Текст книги "Одинокий волк. Жизнь Жаботинского. Том 1"

Автор книги: Шмуэль Кац

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 53 страниц)

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

И ВСЕ же самая захватывающая глава на этой стадии его карьеры, глава, оказавшая продолжительное, и в конечном счете революционное воздействие на жизнь еврейства в России и за ее пределами, – это кампания Жаботинского за иврит.

Его отношение к ивриту лучше всего описывает слово "роман". Он, как известно, любил языки и при своих феноменальных способностях овладел многими. Его родным языком был русский и превосходное владение им стало легендой по всей стране, в том числе, среди литературных гигантов времени. Такое знание было бы невозможно без эмоционального отождествления с русским как с языком, с которым он вырос.

Ивритом он, с другой стороны, овладевал, когда ему уже было за двадцать. Случайно ему представилась возможность выразить острое понимание разницы в его чувстве к двум этим языкам.

В своей последней книге, написанной за 6 месяцев до смерти, в феврале 1940 года, в испепеляющей атаке на советский режим он писал: "…Они хотят задушить возрождение иврита, в то время как я, знающий наизусть половину всего Пушкина, согласен обменять всю современную поэзию России на любые семь букв угловатого алфавита"[133]133
  Гепштейн, стр. 63–64; Зальцман, стр. 262; Бен Барух (Шварц); «Жаботинский и иврит», а-Бокер, 10 июля 1964; Моше Унгерфильд: «Бялик и Жаботинский», Маарив, 3 июля 1964 г.


[Закрыть].

Возможно, его чувство к ивриту было страстью новообращенного. Многочисленные свидетельства о ее глубине и цене, которой иврит стоил Жаботинскому, представлены уже в те годы, после его возвращения из Турции.

Иврит, выученный им подростком с Иеошуа Равницким, порядком подзабылся за время пребывания в Италии. Знание этого языка не требовалось ни для прорыва в сионистское движение в возрасте двадцати двух лет, ни даже для взлета к славе как сионистского писателя и оратора. И все же едва Жаботинский почувствовал и сформулировал свое отождествление с сионизмом как движением, стремящимся принести революционные перемены в жизнь еврейского народа и перестроить ее созвучно времени, он понял необходимость незамедлительного освоения национального языка как кардинального первого шага. Следствием этого понимания и стала просьба к Равницкому о повторном курсе сразу же по возвращении с конгресса в 1903 году.

Равницкий, поглощенный своей работой, но тронутый жаром Жаботинского, согласился немедленно, и Жаботинский стал посещать его уроки три раза в неделю. Спустя 50 лет сын Равницкого Илияу рассказывал Шехтману об удовольствии, которое получал его отец от этих уроков[134]134
  Зальцман, стр. 262.


[Закрыть].

Очень скоро ученик, исколесивший по сионистским делам всю Россию, начал писать учителю в Одессу письма на несколько сбивчивом, но приличном иврите. Среди нескольких сохранившихся писем есть одно, в котором он извиняется, и справедливо, за ошибки. Письмо датировано августом 1904 года. И все же в том же году он сумел перевести на русский пронзительное стихотворение Бялика "Сказание о погроме", со всеми его лингвистическими изысками и жесткими метрическими требованиями.

Правда, он сумел мобилизовать самого Бялика в помощь с наиболее трудными главами, но нет сомнения, что перевод на поэтический русский целиком принадлежит Жаботинскому. Налицо поразительный факт: его чувство языка и понимание нюансов было почти безукоризненным, несмотря на рудиментарный словарный запас.

Впоследствии он все чаще пользуется в письмах ивритом. Уже в 1909 году еженедельник а-Мевассер в Турции публикует статьи Жаботинского, написанные на безукоризненном иврите, в характерном искрящемся стиле.

В год после возвращения из Турции он добивается верха совершенства во владении ивритом.

Он добавляет к своему классическому переводу на русский "Ворона" Эдгара Аллана По перевод на иврит. Он показал первую строфу Бялику, сделавшему несколько незначительных поправок. Во второй строфе поправок было меньше, а в последующих Бялик не усмотрел нужды в правке и заметил, что перевод "замечателен".

В том же 1910 году Жаботинский занялся воплощением огромнейшей литературной задачи: переводом большинства стихов Бялика на русский. При этом он тоже пользовался предложениями самого Бялика и Равницкого. Он работал быстро, но по завершении переводов петербургские издательства либо не приняли их к печати, либо, из боязни проблем со сбытом, предложили смехотворную оплату.

За публикацию в конце концов взялся Зальцман, прибывший из Одессы в нужный момент и, как всегда, инициативный и полный веры в гений Жаботинского. Публикация имела феноменальный успех. Последовало семь переизданий, и было распродано 35.000 экземпляров. Во многих еврейских домах Бялик вытеснил Пушкина и Гоголя как подарок на праздник или ко дню рождения.

Интеллигенция и молодежь, в целом не имевшие доступа к оригиналу из-за языка, были в восторге от этого нового открытия: поэзия по самому большому счету – и при этом на злобу дня. Они обнаружили, что поэзия Бялика, часто очень критически относящаяся к жизни еврейского населения, звучала любовью, надеждой и национальной гордостью. Этот перевод завоевал Бялику прочное место в русской литературе. Иврит для русской интеллигенции, считавшей его до того языком "мертвым", материализовался как полный жизни, задора и очарования.

Бялик, признавший в Жаботинском поэта, был в восторге от его перевода. Он часто говорил, что перевод Жаботинского был наилучшим из всех переводов его поэзии на иностранные языки. По единодушному мнению специалистов, перевод ни на йоту не уступал оригиналу в поэтичности[135]135
  Бен-Барух: «Его рвение к ивриту» в мемориальном издании Национального профсоюза «Зэев Жаботинский» (Тель-Авив, 1951).


[Закрыть].

Жаботинский не ограничивался переводом лишь для передачи красоты и значимости поэзии Бялика. Его место в литературе и глубочайшее влияние на еврейское национальное движение служили одной из любимых тем публичных выступлений Жаботинского в Росии, Турции и других странах, где ему приходилось выступать в течение многих лет. В том же 1910 году Жаботинский произнес свою первую речь на иврите – согласно сохранившимся свидетельствам. Обстоятельства этого были необычны: празднование в Одессе 75-летия великого мужа идишской литературы Менделя Мойхер-Сфорима. Присутствовали все, кто что-либо представлял собой в еврейской культуре.

Блестящее вступительное слово на русском языке произнес председатель-д-р Гимельфарб.

Поэт Шимон Фруг выступил на идише. Затем – также на идише, Бялик. Это вызвало удивление и замешательство. Жаботинского стали просить, чтобы он выступил на иврите. Поначалу он отказался – из уважения к многочисленным столпам ивритской литературы среди присутствовавших. Но в конце концов попросив несколько минут уединения, чтобы собраться с мыслями, он согласился. И произнес самую замечательную речь вечера – на сефардском иврите.

Сефардское произношение не было еще в обиходе в России (как и в ивритской поэзии), и Мендель, боевой старичок, был этим явно недоволен, но слушал с большим вниманием, был, видимо, тронут и по завершении поднялся и тепло пожал Жаботинскому руку[136]136
  Просветительское движение было связано с развитием коммерческих связей между Востоком и Западом в начале 19-го века и с Одессой. Ранее оно прошло стадии гебраизма в творчестве И. Л. Гордона, Н. Крохмаля и др.


[Закрыть].

К этому времени личный роман Жаботинского с ивритом прославился по всей Одессе. Единственный говорящий на иврите коллега по "Одесским новостям" Шалом Шварц рассказывает, как он и Жаботинский стали говорить на работе только на иврите, несмотря на явную неучтивость по отношению к остальным сотрудникам (двое из которых, ядовито вспоминает Шварц, были крещеными евреями)[137]137
  Единственной школой, где иудаизм был центральным элементом в занятиях, была частная школа Тамар Жаботинской.


[Закрыть].

За три дня до выступления Жаботинского на вечере Мойхер-Сфорима у них с Аней родился сын. Его назвали Эри Теодором, и с самого детства Жаботинский говорил с ним только на иврите. Всю жизнь он писал сыну письма на иврите – латинским алфавитом.

* * *

На следующий год Жаботинский затеял новое предприятие, ивритское издательство "Тургемон" и привлек Бялика, Равницкого и Усышкина в совет директоров. Они выпустили "Спартак" Джованьоли в переводе Жаботинского, "Дон Кихот" в переводе Бялика и "1001 ночь" в переводе Давида

Елина. Это предприятие было лишь побочным выражением стремления Жаботинского к просвещению современников, стремления не менее сильного, чем его собственная жажда самовыражения. После вступления в сионистское движение, самоотверженного изучения национального языка и начала кампании против ассимиляции он обнаружил, что еврейское светское образование осуществлялось и контролировалось организацией, ставшей в Одессе, по существу, гнездом ассимиляции. И действительно, в предшествующие несколько лет группа еврейских националистов сплотилась с целью реформирования программ более десятка еврейских школ города. Они назвали себя Комитетом по национализму. Ведущими фигурами в нем были Ахад ха-'Ам, Бялик, Равницкий, Дизенгоф, а также Семен Дубнов, историк-несионист, призывавший к укреплению еврейского национализма в диаспоре.

Жаботинский присоединился к ним и тотчас отдал свое перо на службу их требованиям. Они были довольно скромны: увеличение часов преподавания еврейских предметов и улучшение качества преподавания.

Он не скрывал своего сочувственного понимания процесса, принесшего интенсивную русификацию в еврейское образование. Предыдущее поколение, поколение еврейского Просвещения (эпохи Хаскала)[138]138
  Jewish Morning Journel, N.Y., 4 December 1932.


[Закрыть], имело своей целью расширение культуры евреев с помощью изучения светских предметов. Это было целью позитивной – но процесс зашел слишком далеко. Еврейская молодежь получала минимум еврейского образования. Ничто в занятиях не было рассчитано на культивирование любви к собственному народу.

Для вершин русской культуры не находилось параллелей в еврейском наследии. Просветителям были неведомы величие и красота еврейских ценностей[139]139
  «Наши языки», «Рассвет», 7, 28 марта, 4 апреля 1910.


[Закрыть].

В тот период ни в программе комитета, ни в формулировке Жаботинского не содержалось предложения о том, чтобы языком преподавания служил не русский. Более того, Жаботинский опроверг обвинения ассимиляторов в том, что он и его соратники призывают к использованию иврита для преподавания общих предметов. В тот период задачей было изменение школьной структуры, внедрение еврейского контекста. Такая цель сама по себе являлась достаточно революционной.

После трех лет бесплодных усилий ведущие деятели Комитета рассеялись по свету. Ахад ха-'Ам эмигрировал в Англию, Дизенгоф в Палестину, Дубнов и Жаботинский переехали в Санкт-Петербург: их начинание потеряло двигательную силу.

Но по возвращении в Одессу спустя 6 лет, в 1910 году, Жаботинский обнаружил, что комитет находится в новой динамичной стадии. Его цели приобрели большую определенность и размах.

К Бялику присоединились новые деятели, среди них такие значительные фигуры, как Усышкин и пользовавшийся успехом ивритский писатель Алтер Друянов; они разработали лозунг: "Две пятых". Две пятых школьной программы по их требованию должны быть посвящены преподаванию иврита и еврейской истории.

Борьба была жестокой и затяжной. Победили ассимиляторы. Кульминацией столкновения стали выборы в состав правления Общества по распространению знаний. Потерпевший поражение национально ориентированный список включал Бялика, Усышкина и Друянова; но основной мишенью ассимиляторов был, разумеется, Жаботинский, широко известный частыми публикациями в "Одесских новостях" и завораживающим ораторским искусством. Он сам растерялся от степени враждебности, объектом которой стал.

Спустя много лет он описал сцену заседания, на котором проходили выборы, в необычайно горькой главе воспоминаний, названной "Говорит моя пишущая машинка": "Здесь присутствовала избранная публика, несомненно из самых популярных и уважаемых мужей одесской общины. К полуночи, после окончания спектакля или концерта, стали появляться их разодетые жены. Их не интересует дискуссия, но и они явились зарегистрироваться как противники националистов; они смотрят с ненавистью и аплодируют каждому оратору, демонстрирующему, что ты противник культурного развития, религиозный фанатик и демагог, призывающий ненавидеть русский народ и европейскую цивилизацию.

Ты наконец уходишь в предрассветный час с собрания приговоренным человеком, стоишь у моря и спрашиваешь самого себя: "Я – враг русского народа? Я – черносотенец? Я, лишь недавно помогший создать часть по самообороне? Я – противник культуры и глашатай религиозной нетерпимости?"[140]140
  Гепштейн, стр. 64.


[Закрыть].

Но к тому времени Жаботинский пришел к значительно более радикальному решению – видимо, долго вызревавшему в его мыслях и осужденному отмежевать его даже от некоторых близких друзей в сионистском движении. Теперь ему было ясно, что полумеры и компромиссы не помогут. Он начал борьбу за внедрение иврита как языка преподавания во все еврейские школы и на всех уровнях, по всей России.

Он отверг несколько компромиссных решений: преподавание еврейских предметов в хедере, после занятий в общей русской школе или по вечерам; еврейскую школу с двумя секциями, одной – для еврейских предметов, с преподаванием на иврите, другой – по всем остальным предметам, с преподаванием на русском. Эти подходы только укрепили бы русификацию.

В трех статьях в "Рассвете" он вскрыл сущность проблемы: иврит должен быть связан с окружающей жизнью, чтобы превратиться в эффективный, живой и значимый язык. Нормальный ребенок, утверждает он, не интересуется "национальными" предметами как таковыми. Ребенок интересуется ответами на вопросы "что такое электричество", "где находится Америка", "почему в поезда не впрягают лошадей". Ивритская школа должна охватывать все стороны образования ребенка – как общие предметы, так и Библию, и Талмуд, еврейскую литературу и историю вместе с ними[141]141
  Повесть моих дней, стр. 94.


[Закрыть].

В одиночку предприняв это начинание, Жаботинский повел кампанию за проведение поистине революционной реформы тоже единолично. Он исколесил Россию, навестив между 1910 и 1912 годами 50 общин с лекцией, озаглавленной "Язык нашей культуры", при содействии исключительно Зальцмана, взявшего двухмесячный отпуск в "Рассвете" для организации этих поездок. Его встречали и морально поддерживали переполненными залами. В некоторых городах он повторял свое выступление многократно. В общей сложности его слышали 200.000 человек[142]142
  Шехтман, том I, стр. 226.


[Закрыть].

Он сам комментировал это впоследствии: "Я вспомнил эту речь слово в слово, и хотя я не люблю в себе оратора и невысокого о своем ораторстве мнения, этой речью я буду гордиться до последнего дня жизни"[143]143
  Израиль Тривус: «Две пятых», а-Уашкиф, 27 июня 1941 г.


[Закрыть].

Это была речь, запоминавшаяся до конца дней и многими присутствовавшими. Шехтман, слышавший ее, помнил ее в подробностях спустя 40 лет. Точно так же помнил ее еврейский историк Бенцион Динур (Динабург), бывший в 1910 году активным участником Сионистской социалистической партии в России, а в 1950-х годах ставший министром просвещения в Израиле. Обсуждая с автором этих строк план публикации сборника документов по истории сионизма, он настоял на том, чтобы речь Жаботинского об иврите была включена в него как веха в истории сионизма.

Шехтман описал ее как "безукоризненный образец ясного и отважного мышления, богатой документации и мастерского воплощения".

Жаботинский мобилизовал для обоснования своих тезисов разнообразный арсенал из опыта других наций, стремящихся к национальному возрождению. С беспощадной логикой он продемонстрировал безрезультатность полумер, попыток "раздвоить" национальные школы – на русский и иврит (или идиш).

Несмотря на многократные повторения, каждое прочтение этой лекции оставалось страстным, ораторски сильным призывом, которому публика внимала с полной отдачей"[144]144
  Повесть моих дней, стр. 94.


[Закрыть].

Энтузиазм, тем не менее, не означал согласия; лекция часто сопровождалась значительной критикой, во многом разгоряченной. Она исходила в основном от идишистов, часто сионистов по убеждениям; но наиболее громогласными были члены "Бунда".

Жаботинский, несмотря ни на что поддерживавший настроение публики своим юмором, снова и снова подчеркивал положительное отношение к идишу, языку многих его соплеменников.

Но, подчеркивал он, идиш – язык сектантский. "Идишисты вызвали бы отчуждение важной и значительной части нашего народа: сефардов, исчисляющихся приблизительно двумя миллионами и имеющих "свой собственный идиш" ("ладино", кастильский испанский 14-го века)…

Маймонид, Иегуда Галеви, Ибн Гвироль, Луцатто, Спиноза, Дизраэли и многие другие, принесшие славу нашему народу, были бы исключены из семьи евреев из-за немецкого наречия с 14-го века, с примесью ивритских и славянских слов… Еще полмиллиона евреев на Кавказе, в Туркестане, Бухаре и Иране, говорящих на таджикском наречии…

Они исключают также повсеместно и образованных евреев, не принимающих идиш как их язык"[145]145
  «Рассвет», 19 апреля, 14 июня 1913.


[Закрыть].

Самого Жаботинского общий энтузиазм не впечатлял. В автобиографии он писал: "В пятидесяти городах и местечках я произносил одну и ту же речь "О языке еврейской культуры", наизусть затвердил ее, каждое слово, и хотя я не ценитель повторения, но эта речь единственная, которой я буду гордиться до конца своих дней. И в каждом городе слушали ее сионисты и аплодировали, но после окончания ее подходили ко мне и говорили тоном, каким серьезный человек говорит с расшалившимся ребенком: химера…"[146]146
  «Рассвет», 23, 30 августа 1913 года (цитируется по Шварцу, стр. 291).


[Закрыть]. После поездки он критиковал сионистское движение за неумение развить культурную и образовательную деятельность и за неспособность даже оценить глубину существующей проблемы. Он описывал эту неспособность как «наш величайший недостаток»[147]147
  Он привел в пример «Робинзона Крузо» и книги Майн Рида и Жюля Верна.


[Закрыть]. Это разочарование стало одной из причин расторжения его связи с «Рассветом».

Его статьи заново оживили дискуссии среди сионистов, длившиеся несколько месяцев, до августа 1913 года, когда в Вене состоялся 13-й Конгресс сионистов.

Жаботинский отказался быть делегатом на самом конгрессе, но присутствовал на конференции русских делегатов; его единственной целью было положительное решение вопроса об ивритских школах в диаспоре и о практических шагах по его воплощению.

Он задал тон обсуждению своим обращением к собранию на иврите. Он не спорил, что это могло ослабить эффект его выступления, поскольку не все делегаты знали язык. "Но, – сказал он, – стыдно, что на сионистских собраниях, посвященных возрождению нации, пользуются иностранными языками. Делегатам, не знающим иврита, следует найти преподавателей и выучить его".

Выступив, по словам корреспондента "Рассвета", "горячо и красиво", он призвал своих коллег не пользоваться иностранным языком на сионистских конференциях. Может быть, к его собственному удивлению, многие из выступивших следом делегатов произнесли свои речи на иврите. Более того, на самом конгрессе, как никогда ранее, часто слышался иврит[148]148
  Он написал два рассказа, основанных на встрече с двенадцати-три-надцатилетним мальчиком: «Босс с четвертинку», "Одесские новости”, 6 января 1911 года, и «Еврейчик», «Одесские новости», 29 июля 1913 (1923).


[Закрыть].

Жаботинский приготовил для русских сионистов конкретные предложения: немедленно создать сеть детских садов и показательных школ с преподаванием исключительно на иврите; перевести на иврит и опубликовать популярную литературу для детей и юношества[149]149
  История моих дней, стр. 95.


[Закрыть]; создать специальный отдел для руководства и координации этих усилий; мобилизовать существующих учителей иврита и готовить новых.

Его предложения вызвали бурю, встретили единогласную оппозицию руководства и самые разные доводы против. Известные гебраисты, как например, Йосеф Клаузнер и Гилель Златопольский вопрошали, для чего евреям стремиться в Палестину, если ивритское образование возможно в диаспоре. Они объединились с оппонентами – Ицхаком Гринбаумом, Нахманом Сыркиным и другими. Пользуясь различными аргументами, противники Жаботинского пытались доказать одно: предложение непрактично и не поддается воплощению; оно приведет к разрыву контакта с массами, говорящими на идише, к отрицательному экономическому результату: дети должны приобрести знание языка, в среде которого живут.

Жаботинский подробно ответил на все доводы. Он привел в пример быстроту и легкость, с которыми еврейские дети, приехавшие в Палестину, где основным языком был арабский, схватывали иврит для использования в любой ситуации. За пять лет до конгресса, во время первого пребывания в Турции, он посетил ненадолго (впервые) Палестину и остался под особенным впечатлением от естественной абсорбции детей, приехавших из диаспоры: учась в ивритских школах, они пользовались ивритом естественно, легко и свободно[150]150
  Еврейский, позднее израильский, национальный гимн.


[Закрыть].

Он утверждал, что нет оснований не верить, что такой же результат может быть достигнут в русской или польской среде.

Последовала еще одна бурная сессия. При голосовании о принципе, провозглашенном Жаботинским, он выиграл – хотя и с незначительным преимуществом в числе голосов. В результате резолюция была принята в духе его требований, но сформулирована в сдержанном стиле благочестивых обещаний о "целях", "сотрудничестве" и "помощи" в достижении практических задач, представленных Жаботинским. Механизм их воплощения в жизнь создан не был, и по сути русская сионистская организация так их и не осуществила.

Вряд ли Жаботинского удивил результат. В своей ретроспективной статье "Говорит моя пишущая машинка", уже цитированной выше, он пишет о Венской конференции: "Время – 1913-й год, место действия – Вена, собрание – конференция русских делегатов-сионистов на Одиннадцатом Всемирном конгрессе сионистов. Ты выступаешь со своей позицией и предложением, что иврит должен быть введен как язык преподавания во всех еврейских школах России, как и в Палестине. Твоя публика не состоит из ассимиляторов, Боже упаси! Это конференция таких же, как ты, сионистов, и, тем не менее, помнишь ли ты реакцию на выдвинутую тобой резолюцию? 'Чепуха! – несется от делегатов. – Ребячество! Писака! Зачем ты вмешиваешься в педагогические вопросы?" Снова ты чувствуешь, что не только они не согласны с тобой (как они могут не согласиться с этим предложением?), но ты – помеха, ты вызываешь гнев, и снова тебя слегка ненавидят… всего лишь слегка. Но на этот раз исходит это от твоих собственных соратников и, как следствие, горше в десять раз".

Спустя год-два он снова возвращается к горьким воспоминаниям об этой конференции: "Трудно поверить и невозможно постичь, что я столкнулся с насмешкой на Сионистской конференции… Я ушел с этой конференции, как пасынок, покидающий дом, который всегда считал своим и где неожиданно ощутил себя чужим"[151]151
  Шварц, стр. 295.


[Закрыть].

Но это не было завершением драмы. Одинокая битва целиком отдававшегося ей в своих выступлениях и статьях человека, день за днем сносившего насмешки, даже враждебность руководства общины, а иногда и друзей, битва, сделавшая его, в конце концов, казалось бы, глубоко разочарованным человеком, не была проиграна. Почва, возделанная им в свое время, принесла плоды. 15 лет спустя Жаботинский держал вступительное слово на двух конференциях: в Варшаве и в Данциге, в организации "Тарбут" ("Культура"). "Ха-Олам", ивритское издание Всемирной организации сионистов, политически враждебное Жаботинскому, так описало эти события: "Речь Жаботинского по содержанию и форме произвела незабываемое впечатление. Великий оратор, герой дела возрождения земли Израиля предстал здесь героем возрождения и очищения языка и культуры. По окончании его выступления зал встал, долго аплодировал и самопроизвольно запел "а-Тикву"[152]152
  The Jewish Standart, Лондон, 13 сентября 1941 года.


[Закрыть].

На этих конференциях был представлен отчет о деятельности организации "Тарбут": Жаботинский смог объявить, что более 2000 педагогов преподавали все предметы на иврите около 100 тысячам детей в Восточной Европе.

В предшествующие годы объединение "Тарбут" организовало сеть полностью ивритских школ, а также восемь образовательных колледжей, выпускавших 160–180 педагогов ежегодно.

На снимке некоторых из ведущих участников конференции "Тарбут" рядом с Жаботинским стоит сияющий Ицхак Гринбаум, бывший его энергичным оппонентом на конференции в Вене пятнадцать лет назад.

В своих выступлениях Жаботинский лишь вскользь упомянул эту конференцию: "Пятнадцать лет назад на конференции русских сионистов раздавались голоса: не строй воздушные замки!" И совсем не было упоминания о том, что он отмечал великую, историческую, поистине единственную в своем роде личную победу[153]153
  В переводе на иврит в фельетонах в «Ктавим», стр. 33–91.


[Закрыть].

Насколько это было для него важно, можно судить по его высказыванию сыну Эри: "Обычно восхваляют период Еврейского легиона, но я убежден, что наиболее важным делом, из осуществленных мной, была борьба за иврит"[154]154
  Стенографический протокол… XI Сионистского конгресса в Вене (Берлин, 1914), стр. 300–309, 365.


[Закрыть].

Бесчисленные выпускники школ "Тарбута", прибывая впоследствии в землю Израиля, превосходно владея ивритом, становились без промедления гражданскими служащими и педагогами.

На международном митинге в Лондоне, спустя год после смерти Жаботинского, доктор С. Давидович произнес речь от имени организации "Тарбут":

"Все ивритские школы и организации диаспоры, – сказал он, – должны за свое существование быть благодарны Жаботинскому. Имя Жаботинского всегда будет живо в истории возрождения иврита".