Текст книги "Конгрегация. Гексалогия (СИ)"

Автор книги: Надежда Попова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 97 (всего у книги 196 страниц)

Луна, зацепившись за конек крыши дома через улицу, озаряла каменные переходы неправдоподобно насыщенно, ярко, явственно рисуя очертания темных окон, кое‑где – с полосами света, пробивающимися сквозь плотные ставни, дверей, запертых и недвижных, обломков камня под ногами, блестящих темной жижей луж, отражающих в себе подобие небесного светила. Любая тень казалась непроницаемо‑черной, словно вход в горную каверну, в пещеру, ведущую в подземелье, преисполненное Неизвестным…

С другой стороны, увидев стрига перед собою, не предпринять попытки к задержанию (что должно быть, по иронии судьбы, много проще, нежели убить его), рискнуть, позволив ему уйти… Для себя Курт еще не решил, что в его ситуации будет глупее. Вычислить расположение местного гнезда, не имея четкой статистики перемещений хотя бы одного его члена по городу, фактически невозможно; захватив же одного из них, это можно будет узнать уже через пару недель, когда голод даст в руки допросчиков неоспоримое и явное преимущество.

Если верить выкладкам фон Вегерхофа, то с молодой особью проблем будет еще меньше – тот не протянет и недели. Главное – найти подвал поглуше с дверью, желательно решетчатой, покрепче. Вполне возможно ожидать, что ради такого дела местные власти с радостью одолжат один из тюремных…

Холодный дух еще не воскреснувшей весны убивал запахи уличной грязи, придавая жизни слабо пробивающимся ароматам вспухших почек и ранних цветов, облепивших чуть выступающие кое‑где под окнами балкончики и карнизы; звуки ночного города ощущались чеканно и внятно, словно не слухом, а всей кожей, словно даже являлись зримо в звенящем от лунного света воздухе. Собственная поступь, сколь ни неспешная, ударяла в тишину, разбивая и остро шурша ее осколками под подошвой. Шаги того, кто сейчас же, в эту же минуту, обходит этот же город в других его улицах – они не слышны; его шаги не услышатся даже за самой спиной, даже у самой спины. Рядом – они не слышны. Так же, как не слышно касания земли тем, другим, пусть и столь пока неопытным, пусть и не искушенным еще в искусстве смерти; даже он, еще не постигший всех тайн собственной жизни – самое опасное из всего, с чем можно столкнуться здесь.

Самое опасное – если только неверны догадки о том, что подле него мастер. Тот, кто старше, опытнее, сильнее. Опаснее…

Песий лай неподалеку сквозь чей‑то громкий голос… Что означает он? Что мимо дверей, за которыми четверолапый страж жилища еще минуту назад мирно спал, сейчас промчалась быстрая тень, которой тот не увидел, но запах которой ощутил? Или попросту нетрезвый ночной кутила прошел слишком близко от чужого дома, быть может, даже задев дверь и тем побеспокоив пса? Или не означает ничего.

И откуда знать, быть может, и впрямь почуяв ночную бестию, охранитель человеческого обиталища, напротив, замолчит и присмиреет, позабыв даже и дышать…

А возможно, сегодня на этих улицах и вовсе лишь один стриг – живущий днем в доме за тяжелой дверью с голубями на верхнем этаже под крышей.

И сколько их будет теперь – таких ночей, когда от всякого шороха вздрагиваешь, любое движение или хоть призрак его вызывает холодную дрожь во всем теле, а утром – возвращение в освещенную солнцем комнату, где все опасения будут казаться глупыми, за собственный страх будет невыносимо перед собою совестно, а за бесплодные блуждания по городу – на себя же будет подыматься бессильная злость…

Тень…

Снова тень. Быстрая, тонкая, едва видимая глазу – тень, соскользнувшая с крыши почти уже за пределами видимости, в темноте, в сгущенном луною мраке, где смыкаются две стены соседних домов. Тень, мелькнувшая и – исчезнувшая…

То, как ноги понесли следом за нею, не замечается – словно тело стало двигаться само по себе, словно без участия воли и разума, ибо, если дать волю разуму – он не позволит телу двигаться. Разум скажет, что это не имеет смысла, разум придумает что угодно для того, чтобы не пустить тело навстречу возможной смерти. Но разум молчит – и тело движется.

Ноги стараются ступать тихо, но собственный слух, словно гвоздями, пробивается шорохом песчинок и хрястом уличного мусора под тяжелой толстой подошвой сапог. Руки пытаются взвести арбалет неслышно, но тишину режет, как нож, скрип струны и лязг цельностальной стрелки в ложе. Легкие пытаются впускать воздух, не дыша, но самого себя оглушает шум и стук крови в собственных висках. Чуть отпущенный с привязи разум говорит, что так лишь кажется, хотя тут же и спорит сам с собою, замечая, что – так кажетсяему, а тому, другому, слышится…

Теней две.

Бесформенное скопище темноты в темноте покоится на земле, а другое, склонившись, медленно, словно бы опасаясь чего‑то, опускается рядом на корточки, протягивая руку…

Подойти ближе неслышно уже нельзя, уже услышит кто угодно, даже и человек; слишком близко…

– А ну, встать, тварь, и шаг назад – живо!

На стиснутый шепот тень обернулась рывком, оставшись, как была – на корточках перед неподвижным человеком, лежащим неподалеку от стены, и Курт повторил, осторожно приблизясь еще на два шага:

– Я сказал – встать и отойти от него назад!

Тень все же поднялась – неспешно и напряженно, отступив чуть в сторону, шагая неслышно и мягко, и Курт так же медленно и настороженно сделал еще три шага к неподвижному телу, пытаясь не отвести прицела и взгляда от молчаливой тени и в то же время увидеть, что с тем, на земле…

– Мертв, – безмятежно сообщил тихий голос, и направленный на тень арбалет чуть дрогнул в руках от неожиданности. – Только это не ваш случай, майстер Гессе: зарезан. Ограбление, судя по состоянию одежды.

Еще мгновение он колебался, все так же стоя чуть в стороне от неподвижной тени, и, наконец, чуть шевельнул рукой с арбалетом, указуя направление:

– В сторону. К свету. Медленно и без выкрутасов.

Незнакомец подчинился тут же, послушно отойдя от стены дома на середину узкой улицы, под свет наполняющегося диска луны, и Курт приблизился, уже начиная осознавать разумом то, что видело око – пусть и были движения этой тени плывущими и невесомыми, пусть и ступала она беззвучно, как кот, и все же чего‑то в них не хватало для того, чтобы хотя бы сравнить со словно ускользающими от взгляда движениями фон Вегерхофа. Перед ним был человек – поднаторевший в своем деле куда лучше него, но – человек…

– Оружие? – уточнил он коротко, и незнакомец кивнул:

– Разумеется. Но против вас я его применять не намереваюсь, майстер Гессе. Можете подойти и рассмотреть меня, если желаете; я вас вижу, а вы меня – нет. Довольно нечестно.

– Нечестно, – согласился Курт, приближаясь. – Как и то, что ты меня знаешь, а я не знаю тебя.

– Познакомимся, – пообещал тот, чуть отведя руки в стороны, демонстрируя всем своим видом полнейшее дружелюбие, и он опустил арбалет, готовясь, однако, вскинуть оружие в любой миг.

Ночной незнакомец оказался невысоким парнем чуть младше него – это легко виделось даже в призрачном лунном свете. Выходя на улицы Ульма, тот готовился явно не к посещениям трактиров и кабаков; одежда сидела плотно – короткая куртка и штаны из хорошей крепкой ткани, подошвы плотно охватывающих голень сапог была тонкой и беззвучной, пальцы облегали высокие замшевые перчатки, а голову обтягивала низко сидящая на лбу шерстяная шапка.

– Ну, что ж, познакомимся, – согласился Курт, подойдя на расстояние вытянутой руки, и, на миг приумолкнув, чуть повысил голос: – А теперь брось свои игры, подруга, и давай в открытую. Что тут происходит?

Несколько секунд тишины были ответом и, наконец, прозвучала чуть растерянная усмешка:

– Надо же… На чем я прокололась?

– Сначала ответы на мои вопросы, – хмуро отозвался он. – Что тут происходит? Кто ты и откуда меня знаешь? Что делаешь на улицах? Что делаешь у трупа?

– Я с вами на «вы», – заметила незнакомка укоризненно, но по‑прежнему без враждебности; Курт молча приподнял руку с арбалетом, и та улыбнулась: – Бросьте, майстер Гессе. Не в ваших это правилах – убивать, не разобравшись… Итак; пройдемся по списку ваших вопросов. Что происходит. Происходят убийства, как вам известно – некто мнит Ульм своим охотничьим уделом. На улицах я делаю то же, полагаю, что и вы – я пытаюсь выследить его. Труп? обнаружила случайно.

– Один вопрос оставлен, – напомнил Курт; незнакомка кивнула:

– Верно. Мое упущение. Адельхайда фон Рихтхофен, имперская разведка… Судя по вашему растерянному виду, майстер Гессе, Александер обо мне не упомянул. Что ж, узнаю паршивца. Вечная жизнь – вещь временами скучная, посему он развлекается за счет окружающих. Он уже устраивал вам эффектное явление ясным днем в солнечных лучах? Александер проделывает это со всеми, кому доводится с ним работать; он полагает это забавным.

– Я уже начинаю свыкаться со всем, – не сразу выговорил Курт, – однако…

– Понимаю, – улыбнулась она. – О вашей подозрительности наслышана, майстер Гессе, посему к скепсису готова. Тем не менее, к своему великому сожалению, доказать свои слова наглядно не имею возможности; пароли и ключевые фразы нашего ведомства вам ничего не скажут и будут лишь пустым звуком, и в отличие от Александера, я не могу показать вам Знака или предъявить шифровку с личным благословением отца Бенедикта. Вам остается поверить мне на слово. Ну, или довериться логике: никто из ваших врагов всего мною сказанного знать не может. Допускаю, что им может быть известно о многом, но не о колкостях, каковые вы отпускали вчерашним днем в доме Александера в адрес его несчастной возлюбленной. Произошло это, если я верно помню его рассказ, сразу после прочтения вышеупомянутой шифровки… Напрасно вы так с ним. Он пережил многое и заслужил лучшего.

– Взаимодействие имперских и конгрегатских служб предполагает это – сплетни напарников за спиной друг друга?

– Я не сплетничаю, – серьезно возразила Адельхайда. – Лишь призываю вас несколько сбавить обороты и не обобщать данных, о которых не осведомлены в полной мере. Что же до вас – мы обсуждали не ваши достоинства и недостатки, а лишь пытались решить, следует ли посвятить вас во все детали. Было решено, что следует. Александер по сию пору этого не сделал… быть может, выдумывая очередную остроумную, с его точки зрения, выходку с моим явлением. А возможно, надеялся именно на такую нашу встречу. Не удивлюсь, узнав, что в данный момент он наблюдает за нами и от души веселится, хотя, согласно нашей договоренности, его сектор обследования – восточнее.

– Что вы делали на крыше? – на ее слова никак не ответив, по‑прежнему неприветливо осведомился Курт; Адельхайда передернула плечами:

– Наблюдала за улицами, разумеется. А теперь ответьте и на мой вопрос: на чем вы меня поймали? До сих пор все проходило гладко.

– Запах, – пояснил Курт; она с затаенной оскорбленностью изогнула бровь:

– Простите, не поняла?..

– Мыло. Пахнет дорогим мылом. Даже Александер при всех его заскоках не станет пользоваться таким, а уж тем паче – какой‑то мальчишка, любящий бегать ночами по крышам. Кроме того, этот сорт мне хорошо известен. Довольно популярен у дам высокого сословия.

– Возьму на заметку, – кивнула Адельхайда. – И, раз уж у нас сложился столь непринужденный светский разговор, майстер Гессе, позволю себе также добрый совет: если намерены и впредь разгуливать по ночному Ульму, купите себе охотничьи сапоги. Ваши колодки, конечно, удобны для боя и путешествий, но это лишь ко мневы сумели подкрасться (примите искреннюю похвалу от профессионала – немногим это удается), однако же, будь на моем месте тот, кого вы разыскивали, ваш топот он услышал бы еще по ту сторону улицы. Кроме того, выслеживать его на земле – плохая идея. Так и вы в большей опасности, и упустить его из виду проще. Крыши – вот что нужно. Для чего, опять же, требуется совсем иная обувь.

– Учту, – отозвался он коротко, разряжая арбалет и злясь на себя за то, что упомянутого этой дамочкой оружия никак не может разглядеть в ее экипировке. – Как я уже сказал, я начинаю свыкаться со всем в этом деле, верить начинаю почти всему и почти всем, даже странным женщинам в одежде ночного вора, однако – не будете ли вы столь любезны сообщить мне, где и когда я сумею увидеть вас днем? Дабы убедиться в подлинности хотя бы вашего положения «по легенде».

– Мое положение официально не только согласно легенде, майстер Гессе, – улыбнулась Адельхайда. – Имя, названное мною – подлинное, и de jure, и de facto. Графиня фон Рихтхофен, в Ульме уже более месяца. Увидеть меня днем вы сможете, если посетите «Моргенрот»; название, на мой взгляд, несколько неподходяще для гостиницы, предназначенной родовитым постояльцам, каковые не просыпаются раньше полудня[546], однако – не мне давать советы дельцам. Мною снят весь второй этаж, посему, если у вас возникнет желание обсудить что‑либо, касающееся текущего расследования, лишних ушей и глаз не будет. Ну, или – если вам придет в голову арестовать меня за самозванство, на каковую глупость, надеюсь, вы не отважитесь прежде, нежели переговорите с Александером, который подтвердит мои полномочия; ведь в его‑то полномочиях вы уверены?

– «Александер»… – повторил Курт медленно. – Давно работаете вместе или попросту плотно сотрудничаете?

– Вы бестактны, майстер Гессе. Но я не в обиде.

– Ergo?

– В первом случае – это не ваш уровень доступа, во втором – не ваше дело, – пояснила она с подчеркнутым благодушием. – Ведь я не спрашиваю, откуда человеку вашего положения известно, что за сорта мыла предпочитают высокородные дамы.

– Наверняка не спрашиваете потому, что это – известно вам.

– А знаете, майстер Гессе, по тому, что я слышала, я вас представляла себе иначе – таким, знаете ли, брутальным красавцем с огнем в глазах.

– Рад разочаровать.

– Любите разочаровывать женщин, майстер Гессе?

– Смотря по тому, какой смысл вы вкладываете в это понятие.

– «Разочарование»?

– «Женщина», – пояснил Курт предельно любезно. – Всякое понятие в нашем несовершенном мире весьма зыбко и туманно, а это – уж тем паче.

– Вы женоненавистник?

– Не обобщайте данных, госпожа фон Рихтхофен, о которых не осведомлены в полной мере.

– Не недооценивайте тех, о ком не осведомлены хоть в какой‑либо мере вы сами, майстер Гессе.

–  Переоценить порой опаснее, особенно данные о понятиях зыбких. Предпочитаю взвешивать.

– Ваши весы столь надежны?

– Последняя корректировка выправила все недочеты.

– Самонадеянность – скверный советчик, майстер Гессе.

– Убежден, вы превосходно знаете, о чем говорите, госпожа фон Рихтхофен, – кивнул Курт с холодно‑учтивой улыбкой. – Приятно принимать советы от человека, близко знакомого с предметом. Наверняка будет весьма самонадеянным продолжать наш столь познавательный разговор и далее, стоя здесь, среди этой живописной улицы, и надеясь, что искомое явится само с поднятыми руками. Опасаясь вновь показаться женоненавистником, госпожа фон Рихтхофен, вынужден, тем не менее, проявить бестактность и прервать беседу, каковую мы продолжим завтра, если, разумеется, завтра я все еще застану вас в гостинице или хотя бы в Ульме вообще.

– Я повременю с побегом, – пообещала Адельхайда фон Рихтхофен с раздражающе незлобивой улыбкой. – Раз уж вам столь полезны мои советы.

– «Приятны», – возразил Курт. – Увы, не всегда то, что приятно, так уж полезно, чаще наоборот.

– А вы не привыкли уступать, верно, майстер Гессе?

– У меня еще много полезных для здоровья привычек, – отозвался Курт, совершенно неучтиво развернувшись к ней спиной и двинувшись прочь. – К примеру, вечерние прогулки перед сном. До завтра, госпожа фон Рихтхофен.

Позади осталось молчание, однако он сильно сомневался в том, что у этой дамочки попросту подошел к концу запас колкостей. Это добро она производила на месте в неограниченных количествах, как войсковой обоз – камни для орудий. Сегодня на нем явно испытали мелкий калибр, лишь прощупывая броню, каковая начала давать трещины, ибо в одном из утверждений этой особы была немалая правда. Женоненавистником он, разумеется, не стал, однако вполне определенные представительницы дщерей Евиных вызывали в нем теперь раздражение и неосознанное, противное логике неприятие.

Глава 10

В свою гостиницу Курт явился задолго до наступления утра, поняв всю тщетность своих блужданий. В одном графиня Адельхайда фон Рихтхофен (имперская разведка, надо же…) была права: увидеть хоть что‑то в переплетении углов и улиц было попросту невозможно; повторить же ее подвиги и взобраться на крыши он действительно не мог – уже через четверть часа проснулась бы половина города, разбуженная топотом тяжелых сапог по крышам над головою. Уснул Курт, как ни удивительно, почти сразу, проспав оставшееся до рассвета время опять без снов и раздумий. Порыв наведаться в «Моргенрот» немедленно Курт преодолел, отметив с очередной порцией недовольства, что и здесь замечание Адельхайды вполне справедливо: говорить о чем бы то ни было с нею не имеет смысла до тех пор, пока не получены разъяснения от фон Вегерхофа, чья лояльность удостоверена несомненно.

Однако любопытство требовало удовлетворения, и за завтраком, подозвав к себе владельца гостиницы, Курт непререкаемым тоном велел присесть напротив и ответить на несколько вопросов. Хозяин уже не перечил, послушно исполнив указание, и в его «майстер инквизитор» теперь проскальзывали не пренебрежение и равнодушие, а обходительность и существенная доля опаски.

Для разогрева Курт задал вопрос о примерном количестве постоялых дворов в Ульме, об уровне обслуживания в каждом из них, о расслоении оных на сословные особенности, после чего невзначай поинтересовался личностью графини Адельхайды фон Рихтхофен. Существенного владелец не сумел сказать ничего; «Моргенрот» сдавал комнаты исключительно особам родовитым и имущим, бывало – одну‑две на пару ночей тем, кто бывал проездом, чаще – пол‑этажа или весь этаж тем, кто являлся в Ульм проведать друзей, не желая при том селиться в их замках, как то было и с графиней фон Рихтхофен. Судя по тому, что слышал владелец, она прибыла навестить родственницу покойного мужа – ту самую вдовствующую баронессу, о коей упомянул фон Вегерхоф. Старуха была одинока уж немалое время, отчего неудивительным являлся тот факт, что молодая графиня пожелала поселиться в отдельности от повествований о былом, ушедшей молодости, нынешней молодежи и подвигах покойного барона. Оставалось надеяться на то, что ночная незнакомка не воспользовалась попросту этой информацией, дабы отвязаться от легковерного следователя…

Либо фон Вегерхоф отдал нарочитое указание впускать майстера инквизитора без прекословий, либо же его челядь испытывала безоговорочное почтение к Конгрегации – отперший ему дверь слуга на требование впустить лишь послушно кивнул и отступил в сторону, давая гостю войти. К комнате хозяина дома он направился один, велев слуге убираться по своим делам, каковой приказ тот, поколебавшись, исполнил.

Стриг сидел у стола спиною к двери и на вошедшего не обернулся, лишь махнув рукой в сторону стоящего перед собою стула:

– Присядь. Судя по тому, что ты явился с утра, у тебя ко мне наверняка есть важный разговор.

Курт не ответил, прошагав к столу, и, рывком придвинув стул, уселся. Фон Вегерхоф изобразил приветственную улыбку, на миг оторвав взгляд от шахматной доски перед собою, и вновь обратил взор на фигуры, продолжив расставлять их в нужном порядке.

– Партию? – предложил стриг радушно.

– Знаешь, – отозвался Курт не сразу, – будь ты кем другим, этот разговор я начал бы с хорошего удара в челюсть. Но ведь ты же, гад, увернешься, и я буду выглядеть глупо – еще глупее, нежели минувшей ночью.

– О, не следует принимать все так близко к сердцу. Со всяким может случиться. Наверняка ты просто‑напросто перебрал со спиртным. Или недобрал.

– Прекрати, – потребовал Курт, понимая, насколько беспомощно звучит невольная угроза в его голосе. – Я говорю серьезно.

– Пока ты не говоришь, – возразил фон Вегерхоф, по‑прежнему глядя лишь на доску. – Ты жалуешься. Не пояснишь, на что именно?

– Графиня Адельхайда фон Рихтхофен. Что‑нибудь говорит?

Стриг аккуратно установил башню на ее место, подправив, дабы фигура занимала клетку ровно по центру, и неспешно поднял взгляд к собеседнику.

– Вот оно что, – протянул он с усмешкой. – Ну, и как она тебе?

– «Как она мне»?!. Я полноправный участник расследования, если мне не изменяет память! Почему я не знал о какой‑то девчонке, которая…

– Эта «девчонка» старше тебя пятью годами, да и допуском, чтоб ты знал.

– В этом городе есть хоть кто‑то, кто не выше меня допуском и не знает больше меня?

– М‑м… – задумчиво протянул стриг, вертя в руках крестьянина и, поставив его на доску, предположил: – Стражи на воротах?

– Смешно, – согласился Курт мрачно. – Тебя это веселит – вредить делу сокрытием важной информации?

– Да, несколько не в настроении я был вчерашним вечером бежать к тебе в гостиницу с рассказом о третьем в нашей группе. Это вполне могло повременить до сегодняшнего дня, ибо вчерашний вечер у меня был занят другим.

– Ужином, – уточнил он; фон Вегерхоф кивнул:

– Ужином. Содержание моей казны в должном объеме требует немалых усилий, а также больших затрат времени, проводимого вне дома либо же в оном, но с посторонними, хотя и крайне полезными людьми. При этом, Гессе, в моем доме есть один непосторонний и также крайне нужный человек, которому тоже надо хотя бы время от времени уделять внимание. Не явиться к обеду или ужину раз или три – еще в некотором роде допустимо, но сделать это в шестой раз – попросту непристойно. Итак, все разрешилось само собою, и мне не придется шагать через половину Ульма, дабы навестить тебя. И где же вам случилось свести знакомство?

– На улицах, когда этой ночью я вышел обследовать город.

Черный скороход замер в пальцах, оставшись висеть в воздухе над своим полем, и мгновение стриг сидел неподвижно, глядя перед собою; пальцы стиснулись, зажав фигурку в кулак, фон Вегерхоф медленно поднял глаза и тихо, четко выговаривая слова, переспросил:

– «Этой ночью ты» – что?..

– Вышел на улицы, – повторил Курт, и тот повысил голос:

– Вопрос был риторическим, Гессе. Я не глухой. Мой слух, позволь заметить, куда как лучше твоего, равно как и зрение, и реакция, и тупая физическая сила! И так – с любым из мне подобных! – почти рявкнул стриг, и Курт вздрогнул от неожиданно резкого голоса. – А если бы ты впрямь нашел его – что тогда?!

– Не знаю… – проронил он, внезапно опешив. – На месте придумал бы…

– Сосунок! – прошипел фон Вегерхоф, сдерживая крик, и в обыкновенно безмятежных насмешливых глазах цвета родника сейчас была настоящая, непритворная злость. – Сопляк, мальчишка, щенок беззубый, где были твои мозги, когда ты это делал?! Ты рехнулся, или попросту надоело жить?! Ты… ты даже не котенок перед ними, ты – никто! Любой, пусть и лишь месяц назад восставший от обращения – даже такой тебя порвет, вякнуть не успеешь!

– Не ори на меня, – пытаясь соблюдать спокойствие, начал Курт, и тот пристукнул кулаком по столу:

– Молчать! И слушать, когда я говорю! Ни шагу на улицы ночью! Даже мысленно! Окна – закрыть, двери – запереть, оружие – под подушку! И ни шагу в ночь! Ей – можно, ты ей в подметки не годишься, она хоть удрать сумеет, а ты…

– Я не Эрнст, – тихо довершил он. – Знаю.

Фон Вегерхоф осекся, еще миг глядя на него ожесточенно и зло, и прикрыл глаза, отвернувшись и медленно переводя дыхание. Кулак разжался, и на стол высыпались мелкие каменные крошки, некогда бывшие черным скороходом.

– Сурово, – заметил Курт все так же негромко. – Наглядная demonstratio? Мороз по коже, честно… А кельнский обер‑инквизитор тебе, часом, не родственник? Знаешь, на миг даже возникло чувство, что я у него в рабочей комнате; или это у всех с возрастом вырабатывается привычка орать на сослуживцев? Неужели и я так же буду? представить страшно.

– Дурень малолетний, – вздохнул стриг обессиленно. – Ведь тебе на мои слова плевать; завтра или послезавтра ночью снова возьмешься за свое… Я прав?

– Даже и не знаю, – отозвался он почти всерьез. – Учитывая столь пламенную речь, я полагаю, над этими самыми словами следует хотя бы подумать.

– Ты подумаешь, – отмахнулся фон Вегерхоф. – Подумаешь – и сделаешь по‑своему.

– Переубеди, – предложил Курт, поднимая взгляд от россыпи черных крошек камня. – Разумеется, тот факт, что в прямом противостоянии меня разделают – сомнению не поддается; так ведь я и не намеревался лезть в лоб. Если, к примеру, расстрелять его издали…

– Ты просто не представляешь себе, о чем говоришь, Гессе. Что такое «издали» для тебя? А что – для меня?

– Но ведь, как я понял, наш подозреваемый – младше и необученней, а кроме того…

– А кроме того, вполне вероятно, что он здесь не один. Что ты стал бы делать, если бы наткнулся на его мастера? Или – если таких необученных двое? Трое? Да пускай и один. Как я и говорил, стриг месяца от роду – даже это страшно; Гессе, ты… Ты не знаешь, что это.

– Зато знаешь ты, верно? – уточнил Курт, пытаясь перехватить взгляд прозрачных глаз. – На собственном опыте. Так? Ты сам спустя месяц после обращения что‑то наворотил. Я прав?

Фон Вегерхоф установил на доску последнюю фигуру, не поднимая к собеседнику взгляда, и снова предложил, все так же глядя в стол:

– Партию?

– Набор неполный, – возразил Курт. – Ты не ответил.

Стриг молча поднялся, пройдя мимо него куда‑то за спину, и возвратился к столу, шлепнув на место убиенного им скорохода серебряную монетку.

– Партию? – повторил он, усевшись. – Играешь белыми и два хода форы.

– Ну, как знаешь, – вздохнул Курт, придвинув стул ближе и сдвинув крестьянина на клетку вперед. – Не отвечай. Расскажи о фон Рихтхофен. Кто она и какова ее роль в нашем деле?

Стриг сидел молча еще мгновение и, встряхнув головой, кивнул на доску:

– Еще ход твой… Адельхайда фон Рихтхофен. Графиня. Приятная дама во многих отношениях; мне уже доводилось с нею работать. Роль ее всегда одна – она слушает, говорит…

– Это я заметил, – покривился Курт. – Поговорить она любит.

– Полезное умение, особенно в ее случае. Sphère d'activité[547] Адельхайды – сборища знати; она вдова, и потому ей позволено многое. À titre d'exemple[548], она может иметь приятелей, а не только приятельниц, посещать, кого вздумается, не изобретая для этого даже видимых поводов, говорить, с кем вздумается… И слушать.

– Имперская разведка? Так это правда?

– Что именно? Что она – оттуда, или что такое ведомство действительно существует?

– О том, что в Германии уже давно есть то, чего не существует, я знаю и без тебя, – покривился Курт. – И личная разведка Императора не существует тоже. Итак, она на самом деле оттуда? Стало быть, и они в курсе происходящего?

– В перехваченном письме упоминается Император, – напомнил фон Вегерхоф, походя снимая его башню. – Как полагаешь, должны они знать об этом?

– Я? Полагаю – нет. Но начальству виднее… И с какой такой радости имперский агент имеет больший допуск, чем я?

– Потому что этот имперский агент – служитель Конгрегации.

Курт замер, занеся руку над доской и позабыв, за какую фигуру намеревался взяться; стриг с усмешкой кивнул:

– Твой ход.

– Я пытаюсь не удивляться ничему, – проговорил он, наконец, – однако это уж что‑то слишком. С каких пор мы начали набирать в Конгрегацию имперских шпионов?

– О, нет, pas du tout[549]… История эта долгая и занимательная, Гессе. Началась она несколько лет назад, когда Адельхайда вышла замуж. «Вышла», а не «была выдана»; ей посчастливилось с отцом. И с мужем. Вышла par amour[550] и жила с ним, как в песне, счастливо, вот только недолго – спустя примерно год после свадьбы ее муж был найден мертвым в собственной постели. Комната его была, что интересно, заперта, причем изнутри; окно оставалось открытым, однако стена замка… Сам знаешь, что это такое. Второй этаж. Город, неподалеку от которого располагался замок, не сказать, чтобы имел в себе отделение Конгрегации – просто инквизитор там наличествовал. Слухи о странной смерти хозяина поползли довольно скоро и, когда доползли до города, дошли и до слуха инквизитора, каковой был, что называется, старой закалки, c'est‑à‑dire[551] – не обременял себя долгими изысканиями и размышлениями. Инквизитор, разумеется, решил, что не все так гладко, как кажется – человек умер во цвете лет, никаких болезней прежде за ним не отмечалось, стало быть – малефиция. Как показало время, в этом он был почти прав, однако же, поисками обвиняемого тот долго не занимался, руководствуясь старым и привычным принципом «cui prodest?»[552]. А выгодна его смерть была единственно лишь его жене, ибо по нарочитому завещанию все отходило ей, минуя прочих родственников.

– Ее арестовали?

– Попытались, – улыбнулся фон Вегерхоф. – Она бежала во время ареста. Инквизитор со сломанной рукой остался буйствовать, страж с сотрясением мозга – лежать évanoui[553].

– Довольно глупо, – заметил Курт, пожав плечами. – С ее‑то положением, в наше‑то время – надо было действовать иначе; вполне законными методами можно испортить жизнь арестовавшему тебя следователю так, что тому мало не покажется. По себе знаю. Как я понимаю, ее таки оправдали, раз уж она с нами; однако при ее действиях – это лишь везение.

– Отнюдь, – возразил стриг, сдвигая вперед башню. – Шах… Именно ее действия и принесли ей оправдание.

– Каким образом?

– Ты, вероятно, решил, что, бежав, она кинулась к родственникам или в ближайший монастырь, дабы спрятаться и там répandre des larmes[554]? Нет, Гессе, она руководилась истиной «l'affliction ne guérit pas le mal[555]». Адельхайда начала расследование.

– Одна? Сама, вот так, на пустом месте?

– Одна, – кивнул фон Вегерхоф, – сама. Шах… Но отчего же – на пустом месте; ведь она знала мужа, и в отличие от прочих наших дам – знала хорошо. Знала, где и когда бывал, с кем общался, какие вел дела; она сама в этих делах и была ему первейшим помощником. Она была в курсе всех расходов и доходов, а также их источников, разбиралась во всем, чем занимался покойный супруг. Словом, вдаваться в детали не стану, это – история еще более долгая и значения сейчас не имеющая. Шах.

– Зараза… – проронил Курт, уже видя неминуемое пленение своего короля; сдаться не позволяли только лишь остатки гордости и азарта.

– В бегах она была несколько месяцев, в течение коих узнала о том, что последняя финансовая операция ее мужа втянула его в историю с некими темными личностями. Шах. Сдавайся.

– Подавишься.

– Это грубо, mon ami, весьма грубо. И что за бессмысленное упрямство.

– Не отвлекайся.

– Comme tu veux[556]… Адельхайда, завершая свое расследование, вышла на небольшой и довольно молодой клан стригов (всего четверо желторотых дурней), который в те дни как раз разрабатывал и я.