Текст книги "Одинокий волк. Жизнь Жаботинского. Том 1"

Автор книги: Шмуэль Кац

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 53 страниц)

Геддес выразил доброжелательный скептицизм о прикидке Жаботинского, что может быть составлена пехотная дивизия. "Ему повезет, если наберется численность бригады".

В заключении докладной он, тем не менее, недвумысленно порекомендовал, что как только постановление будет принято и согласие России (на вербовку ее граждан) получено, "следует действовать в согласии с его рекомендациями"[366]366
  Там же.


[Закрыть].

Очевидно, что было установлено дружеское взаимопонимание: спустя несколько дней Жаботинский писал Геддесу подробно из Хазлей Даун. Он напоминал, что, хоть "пропаганда за вступление в легион должна начаться только после принятия постановления, подготовительные шаги следует предпринять немедленно".

Его собственная предыдущая кампания проходила исключительно в Лондоне; теперь же нужна была организация по всей стране. Поскольку численность сторонников легиона возросла значительно после захвата Эль-Ариша и русской революции, крупные и влиятельные организации, способные начать кампанию, могли быть созданы в каждом нужном городе.

Затем Жаботинский вернулся к еще одному решающему вопросу. Он вновь напоминал, что 24 русских еврея 20-го Лондонского подразделения подлежали тренировке согласно плану как унтер-офицеры под командованием С. С. М. Кармеля, еврея, родившегося в Великобритании, но владеющего идиш. Он подчеркивал, что нужно большее число знающих идиш или русский.

"Подходящие кандидаты, – добавил он, – найдутся среди зачисленных британских евреев с русскими родителями, особенно в частях, набранных в Восточном Лондоне. Я просил моих лондонских друзей составить, частными усилиями, такой список, но, естественно, их источники не могут быть исчерпывающими. То же самое по официальным каналам может быть сделано быстро и тщательно. Эти офицеры могут быть переведены, если это необходимо, в 20-й и присоединены к группе унтер-офицеров. Сам факт совместных учений разовьет в них чувство единения, в котором новые подразделения так нуждаются".

Это, конечно, был момент очень важный.

Тем не менее необходимость привлечения к предприятию как можно больше британских евреев постоянно была у него на уме. Легион становился реальностью, но он должен был стать демонстративно Еврейским легионом, связанным с Палестиной, а не просто частью "иностранцев". В своем "Слове о полку" он писал о классе инструкторов собственного взвода: "Дик Кармел (мы его уже застали в 20-м батальоне, и, услышав, что устраивается еврейская рота, он попросился к нам) был юноша совершенно английского воспитания, родом откуда-то из Уэльса, где совсем нет евреев: на идише он едва знал несколько слов и знал, хотя и в исковерканном виде, какие-то молитвы. Но в наших "boys" он сразу влюбился, а по немногу стал и сторонником нашего плана. Притом он был бесспорно одним из лучших и наиболее "хватких" ("smart") инструкторов, каких я вообще встречал за все время в армии.

Я очень люблю воспоминания того лета. По утрам мы со всей командой уходили в зеленые холмы Хэмпшира. Иностранцы наслышались о лондонских туманах и не знают, что Англия, пожалуй, самая очаровательная страна в Европе, изумительно богатая речками, рощами, маленькими мягкими холмами, селами, похожими на пейзаж с открытки, – и в особенности зеленая, такая изумрудно-зеленая, как никакой другой край на свете. Хэмпширские "Downs" вокруг Винчестера, где находился наш лагерь, – кусок тихого рая. Там мы проводили целые дни, и там завершалось унтер-офицерское обучение моих товарищей. Я правду сказал лорду Дерби – это были первоклассные солдаты, во всем батальоне говорили об их стрельбе и штыковой работе. Осталось только научить их искусству командования. Кармел заставлял их по одиночке вылезать на холм и оттуда подавать команду так, чтобы на соседнем холме было слышно. Мы им читали элементарные лекции по теории военного дела. Дали понятие о тактике, стратегии, фортификации. Они чертили топографические наброски, сами устраивали потешные маневры. Я думаю, что в общем они получили не только унтер-офицерскую подготовку, но отчасти и кадетскую. Маленькая "комиссия" из гебраистов тем временем выработала командную терминологию по-древнееврейски: впоследствии ею пользовались в нашем 3-м (палестинском) батальоне, а еще позже, в черные дни, – в иерусалимской самообороне. Это были милые, толковые, смелые юноши. Многие из них живут теперь в Палестине; для других благодарный еврейский народ не нашел места на исторической родине; двух из них я встретил в Нью-Йорке; а некоторые спят под знаком Щита Давидова на горе Елеонской"[367]367
  «Слово о полку», стр. 186–187.


[Закрыть].

Геддес и Жаботинский пришли к соглашению: полк будет Еврейским полком. На его нашивках, помимо бело-голубой полосы на воротнике, будут менора и ивритское слово "Кадима" (означающее и "вперед" и "на Восток"). Геддес поинтересовался, кто будет командиром. Есть ли у Жаботинского еврейский кандидат? Вопрос этот был трудным, но Жаботинский знал на него ответ.

"В кармане у меня лежало письмо Паттерсона из Дублина: По моему глубокому убеждению, вам нужен полковник-еврей. Я был бы счастлив опять вести в огонь еврейских солдат; но и справедливость, и интересы нашего дела требуют, чтобы честь эта досталась еврею.

Правильно – только где такого найти? В ассимиляторском окружении майора Лайонела Ротшильда можно было найти человека с подходящим чином – но уж очень я разборчив в применении титула "еврей". Изо всей этой компании один только офицер отнесся к нашему делу сразу "по-еврейски" – звали его майор Шенфильд, и он, насколько мог, был нам полезен в первое время моей работы. Джеймс Ротшильд тогда уже перешел из французской армии в канадскую, но он еще был поручик. Л. М. Марголин, тот австралийский поручик, о котором я упоминал в рассказе о Габбари, о котором часто с тех пор думал, был уже, правда, майором, но он стоял где-то во Фландрии со своими австралийцами и не согласился бы уйти с фронта. О полковнике Ф. Сэмюэле я тогда еще не слыхал. Но при всем уважении к упомянутым именам, я и теперь думаю, как думал тогда, что историческую честь эту честно заслужил другой: тот, кто не постыдился стать во главе еврейских "погонщиков" и сумел сделать из них боевую единицу, при упоминании которой военный министр наклоняет голову; тот, кто и в госпитале думал о нас и продолжал нам помогать, составляя книгу, которая потом много нашумела, – "С сионистами в Галлиполи"; тот, который поверил в нас с первого момента, когда еще все над нами смеялись.

Я сказал:

– Есть только один кандидат: хоть он не еврей, но полковником нашим должен быть он, и надеюсь, он и будет еще нашим генералом: Паттерсон"[368]368
  Новое имя Санкт-Петербурга, введенное Временным правительством.


[Закрыть].

Трумпельдора рядом уже не было. Трумпельдор надеялся присоединиться к еврейской бригаде вместе с Жаботинским и, таким образом, объединиться с солдатами, служившими под его командованием в Галлиполи. Но его прошение получило отказ. Он заявил о готовности занять позицию двумя рангами ниже; вместо капитана – 2-го лейтенанта. И в этом было отказано: устав запрещал присваивать офицерский чин иностранцу.

Что же касается приема как унтер-офицера, на что он был согласен, это было невозможно из-за его однорукости.

Узнав об отказе, он улыбнулся, сказал, как всегда, "эйн давар" и объявил о своем решении вернуться в Россию.

У него было два замысла. И оба имели историческое значение. Он был убежден, что правительство Керенского разрешит мобилизацию еврейской армии численностью в 100.000 душ, а то и больше. Она будет отправлена на Кавказский фронт и пробьется через Армению и Месопотамию в Палестину. Практичность этой задачи не подлежит сомнению даже задним числом. Человеческий потенциал там был предостаточный; еврейское самосознание и, к тому времени, сионистская мотивация охватили большую часть еврейской молодежи. Что касается русских властей, они должны были только приветствовать идею чрезвычайно мотивированных частей, поддерживающих или прибывающих на место уставших русских подразделений на фронте и состоящих из солдат, по большей части готовых остаться в Палестине – а не вернуться в Россию.

В этот самый период в еврейской общине резко возросла поддержка сионизма. Несомненно, это было связано с либерализацией Керенского, а также с осознанием, что идея еврейского возрождения в Палестине рассматривается как реалистическая политическая возможность, по крайней мере Великобританией.

Руководство движения, оставаясь бессменным, придерживалось принципа нейтралитета по вопросу о легионе.

На Всероссийской конференции в июне попытка группы делегатов помоложе под предводительством Гроссмана и Шехтмана поколебать позицию против Жаботинского была встречена резким отказом.

Сверяя свои воспоминания с газетным отчетом того времени, Шехтман пишет:

"Когда Гроссман (переехавший в Россию) атаковал запрет Сионистского исполнительного комитета на вступление сионистов в легион, делегаты закричали: "и правильно". Они громогласно возражали против отправки Жаботинскому приветствий. Президент, д-р Иехиель Членов, несомненно выразил мысль большинства, когда заявил, что только позиция "строгого нейтралитета" способна "обеспечить сохранность наших позиций в Палестине и важнейшую основу нашего движения – его единство".

Что касается Жаботинского, Членов не держал на него зла.

"Мы все его ценим, – заявил он, – и мы его не отторгали. Это он нас оставил, заявив: "есть моменты, когда следует действовать вразрез с Торой". Мы будем рады снова увидеть его среди нас, когда он станет готов следовать

решениям, принятым движением".

Эта конференция продемонстрировала значительный рост в силе движения, нанесла такой же горький удар Вейцману и его лондонским соратникам.

Ее позиция была столь доброжелательно нейтральна по отношению к Германии и Турции, что Вейцман направил Членову весьма критическое, даже предостерегающее письмо о вероятности серьезных последствий отсутствия поддержки дела Антанты русскими сионистами. Членов и его коллеги, среди которых были и откровенно прогермански настроенные, несомненно следили за разрастающимся кризисом на боевых позициях союзников; и они своих позиций не сдали.

Тем не менее растущую поддержку общей идеи легиона они игнорировать не могли.

Племянник Жаботинского Джонни (сын Тамар) писал ему из Одессы 11 апреля, что, когда поползли слухи о возможном визите Жаботинского в Россию, семью забросали вопросами. "На сегодняшний день, – писал Джонни, – очень многие симпатизируют твоей идее легиона. Все сожалеют, что ты не здесь".

Климат, особенно среди молодежи, действительно поменялся. На популярной Всероссийской конференции Ассоциации старшеклассников, состоявшейся ранним летом 1917 года в Одессе – бастионе Менахема Усышкина, политика Жаботинского горячо дебатировалась; голосование было в его пользу, что, несомненно, омрачило Усышкина, бывшего на конференции и следившего за голосованием "ястребиным оком".

"Откровенный конфликт с Усышкиным разразился", по воспоминаниям Баруха Вайнштейна, в связи с приближавшимися выборами во Всероссийскую еврейскую ассамблею. Молодежь, настроенная радикально, требовала включения Жаботинского в сионистский список в Одессе, но в этом им было отказано руководством[369]369
  «Слово о полку», стр. 189–190.


[Закрыть].

Это свежее поветрие и ощутимая популярность Трумпельдора среди молодежи обеспечили более терпимое отношение к нему сионистского руководства. Он писал Жаботинскому 25 июля, что к нему относятся почти доброжелательно-нейтрально. Трумпельдору удалось сформировать комитет по организации Еврейского легиона. Комитет представил в августе меморандум военному министру Борису Савинкову с просьбой о разрешении от Временного правительства начать вербовку в Еврейскую добровольческую бригаду. Он ссылался на успех сионистского Корпуса погонщиков мулов в Галлиполи и на еврейский батальон, формирующийся в Англии, и подчеркивал, что наиболее желательный фронт для них, естественно, в Палестине. Но это Трумпельдору советовали не ставить во главу угла. Меморандум добавлял, что ввиду общности интересов и единения фронтов часть будет в полном распоряжении Верховного командования. Меморандум был обнародован. "В целом получено согласие, – писал Шехтман, входивший в состав комитета, – но коллапс Временного правительства и всего Русского фронта привел весь план Еврейского легиона из России к краху"[370]370
  «Слово о полку», стр. 190.


[Закрыть].

Что же касается второго замысла Трумпельдора – Жаботинский описал его лирически; его элементы нашли отражение во вдохновенной программе самого Жаботинского по воспитанию молодежи спустя меньше чем десятилетие.

"Никогда не забуду его ответа, даже обстановки не забуду. Мне он дал свой ответ в скупо освещенной комнате, где-то на задворках Челси, но еврейский народ получил тот ответ на горах и в долинах Палестины, и народ его тоже никогда не забудет. Первому плану его помешал развал России; второй он осуществил. Слов его я не записал – незачем: я их и так запомнил. В той каморке летом 1916 года он развил передо мною простой и величественный замысел "халуцианства".

– Халуц – значит "авангард", – сказал я. – В каком смысле авангард? Рабочие?

– Нет, это гораздо шире. Конечно, нужны и рабочие, но это не то. Нам понадобятся люди, готовые служить "за все". Все, чего потребует Палестина. У рабочего есть свои рабочие интересы, у солдата свой esprit de corps; у доктора, инженера и всяких прочих – свои навыки, что ли. Но нам нужно создать поколение, у которого не было бы ни интересов, ни привычек. Просто кусок железа. Гибкого, но железа. Металл, из которого можно выковать все, что только понадобится для национальной машины. Не хватает колеса? Я колесо. Гвоздя, винта, блока? Берите меня. Надо рыть землю? Рою. Надо стрелять, идти в солдаты? Иду. Полиция? Врачи? Юристы? Учителя? Водоносы? Пожалуйста, я за все. У меня нет лица, нет психологии, нет чувств, даже нет имени: я – чистая идея служения, готов на все, ни с чем не связан; знаю только один императив: строить.

– Таких людей нет, – сказал я.

– Будут.

Опять я ошибся, а он был прав. Первый из таких людей сидел предо мною. Он сам был такой: юрист, солдат, батрак на ферме. Даже в Тель-Хай он забрел искать полевой работы, нашел смерть от ружейной пули, сказал "эйн давар" и умер бессмертным"[371]371
  Отдел парламентских архивов, военный отдел 20/4425 (АД2).


[Закрыть].

Некоторым утешением за потерю Трумпельдора Жаботинскому послужило ослабление ассимиляторского влияния.

Предупрежденные вездесущим Люсьеном Вульфом об очевидном проникновении сионистского влияния в недра британского правительства, ассимилянты в Объединенном иностранном комитете дали очередной залп. Не довольствуясь секретными попытками повлиять на политических деятелей в министерстве иностранных дел, они обратились в прессу. Сопредседатели Давид Александр и Клод Монтефиоре выступили со статьей в 'Таймс", атакуя идею о еврействе как нации и план создания особых условий для евреев в Палестине, что, по их представлению, поставит под удар евреев в других странах.

Разразился шквал протестов. В последующие несколько дней Вейцман, лорд Ротшильд, главный раввин Д. Г. Герц, раввин Гастер опубликовали ответные статьи в "Таймс"; и меньше чем через неделю сам 'Таймс" в редакционной статье уличил Объединенный комитет по иностранным делам в "воображаемых волнениях" и призвал их выступить в поддержку сионизма, который, по словам статьи, внушал евреям "гордость их происхождением".

Буря нарастала. Публиковались осуждающие резолюции от всевозможных сионистских и несионистских организаций, включая и ответственную за разжигание борьбы Англо-Еврейскую ассоциацию. Наконец совет депутатов, старший "партнер" в Объединенном комитете, представляющий все слои общины, принял резолюцию недоверия комитету и призвал его членов подать в отставку.

Неожиданно само представление о британской еврейской общине в министерстве иностранных дел стало меняться. Его чиновники перестали считать Люсьена Вульфа и его друзей истинным лицо еврейской общины. Объединенный комитет был распущен; но хоть клыки ассимиляторов и притупились, они по-прежнему представляли опасность. Сам расклад голосов при голосовании Совета депутатов – 56 к 61 – был знаменателен. И Жаботинский, и Вейцман познали его значение очень скоро.

Пока правительство находилось в ожидании новостей из Петрограда[372]372
  Керр – Жаботинскому, 12 июля 1917 года.


[Закрыть], которые дали бы возможность провести в парламенте билль о призыве иностранных подданных, русский министр иностранных дел Терещенко, по-прежнему сомневаясь, попросил посла Константина Набокова просветить его об общественном мнении Великобритании по этому вопросу. Набоков разыскал Жаботинского и отправил ему срочную телеграмму: «Возьмите отпуск и приезжайте».

Ответ Жаботинского Набокову был категорическим: "Англичане, и христиане, и евреи, разделяют единое мнение: призыв необходим. Среди евреев-иностранцев существует два мнения. В Уайтчепле считают, что нет. Я же и мои друзья – что необходимо.

У англичан, без различия вероисповедания, нет об этом двух мнений, есть одно: конскрипция. Среди эмигрантов-евреев два мнения. Одно – это мнение Ист-Энда: нет. Другое – мнение моих друзей и мое: да.

Почему?

Во-первых, я человек континентальный, считаю английскую систему добровольного набора вообще одной из величайших здешних нелепостей и сочувствую конскрипции вообще. Покуда есть на свете войны, до тех пор участие в войне есть обязанность, а не спорт для любителей. Во-вторых, на третий год такой страшной войны даже Гарибальди не удалось бы набрать много добровольцев. Энтузиазм потух. Сами коренные англичане теперь добровольно не идут, пришлось их брать принудительно. Смешно ожидать, чтобы Уайтчепл в 1916 году вдруг проявил боевое настроение, которое даже средний англичанин потерял уже в 1915 году; и глупо и несправедливо было бы ставить в минус Уайтчеплу то, что такого аппетита он теперь не испытывает и не проявляет.

Тем не менее Уайтчеплу поставят это в минус, и провал добровольного набора – теперь совершенно неизбежный – вызвал бы в английских массах беспримерный взрыв расовой ненависти. Этого допустить нельзя. Конскрипция!"[373]373
  «Слово о полку», стр. 191–192.


[Закрыть].

Спустя десяток лет Жаботинский добавил живой комментарий, явно окрашенный его собственным опытом:

"Я и по сей день держусь того же мнения. И война, и военная служба – болезнь; верю, что когда-нибудь человечество от них излечится. Но до тех пор нельзя мириться с системой, при которой все бремя падает как раз на лучших патриотов, а равнодушные сидят дома. И неправда, будто волонтерская армия более "героична". Французские солдаты при Вердене были не "волонтеры". Гарибальди когда-то сказал: "Со второго дня службы не остается никакой разницы между добровольцем и рекрутом по набору". Это верно.

В наших батальонах были и те и другие. Даже из "лондонского" состава можно было насчитать несколько сот, записавшихся до призыва. Палестинские волонтеры, аргентинцы, турецкие военнопленные – в общем, больше трети всего легиона, – тем даже пришлось долго воевать с начальством, особенно с Генеральным штабом Алленби, пока их приняли на службу. Но в самом процессе службы разницы никакой не было. Я уже писал об этом: "шнейдер", кличка уайтчеплских конскриптов, стала у нас в конце концов почетным званием, синонимом хорошего солдата; и уайтчеплская молодежь это честно заслужила"[374]374
  «Слово о полку», стр. 192–193.


[Закрыть].

Можно сказать, что учреждение Еврейского легиона стало фактом 10 июля 1917 года. В этот день Военное министерство разослало циркуляр всем частям британской армии, объявляя ожидаемое формирование "Еврейского пехотного полка". Командующим офицерам надлежало составить списки евреев – кадровых офицеров и унтер-офицеров, владеющих русским и идишем, для перевода в формирующуюся часть[375]375
  «Слово о полку», стр. 193.


[Закрыть].

Два дня спустя Филипп Керр писал Жаботинскому, что Военное министерство довело до его сведения: "Первые шаги для организации еврейской пехоты были предприняты"[376]376
  Д.Г. Паттерсон. С иудеями в Палестинской кампании, стр. 6.


[Закрыть].

Только теперь смог Жаботинский подбодрить друзей в Уайтчепле, которые, отчаявшись увидеть легион, всерьез подумывали о возвращении в Россию. Среди его писем есть одно, датированное 19 июля, представляющее собой стандартное письмо с призывом к получателю не возвращаться в Россию, поскольку правительство постановило сформировать легион. И лишь 27 июля Военное министерство заявило в прессе о проектируемом формировании полка. Было добавлено: "Внесено предложение, чтобы нашивки полка представляли щит царя Давида".

В то же день Паттерсон, командовавший батальоном дублинских королевских стрелков, был отозван из Ирландии на организацию Еврейского легиона.

Не дожидаясь его прибытия, генерал Геддес пригласил Жаботинского в свой отдел на заседание офицеров, посвященное методам вербовки.

Постановили, что в еврейской общине будет предпринята особая агитационная кампания.

Один из офицеров, однако, предостерег: "Нам следует ждать интенсивную кампанию в противовес нашей. Я имею в виду ту же группу, которая вмешалась в ваше предприятие в прошлом году, сержант

Жаботинский. Мной получены подробные сообщения: они уже распространяют самые разные слухи".

До Жаботинского тоже доходили сообщения о развязавшейся враждебной агитации.

"Те же типы, что и год назад, может быть еще и в усиленном составе, снова ходят по кофейням и уговаривают еврейскую молодежь "начихать на конскрипцию". Им, мол, известно, что правительство Керенского уже раскаивается в своем согласии, а Совет рабочих депутатов скоро заставит его и совсем отказаться от договора. И лучшее средство ускорить этот поворот назад – скандалы и повальный отказ от явки на службу. Но уж если кто согласен идти в солдаты, то куда угодно, лишь бы не в еврейский полк. Еврейский полк – ловушка; его пошлют не в Палестину, а в худшее пекло всего союзного фронта – Фландрию – и там бросят на убой. Сам Ллойд Джордж будто бы сказал: "Евреями мы заткнем все газовые щели"; и лорд Дерби сказал то-то; другой то-то, третий еще что-то, и так без конца.

Но у того офицера оказались еще более подробные сведения:

– Слыхали ли вы, сержант, о некоем мистере Чичерине? Он не еврей, но, как мне доносят, он и есть главный, хотя закулисный, коновод всей этой контрагитации.

Роль мистера Чичерина была мне, как сказано, уже давно знакома. Главным коноводом я бы его не назвал: он тогда уже больше интересовался чисто российскими делами. Но в свободные часы, в те минуты досуга, когда можно уделить мимоходом каплю рассеянного внимания вещам побочным и несущественным, он действительно развлекался подливанием керосина в еврейский огонь. В частности, от него шли все заверения в том, что "Совет рабочих депутатов не допустит". И почему бы нет? Чем он рисковал? Ни ему, ни его племени за нашу разбитую посуду платить не придется. Сион или голус, дружба наша с Англией или вражда с каждым англичанином – он тут ничего не выиграет и не проиграет. Отчего не позабавиться?"[377]377
  Д.Г. Паттерсон, там же, стр. 7.


[Закрыть].

Жаботинский поставил себя в положение, позволяющее ему утверждать, что принял меры предосторожности.

"Теперь наши митинги шли в полном порядке. Сержант Эфраим Блитштейн, старый мой знакомый (в Александрии зимой 1914 г. он заведовал порядком в бараках палестинских беженцев), приводил на каждое собрание по десятку наших галлиполийцев. Тут были и грузинские евреи с именами, кончающимися на "швили", и плотные хлопцы с Молдаванки и Подола, и футболисты из яффской гимназии, и приволжские геры. Они сидели в углу и не вмешивались – но все их видели, и порядок соблюдался благоговейно"[378]378
  Нехемия, гл. 2 и 4.


[Закрыть] Оппозиция присутствовала на собраниях, не довольствовалась словесными атаками. «Да – свободе слова, нет – свободе гама».

Чичерин был вскоре задержан за антибританскую деятельность и помещен в лагерь для интернированных, где, по ироничному замечанию Жаботинского, "ему жилось лучше, чем живется теперь его подданным на Соловках"[379]379
  Отдел парламентских архивов /Военное министерство /952/32-1539, 14.8.1917, Паттерсон лорду Чичестеру.


[Закрыть].

Паттерсон, не теряя времени, начал организовывать агитационную бригаду.

Директор по организации генерал-майор Р. Хатчинсон проинформировал его: "…некий сержант Жаботинский будет, вероятно, вам очень полезен. Я сообщил ему, что уже знаком с Жаботинским, и просил, чтобы его выдали в мое распоряжение немедленно"[380]380
  См. пред. Жаботинский к лорду Дерби, 18 августа 1917 года.


[Закрыть].

Таким образом закончилась первая страница в карьере Жаботинского как солдата Его Величества. Он дружески расстался с полковником Паунолом и отправился в Лондон в сопровождении трех солдат из его взвода в качестве ассистентов. Там он был размещен в секции, отведенной Паттерсону в отсеке Военного министерства, откуда ему предстояло вести от имени британского правительства кампанию по вербовке в Еврейский легион.

В своем рвении Паттерсон же предпринял шаг, имевший незамедлительные отрицательные последствия. Он быстро, как он пишет, понял, что "в некоторых рядах влиятельного английского еврейства существовала жестокая враждебность к сионистским чаяниям, а также к самой идее Еврейского легиона".

Его это поразило; убежденный, что теперь, после правительственного постановления сформировать Еврейский легион, на них можно будет воздействовать логикой, он решил постараться убедить их прекратить препятствовать политике правительства и посодействовать претворению идеи в жизнь.

И потому он пригласил 8 августа на заседание в Военное министерство около 20 человек.

Сторонники легиона встречались там лицом к лицу со многими из числа самых яростных врагов. Среди сторонников, помимо Жаботинского и Вейцмана, были Джозеф Кауэн, Эдер, а также Эмери, Ормсби Гор и Марк Сайкс. Их противников возглавляли Лайонел де Ротшильд и Себаг Монтефиоре. Сионист лорд Ротшильд, вначале колебавшийся, также присутствовал[381]381
  Там же. Керр к лорду Дерби, 22 августа 1917 года.


[Закрыть].

Возможно, Паттерсон и не приглашал бы обоих аристократов-ассимиляторов, если бы был осведомлен, что, отнюдь не смягченные заявлением от 27 июня, они немедленно ринулись его подорвать.

Воспользовавшись отсутствием в заявлении упоминаний о Палестине, они нанесли визит командующему отечественными силами генерал-майору Г. А. Тегарту.

Как Тегарт доложил директору по организационным вопросам в Военном министерстве, они заявили, что выступают "от лица еврейской общины". Они сообщили, что "евреи Ист-Энда полностью нейтрализованы и готовы на любые условия" и что "превалирует мнение, что Военное министерство собирается сформировать этот батальон, отправить его как можно быстрее во Францию, расквартировать в самую опасную зону и обеспечить его истребление".

Тегарт заверил их, что подобных планов не существовало и что батальон должен был использоваться как тренировочная группа, а затем группы евреев будут разосланы по мере необходимости. Враги легиона в Военном министерстве все еще надеялись задушить его в колыбели.

Визитеры приветствовали эти заверения. Ротшильд тотчас предложил поместить постановление об этом во все идишские газеты, если Военное министерство это разрешит. "Он сказал, – добавил Тегарт, – что это внесет спокойствие и поможет вербовке". В своем стремлении протолкнуть подобное привлекательное решение вопроса Тегарт упоминает, что Ротшильд в прошлом "отлично потрудился для армии и его мнение по этим делам всегда продумано. Я с удовольствием передам майору Ротшильду наши заверения от имени министерства, если вы дадите на то согласие".

После успешного приема у Тегарта 3 августа приглашение Паттерсона, несомненно было загадкой для Ротшильда и Монтефиоре, как и его уверенность в себе. Но своих позиций они не скрыли, к великому удивлению Паттерсона.

Это для него было шоком. "Они активно обрушились на формирование легиона, – писал он, – и так же активно приговорили чаяния сионистов!.. Продемонстрированная горькая враждебность была для меня совершенным откровением. Я был не в состоянии понять, как мог еврей не ухватиться за этот Богом посланный случай и не сделать все от него зависящее, чтобы посодействовать усилиям правительства Британии в интересах еврейского народа". Эти евреи казались Паттерсону воплощением Библии: он назвал их Janballabs[382]382
  См. выше. Дерби к Керру. 22 августа 1917 года.


[Закрыть].

Д-р Вейцман, вспоминает Паттерсон, "дал им ответ, выбивший у них почву из-под ног", и Жаботинский "вывел спор на уровень, несравненно более высокий", чем их позиция.

Сам он еще раз выступил с призывом, но, убедившись в своей ошибке, попросил всех, кто не желал сотрудничать в продвижении правительственного плана, покинуть собрание. Никто не двинулся с места; его призыв в общем увенчался некоторым успехом.

Сам лорд Ротшильд перешел на сторону легиона.

Другой из присутствовавших, майор Радклиф де Салеман, член одной из старейших англо-еврейских семей, который позднее вступил в легион, так объяснил перемену в своей позиции: "Сионисты сыграли с нами фокус колумбова яйца. Они поставили нас перед свершившимся фактом и таким образом свели на нет все дискуссии. Нам остается только одно – превратить легион в успех и почет для еврейского народа".

Тогда, сразу по завершении собрания, Лайонел де Ротшильд и Себаг Монтефиоре разыскали мэра Арчибальда Геддеса, были им тут же приняты и резко атаковали Паттерсона за "организацию сионистского ситинга в стенах Военного министерства". В течение получаса Паттерсона вызвали на разборку к Геддесу, который показался Паттерсону чрезвычайно встревоженным и раздраженным.

Всего в нескольких шагах от департамента Геддеса, на улице Даунинг-стрит, 10, сам премьер готовил почву для Декларации Бальфура в Военном кабинете; "тот же генерал Геддес оказывал мне содействие в заказе "маген-давидов", менорот, "кадимы" и бело-голубых нашивок. Но отсутствие системы представляет собой сильную британскую традицию – и Геддес испугался", – писал Жаботинский.

Жаботинский несомненно прав в суждении об "отсутствии системы", но каким-то образом он недооценил – даже и в последующие годы, когда писал об этом воспоминания, – способность еврейских заправил представлять себя голосом еврейской общины запутавшимся в этих сложностях членам британского руководства.

Ассимиляторы подряжались на битву. На следующий же день лорд Суэйтлинг, брат кабинет-министра Эдвина Монтегю, отправил письмо лорду Дерби.

Его задача, писал он, – "призвать вас не допустить в армию религиозной пробы. Не существует протестантских, католических или нонконформистких полков, а существует Индийский, Канадский, Австралийский и т. д., и поскольку этот полк будет состоять преимущественно из русских, ему следует называться Русским полком".

Он выдвигал и более убедительный довод – что несправедливо прибегать к термину "еврейский", "особенно по отношению к тем англичанам этого вероисповедания, которые стали добровольцами в самом начале, к тем, кто был ранен или погиб за дело своей страны".

Но и Паттерсон не стал бездействовать; теперь вокруг легиона разрасталась организованная поддержка. Через 5 дней после первого собрания состоялось второе, в Еврейском колледже, – председательствовал лорд Ротшильд. Паттерсон доложил о нем в Военном министерстве лорду Чичестеру: