как по маслу.
Делать было нечего, и дурак начал глазеть по сторонам. И вот он заметил, что наседка беспокоится, то и дело подносит лапку к голове и чешется.
«У бедной птицы завелись вши, – сделал вывод Гзайлун. – Когда со мною такое случается, жена меня вычесывает. Надо мне вычесать нашу клушу».
Он взял гребенку и стал выискивать и вылавливать мелких насекомых в куриной голове. Но птица вырывалась, и голова ее выскальзывала из-под гребня. И Гзайлун сообразил, что ему будет легче расправиться с врагами с помощью толстой иглы. Короче говоря, вонзил он иголку, и бедная наседка испустила дух.
Гзайлун огорчился донельзя, но еще больше его взволновало то, что яйца, того и гляди, остынут.
И в довершение всех бед заревела ослица.
– Ну уж нет, – воскликнул дурак, – мне некогда бежать за водой. В тот раз ты сама довезла меня до реки, дойдешь и нынче без моей указки.
Он распахнул двери, и вот ослица вместе с осленком уже трусят по улицам Багдада.
Заперев дверь, наш славный муж придвинул к люльке с младенцем глиняную плошку с куриными яйцами и осторожно, чтобы не раздавить, уселся сверху, стараясь не терять равновесие.
Ребенок проснулся и захныкал. Гзайлун, не меняя положения, принялся качать люльку. Но младенец никак не засыпал, и баюкать его было бесполезно: он плакал оттого, что хотел есть.
Гзайлун, человек по сути своей очень добрый, ничего страшнее голода не знал.
– Бедный малыш, – говорил он, – ты умрешь, если не дать тебе молока, а твоя мать еще не вернулась. Ладно, я сам тебя покормлю, у меня тоже есть грудь.
Всё так же сидя на яйцах, он обнажился до пояса, взял ребенка на руки, приложил к груди, подобно тому, как это делают кормилицы, и почти полностью укрыл его своей бородой.
Обманутый младенец притих, ухватившись губами за пустой сосок, а счастливый Гзайлун баюкал его и даже пытался напеть колыбельную.
«Жена моя хочет, чтобы я изменился. Вот она удивится, когда увидит, что я превратился в кормилицу и наседку», – радовался счастливый отец.
Однако ребенок, не получив того, что искал, снова заплакал во весь голос.
Гзайлун пришел в полное замешательство. Да тут еще Уатба сердито постучала в дверь. Она повстречала ослицу с осленком и решила, что Гзайлун пренебрег ее наставлениями.
– Открой! Открой немедленно! – кричала Уатба.
– Не могу, – отвечал Гзайлун.
Мать слышала, что ребенок надрывается от плача.
– Отпирай, недоумок! – снова закричала она.
– Не могу! – послышалось в ответ. – Я кормлю грудью. Я высиживаю яйца.
Уатба рассвирепела, взяла камень и одним ударом вышибла запор.
И вот увидела она Гзайлуна в его смехотворном положении. Но какие бы чувства в ней ни взыграли, материнская любовь была сильнее всего, и потому она первым делом выхватила ребенка и приложила его к своей груди. Потом, оглядевшись, заметила на полу мертвую курицу.
– Что случилось с нашей наседкой?
– Я ее вычесывал.
– А где яйца?
– Я их высиживаю.
Очередные глупости вывели Уатбу из себя, и свободной рукой она наградила мужа оплеухой.
– Вставай, дурак! – велела она. – А если бы кто-нибудь из соседей вошел сюда вместе со мною, что бы он подумал? И так о тебе уже весь город болтает.
Хотя пощечина была не слишком сильной, Гзайлун потерял равновесие и раздавил всю кладку. Боясь, что ему опять попадет, он, чуть не плача, завалился на бок.
– Ах, чтоб тебя! Встанешь ты когда-нибудь или нет, обормот несчастный? – грозно прикрикнула на мужа Уатба.
Гзайлун покорно поднялся на ноги. Уатба с одного взгляда поняла, что еще натворил этот недотепа.
Ни курицы, ни яиц было не жаль. Но женщина снова задумалась над тем, как сделать так, чтобы муж и отец ее детей не выглядел круглым дураком. Благодаря Гзайлуну в ее руках оказалось целое состояние, но без участия супруга она не могла им распорядиться. Словом, Уатбе хватало причин, чтобы заботиться о муже и стараться избавить его от переделок, в которые он попадал из-за своего любопытства и простодушия. Но прежде всего следовало заставить его сидеть дома.
Она не отпускала от себя Гзайлуна ни на шаг, кормила его, поила и прибегала то к ласке, то к угрозам, лишь бы помешать ему, но всё было напрасно: его бродяжья натура неизменно одерживала верх.
Гзайлун же думал только об одном: как ему перемениться. И стоило Уатбе отвлечься, как он ускользнул из дома, желая найти способ осуществления своего заветного желания.
Он приводил себе те же доводы, что и раньше: «Я просил Аллаха изменить меня, но Он не услышал мои молитвы ни в городе, ни за городом. Наверное, это не Его вина, а моя{143}. Сколько раз мне говорили, что мусульманин должен молиться, обратившись лицом к югу{144}. Значит, Аллах на юге, и мне надо искать его там, тогда Он обязательно мне поможет».
Рассуждая таким образом и двигаясь к своей новой цели, он ушел подальше от города и спустя какое-то время увидел лес.
«Пойду-ка я в этот сад, – решил Гзайлун, – наемся там до отвала. Он гораздо больше, чем тот, в котором я работал, так что плодов там наверняка вдоволь. А чем больше я их съем, тем скорее переменюсь, я хоть и не осёл, а всё же из плоти и крови, совсем как наша ослица».
Гзайлуну пришлось изо всех сил поворочать мозгами, чтобы прийти к такому умозаключению, и, подойдя к опушке, он очень удивился, увидев высокие деревья, да к тому же без плодов. Углубившись в лес, он услышал чьи-то голоса, по обыкновению своему побежал посмотреть, что там за шум, и прямиком наткнулся на шайку воров, которые делили добычу. Разбойники окружили его, схватили и принялись совещаться, что ему отрубить: голову или ноги.
– О, Аллах! – закричал Гзайлун. – Неужели вы хотите, чтобы я превратился в мертвеца?
Но разбойники не успели перейти от слов к делу: их сообщник прискакал на лошади и крикнул, что к лесу приближается конный отряд. Все тут же позабыли и о Гзайлуне, и о награбленном, вскочили на лошадей и умчались прочь.
Дуралей мало-помалу пришел в себя, и в нем опять взыграло любопытство. И только он начал развязывать мешки, желая поглядеть, что там внутри, как на поляну выехала часть стражников, посланных на поимку воров. Само собой, Гзайлуна приняли за одного из членов шайки, ему связали руки и, осыпая бранью, препроводили в багдадскую тюрьму.
И вот дурак, как один из грабителей, оказывается в руках тюремщика и слышит, что скоро доставят и остальных разбойников.
«Пойти на юг и превратиться в вора! – думал Гзайлун. – Значит, что бы мне ни говорили, Аллах где-то в другом месте. Однако я недолго оставался ослом, быком и гулем, недолго буду и вором».
Пока он размышлял, его сосед по камере, задержанный не в силу злосчастья, а за преступление, очень заинтересовался Гзайлуном. То был Фетах, вор знаменитый и опасный, которого взяли накануне с поличным за крупную кражу.
Фетаха уже давно осудили: его брали много раз, но плуту всегда удавалось сбежать из-под стражи. Когда привели Гзайлуна, вор обдумывал новый план побега.
Фетах рассмотрел своего товарища по несчастью при тусклом свете лампы, а потом начал расспрашивать. Гзайлуну нужен был только повод, чтобы поговорить, и он выложил без утайки, как пошел на юг, как просил Аллаха о том, чтобы перемениться и чтобы жена не могла ни бить его, ни держать взаперти, и как внезапно превратился в вора.
Фетах сразу сообразил, что может воспользоваться первым же сделанным им открытием: он увидел, что сосед его – дурак и обвести его вокруг пальца будет проще простого. Через час злодей уже хорошо понял, что представляет собой Гзайлун, узнал, что и когда в жизни тот делал и думал и какую власть над ним имеет желание перемениться. И вор решил, что сбежит, всего лишь изменив внешность.
Перед последней кражей Фетах постарался сделать себя неузнаваемым на тот случай, если его застанут на месте преступления. Он выкрасил в черный цвет свои светлые волосы и бороду, а также пририсовал себе густые брови. Кожу он тоже не пощадил и сейчас походил скорее на негра, чем на араба. Гзайлун оказался таким же светловолосым и краснощеким, каким Фетах был от природы. Оставалось лишь умыться как следует, перекрасить Гзайлуна и поменяться с ним одеждой. Превращение не составит труда – так задумал вор.
– Брат мой, – сказал он Гзайлуну, – ты напрасно искал Аллаха на юге. Аллах повсюду. По моему разумению, если я захочу поменяться с тобою, а ты – со мною, и мы вдвоем помолимся прямо здесь, наше желание исполнится безо всяких хлопот. Ты больше не будешь собой, ты будешь мной. Посмотрим тогда, примут ли тебя за вора и посмеет ли твоя жена поднять на тебя руку.
– Ты черен, – отвечал Гзайлун, – почти так же, как я, когда превратился в посудомойщика. И жена меня тогда всё одно поколотила.
– Так этот цвет тебе не нравится?
– Не нравится.
– Нет ничего проще, можно выбрать другой, надо только помолиться. Давай повернемся спиной друг к другу. Ты молись Аллаху, обратившись на юг, а я – лицом на север, так Ему от нас не уйти. Давай тихонько попросим о том, чтобы нам перемениться. Я скажу тебе, когда дело пойдет на лад.
Гзайлун охотно послушался и повернулся спиной к Фетаху, а тот смочил платок в кувшине с водой и быстро смыл черную краску с волос, бороды и лица. Потом он закоптил над лампой оловянную плошку, в которой ему приносили еду, и вымазал в черной копоти свои ладони. После этого обернулся к Гзайлуну.
– Взгляни на меня, – сказал он. – Я уже изменился?
Дурак пришел в восторг, потому что хитрый Фетах был хорош собой.
– О, неужели мне тоже удастся так перемениться?
– Да, – заверил его вор, – если ты позволишь нарисовать мои черты на твоем лице.
Гзайлун согласился, и в мгновенье ока Фетах вычернил ему лицо.
– Это еще не всё. Теперь нам надо поменяться одеждой. Смотри, моя совсем новая.
И вот Гзайлун преобразился.
– Теперь увидишь, – продолжил Фетах, желая убедить дурака, что тот не останется внакладе, – как все тебя будут слушаться. Слышишь? Уже двери открывают, тюремщик идет, дай ему эту монету и потребуй строгим голосом, чтобы тебе принесли на ужин плов и плечо барашка.
Гзайлун, который привык делать всё, что ему велят, отдал деньги, даже не взглянув на них, и приказал принести поесть. Тюремщик приблизился к лампе и рассмотрел монету. Увидев, что она золотая, он почтительно поклонился Гзайлуну и поспешил исполнить поручение.
Пока дурак радовался тому, что переменился и стал внушать уважение, а Фетах лелеял надежду на побег, решалась судьба обоих заключенных. Халиф, узнав, что знаменитый преступник попался, приказал вывести его за стены города и покарать в соответствии с приговором.
Кроме того, удалось схватить часть разбойников, в шайку которых случайно затесался Гзайлун. Их спросили, кто тот человек, которого обнаружили на поляне, и все как один заявили, что это какой-то недотепа, над которым потешались, заставляя дрожать от страха. В конце концов судьи решили, что беднягу можно отпустить.
Один из кади явился в тюрьму и приказал привести взятого в лесу дурака. Тюремщик вошел в камеру и хлопнул Фетаха по плечу.
– Шевелись, дурак, пора платить по счетам, – сказал он и увел вора.
– Иди домой, бедолага, – велел Фетаху судья, – и постарайся в будущем вести себя умнее. А теперь, – обратился он к тюремщику, – приведи Фетаха.
Тюремщик пришел к Гзайлуну.
– Господин мой, нет времени доедать плечо барашка, тебя спрашивает кади. Я не возвращаю тебе сдачу, потому как она тебе всё равно не понадобится. И если у тебя есть еще такие же монеты, отдай их мне: дело твое будет недолгим, и скоро ты уже ни в чем не будешь нуждаться.
Гзайлун слушал. Он был уверен, что совершенно переменился, видел, что с его соседом обращались как с дураком, а с ним ведут себя иначе. Кроме того, насколько он уразумел, его уверяли, что скоро он ни в чем не будет испытывать недостатка. При всем том Гзайлун не сдвинулся с места.
– Идем же! – поторопил его тюремщик. – Не вынуждай тащить тебя силой, поверь мне, лучше пойти по доброй воле.
– Я никого не хочу утруждать, я уже иду, – отвечал Гзайлун.
– Следуй за мной.
Дурак пошел, словно послушный ребенок, и вскоре предстал перед судьей.
– Фетах, слушай, – сказал судья. – Сейчас тебе зачитают приговор.
Судебный писарь прочел длинный перечень доказанных злодеяний, за которые преступник приговаривался к повешению за стенами Багдада, на обычном месте для казни.
– И кто всё это натворил? – удивился Гзайлун. – И почему вы ничего не сказали о том, что я переменился? И всё же это так, смотрите сами.
Судья, который никогда не видел Фетаха, предположил, что тот изображает дурака, дабы избежать наказания, и велел препроводить его на казнь.
Уатба заволновалась, когда обнаружила, что муж опять пропал. Она воображала всевозможные переделки, в которые мог попасть человек такого склада, как Гзайлун. Но ей и в голову не приходило, что он осмелился покинуть Багдад. Женщина предположила, что он мог утонуть в Евфрате, ввязаться в какую-нибудь ссору, получить увечье и угодить в лечебницу, словом, она обежала весь город, пытаясь напасть на след мужа.
Наконец кто-то ей сказал, что только что освободили из-под стражи какого-то дурачка, и женщина поспешила домой, но Гзайлуна там не нашла. Тогда Уатба еще больше встревожилась и побежала в тюрьму.
Как раз в это время из ворот вывели к месту казни знаменитого, как сказали Уатбе, преступника Фетаха. Злодей шел с непокрытой головой, но она тем не менее не узнала в нем собственного мужа. Черные волосы, лицо и борода, да еще и чужая одежда ввели Уатбу в заблуждение{145}. И всё же осанка, походка и простоватая манера замедлять шаг, чтобы поглазеть по сторонам, настолько напоминали Гзайлуна, что женщина не могла не последовать за ним, и скоро случай не оставил ей никаких сомнений.
Выйдя за стены Багдада, Гзайлун заметил рядом с дорогой гревшегося на камешках гардуна, тут же остановился как вкопанный и воскликнул:
– Ах, здравствуй, братец!
Гзайлуна стали подталкивать, дескать, надо идти, а он ответил, что никуда не пойдет, пока не узнает у своего дружка, насколько он переменился.
Судья и стражник удивились такой глупости, подлинной или мнимой, но тут Уатба, подняв покрывало, бросилась к ногам судьи.
– Господин мой, это не Фетах, которого хотят казнить, это невинный человек, он никогда никому не делал зла. Это мой бедный муж, недотепа Гзайлун, он по крайней простоте своей дал, уж не знаю кому, изменить ему внешность. Позвольте мне почистить его, и наверняка здесь найдутся люди, которые узнают моего мужа… Иди сюда, несчастный! – обратилась она к Гзайлуну тем властным тоном, которым умела с ним разговаривать. – Где ты так перемазался? И кто тебя так отделал?
– Тот второй, что был со мною в камере.
– И тебе не стыдно? После всех твоих дурацких превращений ты позволил сделать из себя разбойника, злодея и чуть не погиб на виселице!
Гзайлун ничего не отвечал и смирно стоял, пока жена оттирала платком копоть с его лица и волос. Ребятишки, жившие по соседству с тюрьмой, тут же принялись кричать:
– Это злой гуль, пожирающий мертвецов!
Тут один из стражников приблизился к судье и заверил его, что перед ними вовсе не разбойник Фетах.
– Господин, я знаю этого человека, три дня назад я сам поймал его. Это тот самый простофиля, которого мы нашли в лесу и которого ты велел отпустить. А Фетах ухитрился занять его место.
Судья не мог не поверить стольким свидетельствам, но он был вправе лишь отложить казнь, дабы довести случившееся до сведения начальников и халифа. И он приказал отвести Гзайлуна обратно в тюрьму.
Уатба пошла следом. Но первым делом она купила подходящую одежду, чтобы муж сменил ту, что опозорила его и чуть не погубила. Она заранее щедро заплатила тюремщику, чтобы тот хорошенько заботился о Гзайлуне до тех пор, пока не придет приказ об освобождении. И вся тюрьма вздыхала:
– Повезло же этому дураку с женой!
Что до самого Гзайлуна, то он всегда был рад-радешенек переодеться, но теперь, когда Уатба его узнала и ему опять грозили побои, бедняга уже не испытывал ни малейшего удовольствия от нового платья.
Приказ об освобождении не заставил себя ждать, и Уатба забрала Гзайлуна. Не подумайте, что она обращалась с ним ласково по дороге домой и дома. Она решила застращать мужа так, чтобы у него навсегда пропало всякое желание искать приключений, но, как женщина ни старалась, ей не удавалось ни отбить охоту к ним, ни заставить выбросить прочно засевшую в голове Гзайлуна мысль о том, что ему, дабы избежать попреков и побоев, надо сделаться другим человеком и для этого выйти на улицу.
Дурак по-прежнему верил, что ему поможет только Аллах, которого он везде искал, но так и не нашел{146}.
«Аллах, – рассуждал Гзайлун, – не меньше визиря. У визиря есть дворец, куда люди ходят со своими просьбами. Вот найду дворец Аллаха и там поговорю с ним».
В один прекрасный день ему вновь удалось вырваться из дома. Он шел и спрашивал у каждого встречного, где дворец Бога. Его отвели в мечеть.
– Нет, это не то, – заявил дурак. – Здесь мусульмане молятся Мухаммаду{147}.
И Гзайлун пошел дальше, задавая прохожим всё тот же вопрос, пока не очутился поблизости от дворца халифа. Один из стражников выслушал его, расспросил и, поняв, что за человек перед ним и чего он хочет, решил, что может позабавить своего господина.
– Заходи, – пригласил он Гзайлуна. – Я отведу тебя туда, куда ты стремишься.
– И я поговорю с Богом? – обрадовался бедный дурак.
– Да, не сомневайся.
С этими словами стражник усадил чудака и велел подождать.
Гзайлун оказался всего-навсего в караульне, но ему и там всё показалось великолепным, а когда его вели по коридорам в диван{148}, он то и дело восклицал:
– Ах! Дворец Бога! Ах, до чего красиво!
Завидев халифа на троне, ошеломленный Гзайлун остолбенел. Стражник взял его за руку и подвел поближе.
– Вот тот, с кем ты хотел говорить. Пади ниц, а потом обратись к нему со своею просьбой.
– А что говорить? – растерялся дурак.
– Скажи, что хочешь измениться, и объясни зачем.
Нет слов, чтобы передать речь Гзайлуна. Он был так поражен и смущен, что утратил даже свою обычную долю здравомыслия. Жена, дом, улица, палки, превращение в посудомойщика, осла, быка, злого гуля, колдуна, кормилицу, наседку и вора-висельника – всё смешалось в его рассказе благодаря стражнику, который задавал всё новые и новые вопросы.
– Бог мой! – воскликнул наконец Гзайлун. – Раз уж ты меня слышишь, измени меня, но так, чтоб жена меня не узнала и я сам себя не узнал. Измени меня лучше, чем ты изменил нашу ослицу, потому что ей до сих пор иногда достается.
Харуну ар-Рашиду и его придворным с большим трудом удавалось не рассмеяться, однако халиф сдержался и приказал стражнику проводить Гзайлуна туда, где ему помогут тут же перемениться. Хорошо, что дурак стоял за загородкой, не то он бросился бы целовать ноги халифу и наверняка раздавил бы его в своих объятьях.
Евнухи увели Гзайлуна и сначала усадили за стол. Принесли еду. Все кушанья были дураку незнакомы, но, как всё новое, этим они ему нравились и казались очень вкусными. Он ел с удвоенным рвением, ибо утвердился в мысли, что человек может измениться только благодаря пище, раз даже Бог в своем дворце прибегает к этому способу.
Ему подали вино. Дурак не знал, что это такое, но пил с удовольствием. Однако в его чашу подмешали сильный сонный порошок, и вскоре он подействовал: не успев выйти из-за стола, Гзайлун заснул глубоким сном.
Рабы только этого и дожидались. Они вымыли Гзайлуна, вычистили, а потом обрили с головы до ног. Позвали из сераля рабыню, мастерицу по изготовлению румян, помады и всего, что касается красоты: она могла и мертвого сделать как живого. Гзайлун вышел из ее рук свежим, словно роза. Белокурый, слегка завитый парик сменил его жесткую и курчавую светло-каштановую шевелюру, а на месте выщипанных бровей изогнулись прекрасные дуги того же цвета, что и волосы. Туловище заключили в небесно-голубой корсаж с глубоким вырезом, который оставлял на виду шею и грудь. Искусно нанесенными жилками подчеркнули белизну кожи. Живот украсили солнцем из драгоценных каменьев, и с его адамантами счастливо сочетались жемчужные бусы на груди, которая выглядела очень привлекательно. На ноги надели необычайно богатые полусапожки. Тело опоясали великолепным шарфом, а плечи окутали газовой шалью с серебряными нитями на изящной рубиновой пряжке. Хотели приделать крылья, но побоялись, что они станут сковывать движения, и это испортит общее впечатление.
Когда старая рабыня закончила превращение толстого и неуклюжего Гзайлуна в ангела, его перенесли в роскошную залу и уложили на софу под балдахином. Отражение новорожденного ангела повторялось и множилось в четырех больших зеркалах, что висели с разных сторон: именно там и в таком виде мужу Уатбы предстояло проснуться.
Во дворце тем временем готовились к Дню цветов[30], и халифу пришла в голову мысль, что преображение Гзайлуна послужит общему увеселению и украсит праздник.
Евнухи глаз не спускали со спящего, дабы не пропустить первых признаков его пробуждения и подать знак музыкантам, которые расположились на скрытом за газовыми занавесями балконе. Там же устроился халиф, желая получить от зрелища наслаждение, коему музыка должна была поспособствовать.
Наступила ночь, а муж Уатбы всё еще спал: средствам, к которым прибегли, дабы его усыпить, помогало его здоровое естество. Наконец он зашевелился и потянулся. Музыка заиграла сначала совсем тихо, но затем вступили трубы и рожки, и громкая задорная мелодия разбудила преображенного Гзайлуна.
Двести факелов освещали помещение, в котором он находился. Дурак посмотрел перед собой и увидел в зеркале ангела. Затем обернулся: зеркало, которое стояло позади софы, показало ему другого ангела. Посмотрел направо, налево – опять ангелы. И тут он догадался взглянуть на собственные руки, ноги, тело. Ослепленный своей красотой, счастливец с нечленораздельными криками обежал всю залу, останавливаясь перед каждым зеркалом и чуть ли не тыкаясь в них носом. Ему казалось, что ангелы подходят к нему и целуют.
