Текст книги "Одинокий волк. Жизнь Жаботинского. Том 1"

Автор книги: Шмуэль Кац

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 53 страниц)

Признание Еврейского легиона частью Палестинского гарнизона и его использование во всех формах обороны

Вербовку в Палестине и ввоз молодежи из-за границы для этого.

Существующие препятствия целиком связаны с Алленби и его кликой. Нам предстоит либо переубедить их, либо порвать с ними отношения.

Простите за все, что может быть в письме для вас обидным. Вполне вероятно, что мы ведем переписку накануне катастрофы!"[703]703
  Письма Вейцмана, том IX, № 297, 21 марта 1920 г. Адресовано Вере Вейцман.


[Закрыть]

Взгляд Вейцмана на события был идентичным. По дороге в Палестину он заехал на Кипр и там узнал все новости. Услышанное ошеломило его: Тель-Хай, демонстрации в Иерусалиме, "администрация, испуганная и пресмыкающаяся перед арабами, желание распустить Еврейский легион". Он побеседовал с Алленби, Конгривом и прочими и на месте пришел к заключению, что вся администрация "должна быть заменена". Иначе, писал он, "мы потеряем все"[704]704
  Письма Вейцмана, том IX, № 299, 25 марта 1920 г.


[Закрыть]. Через несколько дней в подробном отчете из Иерусалима Сионистскому исполнительному комитету в Лондоне он подробно изложил свое убеждение, к которому его вынудили, что «абсолютное большинство офицеров в администрации состоит из открытых и секретных оппонентов и врагов».

Он сообщал о самом недавнем примере британской ответственности за складывающееся положение: "Ввиду возможных взрывов насилия против нас военные власти нашли нужным принять меры, но приказ, отданный военным, по моему мнению, почти прямо провоцирует ничего не предпринимать в случае насилия. Приказ, отданный командирам, гласит: «Поскольку правительство вынуждено следовать политике, непопулярной среди большинства населения, возможны стычки между евреями и местными арабами. С сожалением замечу, что этот текст до боли напоминает приказы, отданные в похожих обстоятельствах русскими генералами-погромщиками».

Он обвинил Алленби и его подчиненных в соучастии в решениях Сирийского конгресса. Они "совершенно забыли о сионизме и продали нас Фейсалу без малейших угрызений совести"[705]705
  Письма Вейцмана, том IX, № 300, 29 марта 1920 г. Адресовано Вере Вейцман.


[Закрыть].

Впервые он пошел на конфронтацию с верхушкой администрации. Он писал Вере: "Англичане ведут себя по отношению к нам возмутительно, и все обещания, которые нам дают дома, звучат горькой иронией здесь. По мере того как отношение англичан к нам ухудшается, возрастают дерзость и нахальство арабов, которые очень уж подняли голову, и безусловно англичане их на это подстрекают! Ознакомившись с ходом дел, я имел два разговора с Алленби, один с Больсом (он еще приличен!), один с Уотерс-Тейлором и им ультимативно заявил, что я считаю их поведение нечестным, что они губят наше дело и жестоко вредят себе, что фактически все поведение есть публичная ложь и что когда все это будет разоблачено, то поднимется протест во всем мире. Я им заявил, что не намерен больше вступать с ними ни в какие сношения, пока мне не будут [заявлены] доказательства их желания проводить сионистскую политику, а первым таким доказательством я считаю открытие дверей Палестины! Я потребовал суда над зачинщиками демонстраций". Но каков бы ни был результат его разоблачений, он посчитал, тем не менее, что "с другой стороны, этот кризис очень полезен в том отношении, что теперь у нас все начистую и сладкими словами больше нас не заманят!"[706]706
  Майнерцхаген, стр. 56, 6 апреля 1920 г.


[Закрыть].

Это было не вполне точно. Алленби, Больс, Уотерс-Тэйлор и теперь г-жа Вейцман были единственными, кто знал о его разносе. В английских документах нет никаких следов того, что Алленби когда-либо уведомлял правительство в Лондоне об угрозе Вейцмана вывести их на чистую воду и порвать отношения, – и сам Вейцман этого не сделал.

К тому времени Вейцман находился в Иерусалиме уже неделю и, безусловно, был проинформирован коллегами в Сионистской комиссии о том, что им было известно: что Уотерс-Тэйлор "регулярно сносился с Фейсалом через посылаемых Фейсалом из Дамаска агентов и что полковник Уотерс-Тэйлор поощряет Фейсала противостоять английскому правительству согласно его принципам". Двое членов комиссии передали эту информацию Майнерцхагену (таким образом всего лишь умножая информацию, имевшуюся у него из его источников).

Майнерцхаген доложил обо всем Керзону и добавил: "Теперь читаю в частном письме полковника Истона к полковнику Нортону моего отдела следующую фразу: "в особенности поскольку Уотерс-Тэйлор продолжает посылать Фейсалу приветственные воодушевляющие депеши"[707]707
  «Сефер Тольдот а-Хагана», том I, стр. 922.


[Закрыть].

Коллегам Вейцмана также представилась возможность сообщить ему и еще одну новость – что они и главы общины приняли решение о подготовке к самообороне и что формируется группа под названием Хагана ("хагана" – иврит. "защита". – Прим. переводчика), поскольку им стала наконец ясно ошибочность надежды, что британское правление делает арабские атаки на евреев невозможными. Уже какое-то время, особенно в рабочем движении, шли разговоры о необходимости такой организации, но воплощение нашлось только после того, как на обширном митинге молодежной организации Маккаби в конце января Жаботинский прозрачно намекнул на необходимость предпринять для этого активные шаги. Его идея о самообороне была до сих пор еще воплощена в неотступной идее о расширении легиона. Но только после арабской демонстрации 8 марта на заседании ряда иерусалимских активистов было принято предложение Рутенберга о создании организации самообороны. Из принципа и соображений удобства организация не должна быть секретной. Возглавить ее должен Жаботинский (присутствующий на заседании). Когда будет набрано достаточное число, следует обратиться к администрации с прошением об официальном признании и снабжении оружием[708]708
  Там же, стр. 627.


[Закрыть].

Проконсультировался с Жаботинским Рутенберг заранее или нет, его замысел несомненно поддерживал возражение Жаботинского против предложенного некоторыми представителями рабочего движения секретного характера такой организации.

В глазах Жаботинского, наверняка помнившего, как его собственная сионистская деятельность начиналась семнадцать лет назад с подпольной организации самообороны в России, было неприемлемо, что в своем национальном очаге евреи будут вынуждены вести себя, как когда-то в галуте.

Оборона должна быть вверена официальной еврейской военной единице – легиону. Если же нужда в самообороне стала неотложной, он хотел надеяться, что новая организация в конечном счете преобразится в расширенный или обновленный легион.

Что касается его роли, он, возможно, колебался взять на себя руководство, хотя предложение Рутенберга было выдвинуто от имени Сионистской комиссии.

Только после давления, оказанного Вейцманом и Усышкиным, он согласился[709]709
  К Шломо Горовицу, 8 декабря 1929 г.


[Закрыть].

В письме спустя 9 лет Жаботинский вспоминает: "Сионистская комиссия, в то время состоявшая из Вейцмана (он был здесь) и Усышкина, прямо и настойчиво просила меня организовать Хагану. Я сделал это по их просьбе, на их средства и используя их офисы как штаб-квартиру"[710]710
  Гильнер, стр. 352.


[Закрыть].

Жаботинский взялся за дело безотлагательно. Рутенберг, в то время погруженный в свои планы по электрификации страны, отправился в Галилею. По возвращении спустя несколько дней он узнал, что Жаботинский уже мобилизовал около 300 – 400 добровольцев.

"Я обратился к начальнику штаба, полковнику Уотерс-Тэйлору, – рассказывал он, – и объяснил свое понимание ситуации в Иерусалиме. Я сообщил ему о мобилизации и просил от администрации оружия".

Не моргнув глазом Уотерс-Тэйлор ответил, что это "вопрос, который может разрешить только главный администратор, генерал Больс". Через несколько дней генерал Больс должным образом известил доктора Эдера, что не находит возможным "вооружать еврейскую молодежь Иерусалима".

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

СИЛЫ, бывшие в распоряжении Жаботинского, насчитывали 600 человек и представляли все слои молодых людей Иерусалима. Среди них были чиновники, рабочие, юристы, врачи, учителя и предприниматели. Большинство состояли в организации «Маккаби», но кое-где попадались и демобилизованные легионеры. Сохранилось лишь несколько клочков бумаги из всех документов зарождавшейся Хаганы. Существует страница, объясняющая структуру организации, и диаграмма города, поделенная на четыре зоны. В каждой находилось 34 сторожевых поста.

В качестве штаба Сионистская комиссия выделила Жаботинскому две комнаты в своем помещении на Яффской дороге, напротив муниципального сада – там, где сегодня находится главная почта.

Самым интересным документом представляется один, озаглавленный "Вооружение". Он содержит вписанные карандашом 6 имен и около каждого число ружей. Два револьвера обозначены как "без патронов". Как выяснилось, вся организация была в состоянии обеспечить наличие от 20 до 30 ружей и револьверов, некоторые из них были приобретены у армянина – торговца у Яффских ворот. Основным вооружением Хаганы была дубинка.

В Иерусалиме почти не было частных телефонов, поэтому связь осуществлялась молодыми ребятами в возрасте от 10 до 14 лет с помощью сигнальных флажков. Они оказались, пишет Гильнер, возглавлявший одну из оборонных зон, "смелыми, надежными и невероятно полезными. Располагаясь на крышах самых высоких домов, где находились оборонные пункты, они могли передавать сообщение из одного конца города в другой в считанные минуты"[711]711
  Там же.


[Закрыть].

Курс подготовки, организованный Жаботинским, ограничивался из-за нехватки оружия, но за месяц регулярных учений под руководством Гильнера, других легионеров и самого Жаботинского молодые люди научились полагаться на самих себя. Они узнали, "как противостоять врагу и как наступать перед лицом бедуинских кинжалов и палок, основного оружием арабов"[712]712
  См. ивритский текст у Шварца, стр. 95.


[Закрыть]. Так же полезен был технический совет, данный Жаботинским молодым новобранцам: «Не поддавайтесь на провокации. Если подошел араб и кипит от ругательств, не отвечайте. Если он нанесет удар, верните два»[713]713
  «Сефер Тольдот а-Хагана», том I, стр. 631–633.


[Закрыть].

Бросается в глаза, что записанное распределение сил включает только Новый город. Планов для Старого города не было. Годами позже политические враги Жаботинского обвинили его в том, что он пожертвовал евреями Старого города[714]714
  Д/И Арье Алкалай профессору Иосифу Недаве, 19 января 1976 г.


[Закрыть]. В действительности же Старый город, с его значительным еврейским населением, Жаботинским планировался как пятая зона самообороны. Но когда Хагана отправила представителей расставлять в Старом городе посты, их не пустили в еврейские дома и дворы. Большинство евреев здесь составляли давно устоявшуюся общину, в основном ортодоксальную, оппозиционную к сионизму и воплощавшемуся им свободному образу жизни.

Отказ имел и практическое объяснение. Оно цитируется в мемуарах одного из членов самообороны, написанных несколько лет спустя (он сам был жителем Старого города): "Они (арабы) не настроены враждебно к давним жителям Старого города, особенно находившимся под арабским влиянием, а только против сионистов, большинство которых жили в новых районах вне Старого города". Взаимоотношения между евреями Старого города и арабами были превосходными. Они жили тесно, делили радости и невзгоды друг с другом, посылали друг другу подарки по праздникам. У них были деловые контакты, и год за годом арабские выражения укоренялись в ашкеназийском идише и сефардском ладино[715]715
  Ма'аракот, том XXIII, № 87–88, стр. 214–215; Г.М. Берроуз, "Подавление межобщинных погромов в крепостных городах».


[Закрыть]. Жаботинский абсолютно не согласился с этими доводами. Когда начнется разгул, утверждал он, чернь отбросит все стеснение и будет командовать событиями. Прежде всего толпа набросится на незащищенные, слабые районы. Погромщики не станут тратить время на выяснение взглядов каждого еврея. Мудрецы-ортодоксы не уступали. Посланцам Жаботинского пришлось уйти ни с чем.

Тем не менее Жаботинский выставил посты у Дамасских и Яффских ворот; он снова с Рутенбергом посетил Сторрса, повторил требование легально признать организацию и ссудить хотя бы тридцать ружей. Оба требования были отклонены – и Сторрс их заверил, что в обоих частях города будет достаточно войск для поддержания закона и порядка. "Не побьется, – сказал он, – ни одного оконного стекла". С той же просьбой обратился от имени Сионистской комиссии Эдер. Ему также отказали и тоже пообещали сохранение порядка.

Учения добровольцев шли открыто, иногда в школе Лемель, иногда на окраинах Иерусалима.

Жаботинского вдохновлял дух молодых людей. Он как-то спросил посетителя из Румынии, главного раввина Джажена, видел ли тот уже иерусалимский рассвет. "Нет", – ответил ребе. "Если так, я буду счастлив вам его показать", – сказал Жаботинский.

Они встретились в пять часов на следующее утро в центре города. Пройдя какое-то расстояние по каменистой дороге, дошли до открытого поля – на нем проходили учения добровольцы.

День был пасмурным, и солнце еще не взошло, но Жаботинский сказал раввину: "Я обещал вам рассвет. Взгляните – он перед вами".

27 марта Жаботинский собрал все силы у Лемельской школы и провел их маршем через город до горы Хар а-Цофим. Там они занялись тем, что наблюдавшие в бинокли англичане назвали маневрами. Полковник Сторрс позднее сказал члену Сионистской комиссии доктору Дэвиду де Сола Пул, что видел "армию Жаботинского".

Публичным парадом Жаботинский преследовал три цели. Он хотел дать понять общине, что администрации прекрасно известно о существовании Хаганы. Он хотел вдохнуть уверенность в еврейскую общину, видевшую в тот период исключительно демонстрации арабской силы и влияния на улицах. Вид сотен молодых людей, их собственных сынов и братьев, марширующих по-солдатски с высоко поднятой головой и не оглядываясь по сторонам, значительно способствовал этому. Не меньше учитывался и эффект воздействия на арабское население: ничто, кроме публичной демонстрации силы – даже если при этом не было видно оружия, – не могло убедить их, что евреи не собирались ждать, пока их раздавят. Кто мог быть уверен, в конце концов, что за шестьюстами не скрываются еще сотни?

Евреи знали так же хорошо, как и Уотерс-Тэйлор, что арабский праздник Неби Мусса, совпав в этот год с еврейской и христианской Пасхами, предоставил Хадж Амину и его сообщникам прекрасную возможность организовать беспорядки. Хагана была начеку уже в пятницу 2 апреля, в первый день праздника. Толпы арабов пришли, как обычно, в город на традиционную процессию – к месту по дороге в Иерихон, где, по поверью арабов, захоронен Моисей. В тот день, однако, их сопровождал английский военный оркестр и, что еще более важно, почтили присутствием Алленби и Больс. Обошлось без инцидентов.

Следующий день, суббота и первый день еврейской Пасхи, считавшийся критическим, тоже прошел спокойно. То ли случайно, то ли по расчету англичан, Алленби и Больс опять присутствовали, на этот раз посетив арабскую службу в мечети Эль-Акса на Храмовой горе. Снова обстоятельства не позволяли беспорядки.

Демонстративный жест симпатии Алленби – еще более выразительный из-за такого же демонстративного непризнания того, что эта суббота была еще и первым днем большого еврейского праздника Пасхи, – взбудоражил и вызвал большой энтузиазм в собравшейся арабской аудитории. Поведение руководства как бы придало весомость выкрикам арабских погромщиков и демонстрантов на следующий день: "Бей евреев, правительство на нашей стороне".

Субботнее спокойствие усыпило Жаботинского и руководство самообороны. На воскресное утро специальные наряды выданы не были. Вот тогда-то и прибыли к Яффским воротам 500 арабов из Хеврона. Их встретили члены иерусалимских арабских клубов во главе с Хадж Амином, группы из Наблуса и крестьяне из соседних с Иерусалимом деревень. Празднующие по обычаю размахивали палками, мечами и кинжалами, флагами и лозунгами в честь короля Фейсала. С балкона муниципалитета к собравшимся обратился Ареф эль-Ареф, издатель газеты "Южная Сирия", месяцами ведущий пропаганду против евреев. Теперь он объявил, что только силой можно избавиться от сионистов. Мэр, Мусса Казим-паша, призвал толпу быть готовой пролить кровь за Палестину. В заключение, шейх Хеврона, глава процессии, закричал: "Смерть евреям!"

По этому сигналу толпа с криками "Будем пить еврейскую кровь", "Не бойтесь, правительство на нашей стороне" вперемешку с "Да здравствует король Фейсал" – напала на евреев-прохожих на нижнем конце Яффской дороги, избивая, забрасывая камнями и нанося удары кинжалами. Последовали разгром и грабеж еврейских магазинов.

Ни войск, ни английской и еврейской полиции на месте не оказалось. Единственными охранниками порядка была горстка арабских полицейских, спокойно наблюдавших за происходящим, а то и поощрявших нападавших. Одинокий английский офицер и несколько безоружных английских матросов, по-видимому, на побывке, попытались сдержать чернь, но были вынуждены отступить.

После этого отступления перестроившаяся толпа прорвалась через Яффские ворота в Старый город и развязала более организованное нашествие. Палками, камнями и кинжалами они атаковали каждого замеченного еврея, мужчин, женщин, старых и молодых, ворвались в еврейские дома и магазины, разрушая мебель и товары, забирая одежду и ценности. Остановить их было некому. Всей еврейской полиции, обычно охранявшей Старый город, накануне приказали его покинуть и уйти на охрану правительственных зданий в Новом городе. Что касается арабской полиции, она попросту присоединилась к погромщикам или поощряла их. Английские части не появлялись. За стенами были несколько солдат из индийских частей, но они не вступились. Вскоре стало ясно, что жертвы и разорение имеют место почти целиком в смешанных кварталах – там, где евреи и арабы жили в дружественной близости и где от помощи Хаганы отказались. Именно там "дружественные арабские соседи" вместе с первоприбывшими из Наблуса ранним утром ворвались в еврейские дома. Что же до собственно Еврейского квартала, то некоторые молодые люди в последний момент организовались на защиту. К счастью, они получили подкрепление. Несколько солдат-сефардов из легиона прибыли домой на Пасху и проводили время в кафе в Еврейском квартале. Когда арабы начали захват Старого города, легионеры бросились в свои дома неподалеку, вооружились и при приближении черни открыли стрельбу в воздух с крыш. Толпа повернула вспять.

Застигнутая врасплох Хагана быстро оправилась. По первому же известию о нападении на евреев у Яффских ворот командующие группами вызвали своих людей и ринулись туда. Вскоре к Яффским воротам быстрым маршем прибыли несколько сот защитников; одну группу отправили к Дамасским воротам.

Погромщики к тому времени действовали уже в самом Старом городе. Ворота с обеих сторон были блокированы индийскими солдатами, вооруженными пулеметами. Членам "Хаганы" пройти туда не дали.

У ворот делать было нечего. Часть людей кинулась к резиденции генерала Сторрса (который, как известно, заверил и Жаботинского, и Рутенберга, и Эдера, что беспорядков не будет, закон и спокойствие будут поддержаны и "ни одно окно не будет разбито"), требовать отвода солдат. Сторрса, было сказано им, "нет дома". Пытаясь найти Уотерс-Тэйлора, они с растущим недоумением узнали, что его тоже "нет дома". Его даже не было в Иерусалиме. Он предпочел в тот день отдыхать в Иерихоне.

Людям, численность которых достигла 600, был отдан приказ занять посты в Новом городе. Жаботинский, силы которого были блокированы у ворот, удостоверившись, что посты в Новом городе защищены, отправился с Рутенбергом в больницу Ротшильда, куда прибывали из Старого города десятки раненых в каретах "скорой помощи" от "Хадассы". Выйдя из больницы с доктором Рубиновым, возглавлявшим медицинское отделение "Хадассы", они столкнулись на улице с полковником Сторрсом и капитаном Хоузом, начальником полиции. "Мы предложили ему, – докладывал Рутенберг позже комиссии по расследованию, – ввиду происходящего воспользоваться нашей помощью. Сторрс отвечал, что очень занят и пригласил нас зайти повидать его через час. Тем временем, предложил он, нам можно было бы пройтись по Иерусалиму успокоить народ".

Но вслед за этим выяснилось, что интересовало Сторрса больше всего, были ли Жаботинский и Рутенберг вооружены. Оба имели револьверы и признали это. Последовала длительная дискуссия о револьверах. Сторрс требовал, чтоб они их сдали, а Хауз угрожал, что в противном случае он их арестует. Наконец Жаботинский, которого все еще считали английским офицером, сдал свой револьвер. Рутенберг сдал свой тоже, но подчеркнул, что делает это лишь на время беседы в доме Сторрса.

Разворачивался, независимо от всякой политики, самый странный сценарий. Сторрс, под правлением которого орды арабов в тот момент били и убивали, обирали беззащитных евреев и насиловали их женщин всего в нескольких ярдах от них, пока его солдаты активно препятствовали подкреплению и оказанию им помощи, стоял на улице, читая лекцию Рутенбергу, который по его словам, "препятствовал снижению напряженности" наличием у него в кармане револьвера.

Они подошли к дому Сторрса. Там, как показал позднее Рутенберг, Сторрс начал разговор с того, что заявил: "Мне известно, что вы доставили в Иерусалим несколько дней назад оружие".

Жаботинский: "Это так".

Сторрс: "Мой долг вас арестовать".

Рутенберг: "Мы в вашем распоряжении".

Сторрс спросил, где найти их людей и оружие.

"Мы задали ему вопрос, – продолжает Рутенберг, – собирается ли правительство использовать людей для защиты еврейской общины. Если да, то мы скажем ему, где находятся люди и оружие, и подчинимся приказам; но власти должны нас вооружить, потому что в нашем распоряжении оружия мало. Если администрация не даст нам оружия, у нас нет в данных обстоятельствах морального права информировать власти о местонахождении людей и оружия". По словам Сторрса, только генерал Больс может

решить этот вопрос. Он попросил Жаботинского и Рутенберга вернуться в 4 часа дня.

Остаток дня прошел спокойно: английские войска появились и в Новом, и в Старом городе. Но Жаботинский не стал повторять воскресную ошибку и ослаблять готовность к обороне. Более того, поскольку власти позволяли въезд в Старый город хадассовским машинам "скорой помощи", бойцы Хаганы, соответствующе облаченные в белое, въехали в Старый город с ними. Им удалось организовать оборону не только в Еврейском квартале, но и кое-где для жителей смешанных районов.

Было провезено несколько ружей, и в Еврейском квартале организовались группы ортодоксальных молодых людей и было установлено расписание дежурств.

Сторрс установил комендантский час с 6 вечера до 6 утра. Ночь прошла тихо. Но на следующий день у военного губернатора были иные планы. В 4 часа, за два часа до комендантского часа, он созвал совещание в губернаторском отделе со старшими офицерами – "обсудить положение и разработать планы на ночь". Присутствовали, помимо помощника Сторрса полковника Брамли, начальник полиции Ноуз и комендант иерусалимского гарнизона полковник Бедде с командирами подразделений.

Согласно показаниям одного из них, подполковника Г.М. Берроуза, состоялось длинное подробное обсуждение, а затем Сторрс выступил с ошеломляющим предложением: части, введенные им в город только после многих часов разгула, следует вновь вывести рано утром. Причина: "Их присутствие может испугать арабских крестьян, прибывающих с товарами для торговли"[716]716
  Отчет комиссии по расследованию, 1 июля 1920 г., стр. 72–73, параграф 62.


[Закрыть].

Впоследствии комиссия по расследованию утверждала, что "перед совещанием и полковник Сторрс, и полковник Бедде были осведомлены о том, что в городе ожидаются новые беспорядки на следующий день"[717]717
  «Сефер Толдот а-Хагана», том I, стр. 922–924.


[Закрыть]. Как бы то ни было, как подчеркивал позднее подполковник Берроуз, «даже если все идет по плану в первый день после того, как военным отдан приказ о восстановлении в городе порядка, их не следует выводить еще несколько дней, вплоть до недели». Бедде выразил несогласие со Сторрсом, но «уступил настойчиво выраженному пожеланию военного губернатора, чтобы все войска были выведены рано для обеспечения нормальных условий торговли».

Сторрс, отмечает комиссия по расследованию, утверждает, что приказал отвести только посты у въездов. Брамли подтверждает это, но Бедде и присутствовавшие офицеры настаивали, что был отдан приказ о выводе всех частей, и резко протестовали против версии Сторрса.

Сторрс, чья версия выглядела чрезвычайно неубедительной в любом случае, допустил к тому же серьезную фактическую ошибку. Поздно ночью в воскресенье он встретил доктора де Сола Пул и притворился, что только тогда принял решение отозвать военные посты, поскольку все было тихо (как показал де Сола Пул комиссии по расследованию).

Впоследствии комиссия отнеслась к версии Сторрса с нескрываемым недоверием.

Когда Сторрс сразу после совещания принял Жаботинского и Рутенберга (которых он, естественно, заставил ждать), Брамли сообщил им о мерах, принятых к восстановлению порядка. Им уже было известно, что в город введены войска. Тем не менее они снова предъявили требование, чтобы арабскую полицию разоружили и передали оружие еврейской молодежи. Тогда Брамли высказал предложение сформировать еврейскую бригаду невооруженной специальной полиции. Сторрс идею отверг. Рутенберг внес предложение о введении военного положения. По заявлению Сторрса, такое решение находится в ведении Больса[718]718
  Подробности событий этих четырех дней приводятся, если нет конкретной ссылки, из «Сефер Толдот а-Хагана», стр. 609–614 и 922–924, и из Гильнера.


[Закрыть].

Сторрс намеренно не упомянул о распоряжении отозвать войска и вновь оставить евреев Старого города беззащитными.

Утром в понедельник арабская атака возобновилась. Ей предшествовала новая процессия, на этот раз внутри Старого города. Большинство участников составляли хевронские погромщики, арестованные арабской полицией накануне, продержанные в участках ночь и отпущенные утром. Арабская полиция сопровождала процессию к Храмовой горе, а затем предоставила ее самой себе.

Разбившись на группы, погромщики попытались атаковать Еврейский квартал, но были отражены молодыми людьми с крыш. Из-за нехватки оружия, оборонцы взяли на вооружение камни и палки. Заготовленные ведра с кипящей водой и кипящее масло оказались ненужными. В смешанных районах, тем не менее, погромщики вновь сумели проникнуть в еврейские дома и атаковать обитателей, разрушая и грабя. Кое-где их отражали отдельные защитники. Один из них, Мордехай Малка, не бывший членом Хаганы, взял ружье и, раненный в ногу, заставил чернь отступить. Он был арестован англичанами. Перед евреями Нового города ворота оставались закрытыми.

Поздним утром вернулись индийские части. Пока их патрули под охраной арабской полиции действовали исключительно на центральных улицах, в закоулках продолжалась бойня.

Параллельно с переговорами Жаботинского со Сторрсом, в воскресенье Усышкин от имени Сионистской комиссии и Давид Елин, председатель Временного комитета общины, потребовали от генерала Больса объявить военное положение, разоружить арабскую полицию, запретить процессии и демонстрации, уволить мэра Иерусалима, назначить комиссию по расследованию. На комиссии должна быть представлена еврейская община. Кроме того, они высказали необходимость выплаты компенсаций за нанесенный ущерб и допустить Хагану в Старый город. Они ушли с пустыми руками. По вопросу об обороне Больс не моргнув глазом заявил, что в его распоряжении находится достаточно войск и в помощи евреев он не нуждается. Утром в понедельник Больсу представили новый меморандум от Сионистской комиссии и Временного комитета. Он был выдержан в более решительных тонах и предупреждал, что если в течение двух часов погромы не будут прекращены и безопасность людей и имущества восстановлены, еврейская община "поднимется вся как один на свою защиту и защиту своих братьев, пытаемых и убиваемых на их глазах".

Возможно, эта угроза привела к введению в тот день военного положения. Вся полиция, еврейская наравне с арабской, была разоружена, вход и выход из Старого города был запрещен.

Военное положение не положило конец атакам. Арабские полицейские, хоть и разоруженные, продолжали служить проводниками индийских частей и фактически удержали их от задних улиц и переулков, где продолжались резня и насилие.

Предложение полковника Брамли Жаботинскому и Рутенбергу в офисе Сторрса в воскресенье осуществилось на третий день погромов. Поздней ночью во вторник Жаботинского известили, что решено сформировать специальную полицию из 200 евреев. Им следует прибыть на Русское подворье (полицейский отдел в Иерусалиме. – Прим. переводчика) в 8 часов утра для церемонии посвящения. Это была, учитывая сжатость сроков, серьезная задача, но в назначенный час Жаботинский и Рутенберг прибыли в указанное место со 100 членами Хаганы. Английский офицер, полковник Попам, записал их данные и принял присягу у пятидесяти с чем-то, когда появился нарочный с приказом задержать церемонию.

Сионистская комиссия тоже получила письмо с уведомлением, что поскольку численность войск была достаточной, решение пересмотрено. Подобная часть сформирована не будет.

В тот же день Жаботинский был арестован[719]719
  Гинзбург позднее поменял фамилию на Гильнер и написал книгу об истории Еврейского легиона.


[Закрыть].

В понедельник Главным штабом британской армии был выпущен приказ иерусалимским частям "арестовать всех иудеев". Грузовик легионеров отправился с оружием в Иерусалим с базы в Сарафанде без приказа. Последовали обыски по всему городу. Некоторые легионеры были пойманы, обезоружены и взяты под стражу.

Помещение Сионистской комиссии и квартира Вейцмана также подверглись обыскам. Позже в тот же день четверо британских офицеров произвели обыск в штабе центральной зоны Хаганы – в здании музея искусств Бецалель. Не нашли ни оружия, ни легионеров, в то время как единственный находившийся в здании легионер прятался в женском туалете. Но когда позднее на свой обычный обход прибыл Жаботинский, Гинзбург[720]720
  Все пятеро были связаны с Сионистской комиссией. Один, Даниил Остер, позднее был первым мэром-евреем в Иерусалиме; второй, Менахем Данкельблюм, стал членом Верховного суда Государства Израиль.


[Закрыть] предложил ввиду враждебных намерений англичан перевести пост на небольшое расстояние, в Раввакию – квартиру холостяков на первом этаже здания, где жили Жаботинские. Жаботинский согласился. На следующее утро карета хадасской «скорой помощи» помогла группе перебраться.

Это оказалось роковым шагом. Вечером в среду большая группа англичан под предводительством районного начальника военной полиции Янсена прибыла в Раввакию и провела три часа, обыскивая здание. Было обнаружено оружие: 3 ружья, 2 револьвера и 250 боевых патронов. Из 24 мужчин в здании было арестовано 19, а пятерых оставили присматривать за женщинами[721]721
  Письмо Шломо Горовицу, 3 декабря 1929 г.


[Закрыть].

Один из офицеров провел 19 арестованных по ночным улицам в полицейский участок в Старом городе, с пристроенной к нему тюрьмой. Там они и уснули, впервые за три ночи, на каменном полу, под капли дождя, стекающие внутрь через незастекленное окно их камеры. На следующий день Жаботинский узнал об их аресте – как видно, после приостановления процедуры принятия присяги. Взяв с собой доктора Мордехая Элиаша, молодого юриста, сотрудничавшего с Сионистской комиссией, он отправился в участок опротестовать аресты. Хагана, заявил он властям в тюрьме, не была нелегальной организацией. Администрация знала о ее существовании и фактически санкционировала ее. Арестованные не совершили никакого преступления, им не было предъявлено обвинение в нарушении закона, за исключением того, что в доме, где они находились, найдено оружие. Он потребовал их немедленного освобождения. Если же администрация считает их виновными, он, как их руководитель, виновен тоже и подлежит аресту. Офицеры признали логику его аргументов и взяли его под арест. Его привели к изумленным девятнадцати соратникам. Там он предупредил их: если спросят, кто вы, отвечайте прямо – члены Хаганы. Если спросят, кто вас организовал, отвечайте: лейтенант Жаботинский. Все, что вы делали, было сделано с ведома и согласия военного губернатора полковника Сторрса.