Текст книги "Продолжение «Тысячи и одной ночи»"
Автор книги: Жак Казот
сообщить о нарушении
Текущая страница: 53 (всего у книги 72 страниц)
Так рассуждая, старая Хамене добралась до хана. Там, на роскошной софе, расположился достопочтенный старец, высокий, статный, с пышной и длинной белой бородой, в огромном тюрбане и армянском платье в широкую складку. Как только торговец завидел мою прабабку, он вышел к дверям своей лавки и со смиренным поклоном встретил Хамене. Предложив ей руку, он усадил ее на софу и сказал:
«Госпожа, узнаю руку Провидения в том, что оно привело меня в Дамаск, дабы я нашел утешение в помощи святой особы, оказавшей мне честь своим посещением».
«Не все, господин иноземец, – возразила Хамене, – думают так, как ты. Факиры и дервиши…»
«Госпожа, давай забудем об этих невежах. Тут, в хане, много говорят об их кознях против тебя. Их нрав всем известен, они не могут повредить твоему имени, и доверие, которое я испытываю к тебе, послужит тому доказательством… Я имел несчастье потерять любимого брата, он оставил мне все свое состояние при том, что у меня нет ни одного наследника! Могила его далеко, в горах Армении, но помолиться за него можно везде, и я прошу тебя, госпожа, помолись за усопшего брата моего прямо здесь».
«Господин, – отвечала моя прабабка, – сегодня я уже совершила положенные омовения и прочитала две утренние молитвы, а потому готова немедленно исполнить твою просьбу. Но мне надо знать, кем был покойный и какие за ним водились грехи».
«Госпожа, брат мой был торговцем, как и я. Вот его тетради с записями обо всех сделках, им совершенных. Что касается второго твоего вопроса, то покойный слишком любил женщин, вероятно, это и свело его в могилу, но, надеюсь, Мухаммад простит ему этот грех».
«Я тоже», – так, скорее всего, подумала про себя набожная Хамене.
«Давай сюда его тетради, – сказала она вслух, – я возложу на них мои четки, ибо человек всегда подвергается искушениям и часто нарушает свой долг. Если покойный поддался какому-либо соблазну, я попрошу помиловать его. Что касается смерти, то она всегда приходит в свой час: ни судьба, ни болезнь, ни вражеский меч, ни любовь женщин не способны приблизить ее ни на мгновенье».
«Восхитительно! – вскричал армянский торговец. – Вот, возьми, здесь всё, что тебе нужно!»
Хамене уложила четки на тетради, встала на колени, открыла Коран и начала вполголоса читать молитвы.
Пока она занималась своим делом, армянин, казалось, преисполнился почтения и погрузился в глубокие раздумья.
Когда прабабка закончила, он вытащил из кошеля две золотые монеты и вручил их старухе.
«О святая женщина! – промолвил он. – Твое общество послужило мне большим утешением в моем печальном положении. Окажи мне честь, поужинай со мной».
Моя прабабка не могла отказаться от столь вежливого приглашения и вскоре похвалила себя за сговорчивость, ибо ужин оказался весьма изысканным.
«Вот так я и живу, – сказал армянин, – но не каждый день мне выпадает такое счастье, как сегодня. Я получил изрядное удовольствие от нашей поучительной беседы. Если я приглашаю к ужину кого-то из постояльцев хана, мы говорим исключительно о торговле. Признаюсь, я очень рад, что ты заставила меня забыть о повседневных делах. Я никого в Дамаске не знаю и, по правде говоря, боюсь завязывать новые знакомства».
«О, как ты прав, господин иноземец! – воскликнула моя прабабка. – Тебе будет трудно и даже невозможно найти здесь того, кто тебе подойдет, ибо этот город проклят. И если бы не одна добрая душа, имя которой я не стану называть, душа, чьи молитвы денно и нощно возносятся к Небу, оно давно уже обрушило бы на Дамаск свои огненные стрелы… Здесь верят только в золото, а суд вершится не во имя справедливости, а лишь ради выгоды. Что до местной торговли, то это одно сплошное надувательство. Когда в твою лавку заходят люди из Дамаска, смотри в оба: у них столько рук, способных обобрать тебя до нитки, сколько лап у пауков. Коли предложат тебе обмен, будь начеку: того и гляди, тебе вместо карбункула{339} всучат крашеную стекляшку… А зайди к ним на склад! С приветствиями и поклонами они проведут тебя по всему помещению и по дороге ловким движением плеча захлопнут окно, чтобы в полутьме ты не разглядел недостатки их товара. Вот каковы здешние мужчины, избегай их! А если попробуешь довериться женщинам, света белого невзвидишь!»
«А я слышал, – удивился армянин, – что дамасские женщины весьма любезны и очень красивы».
«Любезны?! – всплеснула руками моя прабабка. – Скажи еще, что ласковы! Всё в них сплошное притворство. Всем известно, на что они зарятся, да и привлекательными они кажутся благодаря ухищрениям своим, а не естеству. Лица их свежи и хороши благодаря белилам и румянам, а маленькие черные пятнышки[90], которые они безумно любят наносить на кожу, дабы подчеркнуть ее чистоту и блеск, на самом деле служат, чтобы скрыть следы какой-нибудь болезни. Даже их прихоти имеют определенный умысел: они лгут на каждом шагу, и мне было бы стыдно оттого, что я – женщина, кабы я смолоду не избавилась от недостатков, присущих этому полу».
«Госпожа, – отвечал ей на это торговец, – ты дала мне прекрасное представление о своих достоинствах, столь ярко описав чужие недостатки. Я с сожалением расстаюсь с тобой, но, надеюсь, потратив этот вечер на спасение души моего покойного брата, ты всё же согласишься прийти завтра и продолжить свое доброе дело».
Святая вышла из хана, чувствуя себя вознагражденной за запрет кади.
«Да здравствуют армянские торговцы! – говорила она про себя по дороге домой. – Вера их крепка, и они умеют почтить добродетель как полагается».
На следующий день прабабка пришла в хан раньше назначенного часа, но ее приняли как нельзя более радушно, и она молилась еще усерднее и горячее, нежели накануне.
«Мой бедный брат! – время от времени вздыхал армянин с растроганным видом. – Я никак не ожидал получить подобную помощь в столь известном своими пороками городе, как Дамаск!»
Слушая эти речи, Хамене молилась с еще большим рвением и набожностью.
Затем настал час ужина, кушанья оказались еще более тонкими, чем накануне, а под конец огромный раб имел неосторожность выставить на стол бутылку вина.
«Илаг Кадахе, – укоризненно покачал головой хозяин, – что за непочтительность, ты оскорбляешь мою гостью».
Африканец сделал вид, что забирает бутылку.
«Нет, – воскликнула бабуля, – оставь! Господин иноземец, горе тому, кто оскорбится! Мухаммад, пророк наш, возбранил пить вино, но не людям твоего возраста, а только тем, в ком кипят безудержные страсти{340}. Мой лекарь посоветовал мне употреблять вино от слабости желудка, но я умру, а не притронусь к вину во время Рамадана. В этот пост лучше ноги протянуть, чем нарушить запрет».
«Ты успокоила меня, госпожа, – сказал армянин, – я выпью вместе с тобой, ибо верю, что не иду против наших правил. И до чего же хорошо иметь дело с просвещенными людьми! Это избавляет от необоснованных угрызений и сомнений».
За подобными разговорами они осушили бутылку до дна, а затем, дабы воздать должное мудрым предписаниям науки врачевания, отведали превосходного ликера.
Второй ужин продлился дольше, чем первый, зато Хамене за потраченное ею время получила двойное вознаграждение и после весьма и весьма любезного приглашения на завтра унесла с собой четыре золотых.
Надо думать, на другой вечер моя прабабка не опоздала ни на минуту, а затем исполнила свой долг с беспримерным тщанием. Она молилась еще более пылко. Само собой, армянин не поскупился на угощение и уже не стал выговаривать Илагу Кадахе за то, что тот подал вино, не дождавшись окончания ужина.
Они обменивались любезностями, а под конец торговец достал из кошелька уже восемь золотых вместо вчерашних четырех, и Хамене, получив очередное приглашение и от радости почти потеряв голову, возвратилась домой.
«Нет, – говорила она сама с собой, – иначе и быть не может, этот армянин любит меня… О, что, если он женится на мне!.. Так и быть, выйду за него… хотя бы ради внучки».
На следующий день моя бабуля принарядилась и постаралась скрыть свои самые глубокие морщины. Армянин, разумеется, заметил, что она хочет ему понравиться. Его обходительные речи, обильный ужин и шестнадцать золотых показались Хамене свидетельством нежных чувств хозяина дома, однако она так и не услышала предложения, на которое надеялась всей душой.
Пять дней прошли без каких-либо перемен в их отношениях, не считая того, что угощение с каждым днем становилось всё изысканнее, а плата за молитвы удваивалась, так что в последний вечер по дороге домой моя прабабка, шатаясь от выпитого вина, сгибалась под тяжестью монет.
Перед сном она, как обычно, зашла к внучке и не смогла утаить от нее ни удачи, ни чаяний своих.
«Смотри, сколько денег, – сказала Хамене. – Этот армянин явно хочет жениться на мне: мало-помалу он составляет мое приданое, и скоро твоим отчимом и дедом станет иноземный богач».
Я не раз потом слышал, как мать, смеясь, рассказывала моему отцу, что вытворяла тем вечером Хамене, а теперь меня до глубины души поражает, что вопреки всему родители повторяли: «Тем не менее она святая. Весь Дамаск это знает, ведь Хамене доказала, что ее четки и молитвы творят чудеса».
Прошло девять дней, моя прабабка сыграла свою роль, и настала очередь так называемого армянина, под маской которого, как вы уже поняли, скрывался не кто иной, как Мограбин.
Когда Хамене пришла в хан, мнимый торговец встретил ее с улыбкой и распростертыми объятьями.
«Входи, госпожа, и позволь выразить мою бесконечную признательность, – сказал он. – Присядем. Благодаря твоим молитвам брат мой получил прощение… Не скрою, предупреждая о том, что дело это непростое, я утаил от тебя весьма печальные обстоятельства: еще в Армении мне трижды снился закованный в цепи брат, который невыносимо страдал. Я не знал, как ему помочь, но внутренний голос подсказал мне, что надо ехать в Дамаск. Я полагал, что мне предстоит совершить большое паломничество, но оно не понадобилось, ибо я уже обрел успокоение: этой ночью брат явился мне в тончайших одеждах из белоснежного льна, а твои четки парили над его головой и блистали точно звезды… Благодарность моя не знает границ, проси, госпожа, чего только пожелаешь. Наследство моего брата достанется тебе: тем самым мы отблагодарим Небо, орудием коего ты явилась».
Позднее Хамене призналась своей внучке, что до той поры не сознавала, сколь милостиво к ней Небо.
«Видишь, доченька, что значит самоуничижение? – сказала прабабка. – Вечно люди себя недооценивают».
Слова армянина ошеломили и обрадовали Хамене, однако она была полна решимости добиться счастья и на земле. Легким, непринужденным движением бабуля положила на стол четки и сняла с лица покрывало.
«Всевышний, мой господин, добр, – сказала она, – он выбирает тех, кого любит, и милость, оказанная твоему брату, частично вознаграждает меня за труды. Теперь давай поужинаем, потолкуем и, надеюсь, договоримся».
Илаг Кадахе опять подал роскошный ужин и, уже не боясь, поставил на стол несколько бутылок вина. Моя прабабка ела, пила и из кожи вон лезла, стараясь очаровать своего сотрапезника, что конечно же его забавляло. Но вот ужин окончился, пришло время для объяснений.
Армянин почтительно взял Хамене за руки и усадил на софу.
«Святая женщина, – сказал он, – укажи мне, каким способом я могу отблагодарить тебя за то, что ты сделала».
«Ну, – отвечала моя прабабка, – когда люди более или менее подходят друг другу по возрасту, когда совпадают их нравы и вера…»
«Что ты хочешь сказать, госпожа? О, ты не представляешь, как огорчительно мне слышать подобные слова! Ах, да, разумеется, я должен был это предположить… О, как я несчастен! Узнав, в сколь плачевном состоянии находится мой брат, и полагая, что это кара за его чрезмерную любовь к женщинам, а также имея основания упрекать себя за тот же грех, я дал обет, что, если мне удастся избавить его от страданий, я никогда больше не женюсь».
«Обет – дело серьезное, – кивнула моя прабабка, – но поправимое. Надо отправиться в Мекку, получить освобождение от этого зарока{341}, и тогда с чистой совестью, ибо речь идет о союзе разумном…»
«Весьма, весьма разумном», – согласился армянин.
«Я поеду с тобой», – заявила Хамене.
«Да, да, и захвати свои четки. Жаль, что в этом году ничего не получится, поскольку караван в Мекку только что ушел. Но, моя дорогая, моя святая женщина, подумай, что я могу сделать для тебя сейчас, не дожидаясь будущего года».
«Помоги мне отомстить факирам, дервишам, их предводителям и иль-накибу».
«Ты хочешь одним махом избавиться от всех сразу? Это будет выглядеть как мор, а чума не в моей власти. Я не против отмщения, но нельзя забывать и о покое людей. Сейчас я докажу тебе это в двух словах… Если бы каждый из нас избавился сегодня от своего врага, завтра на земле воцарился бы мир, и, по правде говоря, о большем не стоит и мечтать. Я не намерен жалеть твоих недругов, и всё же ради всего святого мы должны уберечь тех, кто неопасен. Я готов оказать тебе подобную услугу, но мне потребуется немного времени. Нет ли у тебя какого-нибудь еще желания, которое касалось бы тебя и только тебя… Может, у тебя есть дети?»
«Увы, господин, у меня осталась лишь одна внучка».
«Сколько ей лет?»
«Шестнадцать».
«Шестнадцать! Прекрасный возраст, и если она в тебя, то должна быть очаровательной».
«Ты очень любезен, но, по правде говоря, на всей земле не сыскать второй такой красавицы и умницы».
Торговец неторопливо поднялся с софы, забрался на лесенку, снял с самой верхней полки шкатулку, спустившись вниз, открыл ее и достал ожерелье из жемчужин столь белоснежных и ровных, что цены им не было.
«Вот, – сказал армянин, – четки для моей прекрасной и набожной внучки. Приложи к ним свои, дабы придать им капельку святости, и пойдем вместе отнесем мой подарок».
Хамене была вдовой торговца жемчугом. Она сразу смекнула, какой великой ценности было это ожерелье, достойное самой царицы, и решила, что мужчина, готовый сделать столь дорогой подарок незнакомой девушке, на руку которой он не претендует, не станет откладывать путешествие в Мекку. Глаза ее засияли от радости.
«Пойдем, – согласилась Хамене, – ты так любезен и мил, что тебе невозможно отказать. Ты будешь первым мужчиной, который увидит мою Ятиссу».
Нет смысла описывать поведение армянина в доме моей прабабки. Он осыпал Хамене и ее внучку любезностями и похвалами, очаровал обеих и удалился, пригласив мою бабулю к себе на следующий день.
Старуха с радостью согласилась, надеясь, что они поговорят о будущем паломничестве. Она пришла спозаранку, когда армянин беседовал с какими-то покупателями.
«Госпожа моя, я в твоем распоряжении. – Он выпроводил всех из лавки, захлопнул шкатулки и обратился к своему помощнику: – Илаг Кадахе, тебе пора бы понять, что, когда к нам приходит эта госпожа, незваным посетителям здесь не место».
Хозяин лавки и его гостья сели на софу.
«Ты познакомила меня с очаровательным созданием, – признался армянин. – Я питаю теплые чувства к вам обеим и хочу, чтобы внучка твоя стала богатой и счастливой. Эта мысль всю ночь не давала мне покоя, и после ужина я скажу, что надумал».
Надежды, которые вселила в душу Хамене подобная речь, так обрадовали мою прабабку, что она ела с превеликим аппетитом и при этом очень спешила, ибо ей не терпелось поскорее покончить с трапезой и перейти к делу.
«Поговорим о нашей внучке, – сказал армянин. – Знаешь ли ты, что она весьма лакомый кусочек и годится в жены даже царевичу?»
«Ты прав, – согласилась моя прабабка, – я и сама так думала. Жаль, но придется царям без нее обойтись, потому что до них нам не достать».
«Так вот, моя дорогая святая, знай, у меня гораздо больше возможностей, чем ты думаешь. Твои молитвы достигают Неба, я же кое-что могу на земле. Что ты дашь мне, если с моей помощью твоя внучка станет женой наследника могущественного государя?»
«Я… Но ведь после паломничества тебе достанется мое тело. Остается только в придачу отдать тебе мою душу».
«Твою душу, моя дорогая святая! Я знаю ей цену и принимаю этот дар во имя того, ради кого вершу все мои дела, того, кому я обязан всем, что имею, и всем, что могу. Дай мне одну бусину из твоих четок, и очень скоро ты получишь взамен другую… Нет слов, как я счастлив, ты вся будешь моей!.. А теперь ступай и спи спокойно. Отныне твоя Ятисса – наша с тобой внучка. Я займусь делом, и тебе нет надобности знать, что я задумал, но помни: ты не увидишь меня, пока я не добьюсь успеха».
Моя прабабка вернулась домой. Самые лестные надежды переполняли ее так, что впору было сойти с ума.
«Дорогая Ятисса, – сказала она моей будущей матери, о которой я позже расскажу вам подробнее, – побереги себя, не ешь недозрелых плодов, чтобы не потускнели розы и лилии твоего личика. Почивай, подложив по высокой подушке под обе руки, дабы они всегда оставались белыми-пребелыми… Завтра я дам тебе масло для волос. Пусть они растут густыми, как трава от майской росы. Вообрази: тебе суждено выйти замуж за царевича. Вот, смотри, какое жемчужное ожерелье я тебе принесла: оно краше того, что носит жена нашего султана. Мы вместе совершим паломничество в Мекку. Ты поедешь туда на белом слоне, словно дочь самого государя индийского… Будь набожна, дитятко мое, не забывай молиться пять раз в день, верь, что твои старания мне помогут, и тогда иль-накиб и его факиры, те самые, что запретили мне оплакивать усопших, получат по заслугам… Да, так и будет, моя дорогая, в этом мы можем быть уверены…»
Радость мешала бабке говорить связно, но постепенно она рассказала внучке все подробности беседы с почтенным армянином.
Прошло несколько дней. Армянский торговец расплатился по счетам, закрыл лавочку и уехал.
Дамаск – город, в который стекаются иноземцы со всех концов света. И вот так называемый армянин, сделав вид, что покинул Дамаск через восточные ворота, в тот же день вернулся в город с запада. Выглядел он еще более почтенно, но на этот раз ему не удалось бы обратиться за помощью к Дамасской святой: теперь по бритой голове и большому талебу[91], что спускался до самых плеч, в нем легко узнавался еврейский раввин{342}. Две длинные тонкие пряди волос спускались с висков до самой груди, где сливались с такой же белой, как они, бородой, доходившей до пояса. Этот благообразный старец восседал верхом на верблюде, которого неспешно вел негр огромного роста.
Как только они миновали городские ворота, раввин сказал:
«Илаг Кадахе, узнай, где проживает господин Самуил, царский казначей».
В обязанности жида Самуила входил сбор всех доходов государя{343}. Каждый знал, где находится дом столь важной особы, и потому приезжий вскоре оказался у его дверей.
«Илаг Кадахе, ступай, предупреди Самуила, что его брат, Бен-Мозес, смиренный раввин синагоги Сафада[92], прибыл на несколько дней, дабы проведать дамасскую паству, и просит приюта».
Хозяин дома поспешно выбежал на улицу, не веря, что удостоился столь великой и неожиданной чести.
«Я не поехал к вашему здешнему раввину, – сказал ему Бен-Мозес, – потому что прибыл не ради службы и не хочу смущать покой своего собрата. Врачеватели приказали мне совершить это путешествие, дабы я подышал целебным воздухом, коим славится Дамаск по всей земле. Я хочу поправить здоровье и отдохнуть от праведных трудов и потому отдал предпочтение твоему дому, известному своим добрым именем».
Казначей был счастлив, что первый и самый выдающийся раввин земли оказал ему такую милость. Забыв, что он – жид, Самуил расщедрился необычайно{344}, дабы достойным образом принять столь важного гостя.
Желая выказать всяческое внимание к раввину, Самуил собрал самых именитых своих единоверцев. Кое-кто из них утверждал, что видел Бен-Мозеса в Сафаде, но никто не был с ним близко знаком. Однако гость изобразил небольшой приступ удушья, вызванного долгим путешествием, на вопросы отвечал односложно и попросил своего радушного хозяина впредь никого больше не приглашать.
«Я приехал сюда, – сказал он, – дабы укрепить свои легкие на прогулках. Не заставляйте меня много говорить и тем более повышать голос. Завтра я пройдусь по городу, мне надо проведать больных и нуждающихся братьев. Я привез с собой то, чем смогу облегчить их страдания».
Царский казначей вовсе не огорчился, поняв, что его избавляют от лишних хлопот и расходов, и даже возгордился тем, что столь высокий гость готов довольствоваться исключительно его, Самуила, обществом.
«У тебя много дел, – говорил ему почтенный старик, – я не хочу отрывать тебя от них. Дай мне в провожатые кого-нибудь из наших, пусть он покажет мне город, ибо я хочу осмотреть его целиком».
Вечером раввин возвращался после прогулки и обсуждал с Самуилом увиденное, а казначей просил объяснить ему непонятные места из Талмуда. Бен-Мозес растолковывал их вполне убедительно и правдоподобно.
«Я увидел здесь много хорошего и многое узнал, – говорил он. – Я всё записываю для своей и для нашей общей пользы, ибо, как тебе известно, мы, евреи, рассеяны среди людей подобно сорнякам, от которых повсюду стремятся избавиться. После я передам тебе список со своих заметок. Надо на всякий случай запастись средством для защиты: раз нас не хотят уважать, приходится внушать страх своей осведомленностью{345}».
Самуил понятия не имел, о каких записях идет речь. Эта тайна открылась ему лишь накануне отъезда раввина.
В тот день Илаг Кадахе, игравший роль погонщика, стоял у дверей и ждал указаний.
«Завтра утром приведешь верблюда, – сказал ему мнимый раввин. Затем он обернулся к царскому казначею, извлек из длинных и широких складок своего платья толстый свиток и вручил его Самуилу. – Здесь, – промолвил он, – сведения о ваших лечебницах и мечетях. Наши единоверцы сумели примкнуть к их заведованию, хотя интерес там не стоит и выеденного яйца. У них есть дела куда более прибыльные, и наши братья легко обошлись бы без этих учреждений с их мелкими барышами. Но тем, кто участвует в их управлении, открывается доступ к сведениям о расходах и доходах, коим нет цены. Этот свиток – сокровище для повелителя Дамаска: если он сумеет использовать его, то станет самым богатым правителем во всей Азии… Ваши лечебницы – это бездонная бочка: огромные деньги, которые выделяются на их содержание, являются самым поразительным из всех известных проявлений праведности мусульманской. Один лишь лепрозорий[93] получает столько, что хватило бы на содержание тридцати тысяч конников. На самом деле всё, что имеют там больные, в том числе караванщики, ради которых и создавалась эта лечебница, – это чистый воздух и строгая умеренность во всем… Средства бесстыдно разворовываются, делятся, распыляются между управляющими и их служащими. Ты держишь в своих руках неопровержимые доказательства их злоупотреблений: как мнимых сделок, которые они показывают в своих записях, так и настоящих, доход от которых оседает в их кошельках… Я не передаю тебе сведения о самых последних махинациях. Зато ко всем предыдущим грязным делам прилагаю доказательства соучастия в них судей, которые получали свою долю расхищенного… Что касается Иль-Ятаме[94]{346} и других мечетей, которым наряду с лечебницами выделяются большие суммы денег, то их управление также оставляет желать лучшего. Ты сам убедишься в этом и поймешь, почему дервиши и факиры способствуют увеличению числа бедняков в столице, хотя в этом городе их вовсе не должно быть, ибо различные учреждения выделяют средства для жизни всем неимущим… Царь, который сумеет покарать воров и расхитителей и заставит их вернуть награбленное, получит неисчислимые богатства и поступит по справедливости. Если же он передаст управление доходами учреждений в руки бескорыстные, то сумеет не только сделать в четыре раза больше, чем сегодня, но и вдвое увеличить свои доходы. Все караваны разнесут славу о нем за самые дальние горы Армении».
Передав свиток Самуилу, так называемый раввин обнял его.
«Прощай, брат мой, моя паства с нетерпением ждет меня в Сафаде».
Сообщив жиду подобные сведения, раввин пробудил его алчность. Самуил быстро ознакомился с краткими, четкими и убедительными фактами, которые к тому же невозможно было отрицать, ибо на всех документах стояли собственноручные подписи виновных. Сколько средств попадет в его, казначея, руки! Сколько богатств будет изъято, и, вполне возможно, часть их перепадет ему, не говоря уже о том, какое влияние он приобретет в новом правительстве!{347} И уж тогда он не откажет себе в удовольствии отомстить некоторым из своих личных недругов.
Как только царь возмутился тем, что в казне очень мало денег, и заявил, что это не только мешает осуществлению его великих замыслов, но и, более того, заставляет отказывать в вознаграждениях отличившимся подданным, Самуил, представив все доказательства, обрисовал государю картину злоупотреблений и хищений в столице, а также показал, какие несметные богатства потекут в казну после установления нового порядка.
Зинеб-иль-Мурат, царь Дамаска, позволил увлечь и ослепить себя подобными речами: он послал за недобросовестными служителями, потребовал от них отчета, и те предъявили заранее заготовленные фальшивые документы. В ответ государь выложил на стол расписки, тайком изъятые у них ловкими руками собратьев Бен-Мозеса.
Увидев эти неопровержимые доказательства, несчастные так поразились, что пришли в полное замешательство и тем самым выдали себя. Головы полетели, удары палок посыпались градом, украденные богатства были изъяты, и во всех уголках Дамаска один за другим сносились дома и дворцы.
На всех перекрестках развесили сообщения о причинах назначенных наказаний, больные в лечебницах возрадовались настолько, насколько позволяли их изнуренные недоеданием тела, народ, ненавидевший богатеев, наслаждался всеми притеснениями, кои выпали на долю последних.
Моя прабабка с удовольствием наблюдала за тем, как страдали иль-накиб, главные факиры и дервиши. С четками в руках она бегала по всему Дамаску.
«Смотрите, – говорила Хамене встречным и поперечным, – кара небесная обрушилась на злодеев, которые хотели помешать добрым людям молиться за усопших. Остерегайтесь тех, кого наказывает наш государь, не просите их об услугах».
Самуил торжествовал: казна пополнялась, целые повозки, груженные золотом и ценными вещами, въезжали в царский двор. Однако в Багдаде тем временем сгущались тучи, и вскоре разразилась буря, которая опрокинула все замыслы казначея.
Факиры и дервиши (а среди них были и родственники халифа) подали жалобу на самый верх – в Багдад: под своим прошением они собрали подписи не только больных, находившихся в багдадских лечебницах, но и здоровых бедняков.
Не отказались поставить свои имена и те, кого в этих больницах морили голодом, и весьма высокопоставленные особы. В прошении же говорилось, что великолепные учреждения праведного Умара-иль-Ахаба, призванные содержать Большую мечеть и лечебницы, будут уничтожены, ибо царь Дамаска присвоил себе право распоряжаться доходами, принадлежащими этим заведениям с дозволения халифа. Кроме того, устав этих учреждений несет проклятие тем, кто смеет нарушать предписанный порядок их управления, и только халиф имеет право требовать отчета от учреждений, основанных им ради пользы всех правоверных.
Эта жалоба уже сама по себе поставила Зинеба-иль-Мурата в затруднительное положение; однако случилось так, что из-за нее оказалась в опасности и жизнь правителя: один из его братьев, женившись на дочери первого багдадского визиря, возмечтал о престоле Дамаска.
До той поры Зинеб-иль-Мурат не злоупотреблял своей властью, карал лишь тех, чья вина была очевидна, и не допускал повальной расправы. Он представил халифу полный отчет о своих действиях, но первый визирь, подав повелителю жалобу на дамасского царя, скрыл этот отчет и всё, что оправдывало Зинеба-иль-Мурата.
Поднялась такая буря, что гибель правителя Дамаска казалась неизбежной: его багдадские друзья сообщили ему об угрозе, но, даже если бы он бежал и скрылся в пустыне, враги, не спускавшие с него глаз, непременно настигли бы его.
В Дамаске всё пришло в смятение, народ призывали громить жидов, и к казначею явились его братья по вере.
«Кто надоумил тебя ввязаться в это дело?» – спрашивали они.
«Наш великий раввин из Сафада», – отвечал Самуил.
«Да ты что? – удивились евреи. – Его и ноги-то никогда не было в Дамаске. Мы точно знаем, что великий раввин никуда не выезжал. Ты принес нас в жертву самозванцу!»
Пока Самуил отбивался от обвинений, царь, дабы хоть как-то утихомирить народ, приказал схватить казначея. Эта жертва мало что давала, но тут во дворец примчалась моя прабабка со своими бесценными четками на груди и припала к ногам Зинеба-иль-Мурата.
Я должен объяснить, мои дорогие царевичи, что привело святую Хамене к царю.
Однажды, пройдясь с молитвами по кладбищу, она шла по городу, радуясь наказаниям, которым подвергли ее врагов. Дома бабуля скинула с себя покрывало, положила на стол Коран и уже собиралась снять с шеи четки, когда явился ее паломник.
«Ты уже вернулся?» – обрадовалась она.
«Да, я спешил оказать тебе обещанную услугу, и сейчас настал удобный момент. Не снимай свои четки, моя святая, они нам понадобятся. Только позволь мне отрезать ножницами кончик шнурка, на который они нанизаны. Вот увидишь, он нам еще пригодится. Давай присядем и поговорим… Царь Дамаска погибнет, если ты не придешь ему на помощь. Надо уговорить его отдать своего сына в мужья твоей внучке, тогда ты сможешь смело ручаться своей головой и его короной, что его врагам не поздоровится».
«С какой такой стати я пообещаю ему победу?»
«Скажешь так: он покарал твоих врагов – иль-накиба, факиров и дервишей, и ты получила знак свыше, что Небо избрало тебя, дабы теперь твоими руками отомстить его недругам. Твои молитвы, объявишь ты царю, и в особенности четки, которые он будет видеть на твоей груди, – это непобедимое оружие, и оно погубит всех, кто злоумышляет против тебя… Дальше произнесешь: „Эти четки я отдаю в твои руки, государь, отметь их своею печатью, зарой глубоко под землю, завали тяжелыми камнями. И, если завтра утром я не появлюсь перед тобой с этими самыми четками на груди, ты отправишь меня в лечебницу для умалишенных. Но ежели я приду с четками и каждая их бусина будет на своем месте, то попрошу тебя об одной-единственной милости… И тогда, отвечаю своей головой, царствие твое превзойдет благополучием все твои ожидания“.
Вот, Хамене, что ты должна проговорить и сделать. Ступай смело, моя добрая святая, я останусь здесь в качестве заложника: можешь запереть меня и, если тебя сочтут умалишенной, отдашь лекарям две головы вместо одной».
Получив наставления и заверения в успехе, моя прабабка бросилась к ногам Зинеба-иль-Мурата. Она повторила слово в слово данный ей урок. Царь, снедаемый тревогой, устремился за слабым лучиком надежды, которую она ему подала, взял четки, удалился в свой кабинет и кончиком кинжала нанес особые метки на каждую бусину.
