Текст книги "Конгрегация. Гексалогия (СИ)"

Автор книги: Надежда Попова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 196 страниц)

Разговор с солдатом дал небольшую встряску, взбудоражив засыпающий мозг, однако и этого хватило ненадолго. Побоявшись с полчаса, Курт снова стал клевать носом, и при очередной встрече с Мейфартом в основной башне был вынужден выслушать еще одно предложение отправиться спать. Вопреки ожиданиям, один из стражей внутри замка бодрствовал (похоже, солдаты так же не доверяли капитану и инквизитору, шатающимся по поместью, так же ожидали от них удара в спину и так же следили за ними), а потому от отдыха Курт наотрез отказался. В сложившейся ситуации был реальный риск проснуться, стоя перед вратами Рая… куда еще и не пустят, подумал он мрачно, снова сворачивая на полутемную лестницу вниз, ибо на земле останется незаконченная работа и неисполненные обеты.

Вспомнился анекдот, разгуливающий среди курсантов – о том, как явившемуся перед райскими вратами инквизитору навстречу вышел радушный апостол Петр, говоря, как рады ему и какое хорошее местечко придержали за его заслуги. На что инквизитор сурово насупился и заявил, что он, вообще‑то, здесь для инспекции, посему у служащих есть двадцать минут на то, чтобы подготовить необходимую документацию…

Какой увлекательной, интересной и простой казалась тогда предстоящая работа; как теперь все это далеко – и академия, и курсантские шуточки, и мечтания о громком деле, которое прославит и вознесет… Курт вздохнул, выходя на светлеющий двор, уже озаряемый восходящим солнцем. С другой стороны, все так, как и мечталось. Кто скажет, что последние два… уже скоро – три дня не увлекательны? скучны? И все просто – все предельно просто: или обитатели замка вместе с ним доживут до прихода поддержки, или нет. Возвышения по служебной лестнице, конечно, не будет, но слава – слава ему обеспечена. По Конгрегации пойдут рассказы о молодом неудачнике, который, раскрывая первое дело, за восемь дней ухитрился устроить крестьянскую войну местного значения, причем не просто погиб под вилами взбешенных крестьян, но еще и прихватил с собой на тот свет всех свидетелей. И кто‑нибудь с полным основанием сможет сказать, что, если уж так работают выпускники с отличием, то все малефики могут спать спокойно…

Приближаясь к надвратной башне, Курт услышал нарастающий шум за стеной и ускорил шаг. Взбежав по лестнице, он встал рядом с дозорным, хмуро осматривающим пространство у ворот, и посмотрел вниз.

Они собирались снова. Те, что несли дежурство у костров, затаптывали огонь, громко здороваясь с вновь прибывшими, которые сегодня уже были вооружены – всем подряд, от топоров до набивших оскомину в устном фольклоре вил, при взгляде на которые становилось дурно от мысли о том, что эти заточенные чудища могут сделать с внутренностями при удачном ударе…

– Сегодня они говорить не собираются, – тихо проронил дозорный и, отвернувшись, тяжело привалился к стене. Курт не ответил, и тот добавил еще тише: – Там… у меня друзья и мать. Похоже, этой ночью рука у вас дрогнула зря.

У тебя, я полагаю, не дрогнет, подумал Курт, снова переводя взгляд на собирающуюся толпу. Они сходились медленно, по одному, по трое, уже не скапливаясь у ворот, а расходясь в обход всей стены; и уже сейчас их было более полусотни. Он поднял глаза, глядя на все более вздымающееся солнце с тоской; часам к семи утра при таких темпах они будут готовы начать…

Не ответив солдату, Курт развернулся и направился к замку. Сонливость слетела, уже не закрывались глаза, хотя тяжесть в голове и вялость остались и по‑прежнему хотелось остановиться и забыться сном – пусть сидя, пусть хоть стоя, прислонившись к стене…

Капитан столкнулся с ним в дверях жилой башни – тоже заметно воспрянувший, мрачно оживленный.

– Я видел в окно, как вы просто‑таки взлетели на башню. Новости?

– Они собираются. Настроены серьезно, – сообщил Курт тихо, высматривая стражей за спиной капитана и косясь по сторонам. – Вооружены. Расходятся по периметру стены.

– Не ищите их, – перехватив его взгляд, сказал капитан. – Я оставил обоих на первом этаже, в главном коридоре – чтоб, если что, были поблизости.

– И они вас послушали?

– Пока – да.

– Ваш дозорный, – помедлив, произнес он невесело, – вчера ночью предлагал всадить в него нож. Пока не стало поздно, и он не надумал открыть ворота.

Мейфарт бросил хмурый взор через его плечо в сторону двери, словно надеясь пронзить ее взглядом и увидеть глаза солдата, оставшегося на башне, и сквозь зубы вздохнул:

– Может, зря не всадили…

– Да, – кивнул Курт, – сегодня он мне так и сказал. Хуже, что я сам начинаю так думать.

– Еще не поздно.

Он умолк, глядя на Мейфарта настороженно, и нерешительно проронил:

– Вы ведь не серьезно…

– Почему? – пожал плечами тот и, встретившись глазами с ним, болезненно улыбнулся. – Поймите, вряд ли сегодня вам удастся сохранить… гм… девственными свои понятия о безгрешности. Забудьте их, церковный мальчик, или ваши шансы выжить сильно поуменьшатся.

– Я вам не мальчик, – механически отозвался Курт, и прозвучало это так детски и почти жалко, что щеки загорелись; Мейфарт вздохнул.

– Ну, простите, я не хотел вас задеть…

– Убивать, капитан, мне приходилось, если вы об этом, – перебил он тихо и уже почти спокойно. – И не раз. Но мне не хочется делать это снова. Я не говорю, что не смогу, если придется, но не хочу ошибиться и лишить жизни, быть может, невинного. И без того…

– Что?..

– Ничего, – отмахнулся он, – и не бойтесь – я не зажмусь в угол, если здесь начнется что‑то нешуточное.

– Простите, – повторил Мейфарт с чувством. – Бессонные ночи нам обоим не на пользу… Давайте просто оба будем внимательнее… – он вдруг зло усмехнулся, довольно фамильярно хлопнув Курта по плечу. – В любом случае – скоро отоспимся, майстер инквизитор.

Нервничает, подумал он, не ответив, провожая взглядом прямую, как бревно, фигуру капитана, скрывшуюся за дверью. Потому и не следит за словами, потому и эта вдруг прорвавшаяся наставническая снисходительность, эта покровительственность в разговоре – он просто уверен, что Курт ничего еще в жизни не видел и ни на что не годится…

Или он прав?..

Курт посмотрел на свою руку, сжал и разжал пальцы. Рука подрагивала. А чего он ст оит, в самом деле? За эту неделю он понял, что «высший градус по всем дисциплинам» – ничто в реальной жизни. Сумеет ли он защитить хотя бы себя, не говоря уже о бароне и запертом наверху Альберте фон Курценхальме? Воистину – последним экзаменом является первое дело, в этом наставники были правы, и сейчас Курт, стоя перед кафедрой, смотрел в пол, мялся и вполне рисковал завалиться по самые уши…

По коридорам он прошел быстро, попытавшись расслышать, что прошептали солдаты за спиной, и не сумев; к Альберту на этаж заглянул мимоходом, убедившись, что старик Вольф держится молодцом и засыпать не думает, и спустился вниз, к барону. Тот стоял у окна, опустив голову, и бормотал что‑то себе под нос, лихорадочно барабаня пальцами по камню стены.

– Это вы… – сказал барон уверенно и, обернувшись, пояснил в ответ на удивленный взгляд: – Жизнь в этом замке кое‑чему научила. Ваши шаги нельзя не узнать… Что там происходит? – спросил он, вновь обратившись к проему окна, за которым почти уже поднялось солнце – такое же ярко‑красное, как почти каждое утро этой испепеляющее‑жаркой недели. – Они снова здесь?

– Да, – Курт подошел и встал рядом, оглядывая видимую отсюда надвратную башню с замершим на ней дозорным, часть двора перед воротами и фрагмент стены, озаренный розовым. – И, кажется, сегодня будет тяжелый день.

– Скажите честно, майстер инквизитор, вы верите в то, что все мы выживем? – вдруг спросил фон Курценхальм совершенно спокойно, будто не он двое суток метался в четырех стенах, говоря обрывками бессмысленных фраз и на собеседников глядя полубезумными глазами. – Вы верите, что нам повезет?

– Молюсь об этом, – честно ответил Курт, смотря, как Мейфарт, поднявшийся на башню, говорит с солдатом, по временам бросая взгляды вниз, за стену.

Барон шелестяще усмехнулся.

– Вы не ответили.

– И не отвечу.

– Стало быть, не верите…

Курт вздохнул, следя за фигурами двух людей на башне, и пожал плечами.

– Так устроен человек, господин барон – надеется на лучшее, готовясь к худшему. Я… верю ли?.. Я надеюсь, что все будет хорошо. И вам советую не отчаиваться. Однако…

– Да? – поторопил тот, обернувшись к нему; Курт нерешительно кивнул за окно.

– Следите за происходящим, и если… Если увидите, что дело принимает серьезный оборот, уходите к сыну, наверх, только, я вас прошу, не делайте глупостей. Просто заприте все, что можно запереть, на пути к последнему этажу.

– Как скажете, – равнодушно отозвался барон, вновь отвернувшись.

Бросив последний взгляд на башню, где дозорный все еще говорил с Мейфартом, Курт вышел и двинулся вниз. Солдаты по‑прежнему были там, косясь в его сторону недобро и почти с вызовом, и на мгновение показалось даже, что один из них пристроил ладонь на рукоять, сжав пальцы. Ускорив шаг, Курт вышел во двор, щурясь на солнце – усталые глаза защипало от яркого алого света, все более бледневшего, золотящегося; в голову упорно лезла услышанная где‑то, он уже не помнил, где, безрадостная sententia «хороший день, чтобы умереть»…

– Пока парень держится, – услышал он голос Мейфарта столь близко и неожиданно, что вздрогнул, отступив; тот кивнул на башню, словно поясняя, о ком именно говорит, и прибавил: – Буду заворачивать к нему почаще – мало ли. Если он просто не будет ничего делать, если просто не станет открывать ворот, мы можем заседать здесь очень долго.

– Не уверен, капитан. Каспар не захочет тянуть – как и все, он знает, что отец Андреас отправился за… О, Господи… – вдруг сраженный внезапной мыслью, Курт пошатнулся, закрыв ладонью лицо, и Мейфарт подхватил его за локоть, почти насильно прислонив к стене.

– Я же говорил, надо было отдохнуть, – сказал капитан укоризненно; он застонал, сползши спиной по шершавому камню, и уронил голову, ткнувшись в колени лбом.

– Отец Андреас, – договорил Курт глухо, – отправился за помощью. Об этом знали все. И этот растреклятый пивовар тоже, чтоб его… – он вскинул голову, глядя на Мейфарта обреченно, и повторил: – Он же знал, что я послал за поддержкой, вы понимаете? И теперь…

– Вот дьявол… – проронил тот, оглянувшись на ворота с тоской, зло ударил ногой в землю. – Дьявол! Все, можно не сомневаться, что наш святой отец лежит в канаве, письмо ваше сожжено…

– А мы все заперты в этом каменном мешке… Если б я подумал об этом раньше…

– Что бы это изменило? Не терзайте себя зря.

– Не зря. – Курт с усилием потер глаза ладонями, начиная ненавидеть это солнце, от которого с раннего утра уже хотелось бежать в тень. – Может, тогда мы строили бы планы иначе. Может, ночью попытались бы выбраться из замка…

– Куда? К прочему, вы не знаете господина барона, майстер Гессе. Он ни за что не покинул бы свой дом на расправу крестьянам.

– Мы бы убедили его. Я бы убедил. Я бы… Да что теперь говорить… Я все испортил …

– А ну, прекратите, – сурово велел Мейфарт, поднимая его на ноги. – Еще ничего не кончено. Не посмеют же они, в самом деле…

– Посмеют, – отмахнулся Курт, стараясь не смотреть капитану в глаза; мгновение слабости миновало, и сейчас было невыносимо стыдно за него. – Вы сами видели вчера, у ворот – еще бы чуть, и меня бы попросту растоптали. И… уверен, вы не могли об этом не думать – при вашей преданности барону…

– Думал, – согласился Мейфарт просто, даже не дослушав его. – Но выбросить вас им на откуп – не выход. Третьего дня они желали смерти господина фон Курценхальма, вчера – вашей, и как изменится их воля сегодня – одному Богу известно.

– А если мои предположения насчет заговора верны, истинная цель всего этого вообще может быть не той, что говорят они, и известной одному только Каспару. А уж им он, прошу прощения, впаривает то, что позволяет ими управлять.

– Что‑то слишком он умен для крестьянина, если все то, что вы расписываете, правда, – нахмурился Мейфарт; Курт обессиленно привалился снова к стене и кивнул.

– Так оно и есть. Во многом, не только в этом. Если он и крестьянин, то где‑то учился, либо же крестьянином был не всегда… либо же никогда им не был, и все это просто маскарад… Или просто сейчас они стали расчетливее, и своих вожаков начали обучать у тех, против кого собираются бороться…

– Все это сейчас не слишком важно, – оборвал его Мейфарт, – не забивайте голову, после разберетесь, если выкарабкаемся из этого… Лучше смотрите внимательнее за спину.

– Где дозорный? – вдруг спросил Курт, оборвав разговор, не увидев над каменной кромкой неподвижной фигуры; Мейфарт рывком обернулся, всматриваясь, и сделал медленный шаг к башне.

– Может, опять на пол уселся, чтоб своим глаза не мозолить… – предположил он не слишком уверенно и, отстранив Курта, тоже шагнувшего было к нему, потребовал: – Стойте‑ка здесь, и если вдруг что – быстро внутрь.

На этот раз майстер инквизитор не стал возмущаться покровительственным и откровенно командирским тоном, а лишь отступил назад, не отрывая взгляда от башни и слыша, как сердце начинает набирать скорость. Мейфарт был уже шагах в пяти от ворот, когда решетка дрогнула и медленно поехала вверх. Рявкнув плохо различимое ругательство, тот рванул быстрее, скрывшись за выступом башни, где был механизм подъема; Курт сделал шаг вперед и остановился, не зная, как лучше поступить.

Толпа прильнула к чугунным кольям, но их крики заглушала стучащая в висках кровь; решетка вдруг, взвизгнув, ринулась вверх, с грохотом ударившись в арку, и на землю посыпались мелкие осколки каменной кладки – похоже, дозорный попросту перерубил противовес. Курт отступил назад, нащупывая медную ручку двери спиной, но войти внутрь медлил, ища взглядом Мейфарта, осознавая вместе с тем, что того уже, скорее всего, нет в живых, однако просто уйти и запереть за собой дверь он все никак не мог себя заставить.

То ли от неожиданности, то ли из опасения, толпа в нерешительности замерла на несколько мгновений, даже притихнув, остановившись у самой арки и глядя на замок перед собою, и когда Курт, почти решившись, потянул ручку на себя, на нешироком пространстве между людьми и жилой башней появился Мейфарт – с обнаженным оружием, спотыкающийся и в крови, прижимая правую руку к животу и держа меч в левой.

– Держи изуверова пособника! – послышалось в толпе, и плотная масса людей двинулась вперед одним пестрым потоком.

– Капитан! – сорванно крикнул Курт, сжимая ладонь на ручке тяжелой двери до боли в костяшках и готовясь одним рывком распахнуть ее для двоих; тот не обернулся.

Мейфарт не побежит, понял он вдруг с обреченностью. Он успел бы – до дверей башни было немногим больше, чем до безумствующих людей у ворот, разница была всего в несколько шагов, и он успел бы. Но бежать, повернувшись спиной к противнику, хромая и выжимая последние силы, как заяц, чтобы спастись – этого капитан себе не позволит…

И все же Курт так и остался стоять снаружи, вцепившись в медное кольцо, до того последнего мгновения, когда стало ясно, что все кончено; лишь увидев, как Мейфарт, пошатываясь, сделал шаг вперед, к толпе, до которой один лишь этот шаг и остался, он отвернулся, рванув дверь на себя, ввалился внутрь и с усилием, едва сладив с дрожащими руками, вдвинул засов. Позади, за дверью, толпа взорвалась криками, и Курт невольно зажмурился, даже не пытаясь вообразить себе причину такой исступленной радости…

– Глупо, Господи, как глупо… – пробормотал он, прижимаясь спиной к старым окованным доскам, ударил в дверь затылком. – Глупо! Позерство, бессмыслица, бред! Зачем!

Зря рука дрогнула, припомнил он слова дозорного и бессильно долбанул ногой в дверь, ощущая беспредельную злобу на самого себя за свои пафосные разглагольствования этим утром.

– Слюнтяй… – прошипел Курт ожесточенно, с трудом отлипая от двери и заставляя себя двигаться вперед, остатками здравомыслия понимая, что надолго засов не сдержит тех, кто снаружи, и уже слыша приближение голосов и топот подошв по окаменевшей земле. – Надо было прирезать ублюдка… на месте…

В дверь позади него ударило – еще пока несильно, скорее для пробы, или же это просто толпа, не сумев остановиться сразу, разбилась о нее подобно волне; Курт ускорил шаг и за поворотом коридора на летел на двоих стражей – те отскочили от него, схватившись за оружие, и он тоже выхватил меч, отступив. Несколько мгновений все трое стояли неподвижно, глядя друг на друга, и лишь когда дверь сотряс грохот ударов, похожих на перестук копыт по деревянному настилу, оцепенение сорвалось.

– Где капитан? – спросил один из солдат резко; отметив отсутствие «господина» в поименовании главы стражи, Курт выпрямился, пытаясь смотреть на обоих сразу, и ответить постарался ровно:

– Убит. Дозорный поднял решетку.

– А ты где был? – уже не скрывая неприязни, повысил голос солдат, медленно вынимая клинок из ножен; он нахмурился, уже не обращая внимания на неуважительное обращение, приподнял меч.

– Ты меня в чем‑то обвиняешь?

– Тебя тут в последнее время во многом обвиняют, – пожал плечами второй, обнажая оружие одним резким движением. – Может, и не зря?

– Не надо, – покачал головой Курт, вытягивая левой рукой кинжал. – Я никого не хочу убивать. Если вы просто отойдете с дороги, будем считать, что ничего не было.

Никто из них не ответил, устремившись к нему разом; Курт отступил – ширина коридора дозволяла напасть вдвоем, но не оставляла ему пространства для того, чтобы проскочить мимо них, и он с признательностью помянул ненавистный «мостик», которым истязали курсантов на занятиях оружного боя, когда, «собрав» на гарду оба клинка, он первым же выпадом изловчился достать одного из стражей кинжалом в плечо. Стараясь не дать им опомниться от неожиданной прыти, по их мнению, неумелого юнца, Курт провернул пальцами корд в обратный хват, жалея о слишком большой для этого гарде, и, пригнувшись под очередным ударом, в лицо, метнулся в сторону, коротким движением пройдясь кромкой лезвия по горлу солдата.

Еще пять минут назад он был убежден, что не обрадуется, вновь услышав этот звук – со свистом рвущейся на волю крови из перерезанных артерий, но сейчас, помня свою ошибку с дозорным, помня тот торжествующий, по‑звериному неистовый вопль толпы, донесшийся из‑за двери, где остался Мейфарт, ничего, кроме мрачного удовлетворения, он не испытал…

От падающего тела Курт увернулся, едва не напоровшись на меч в руке второго стража, к его удивлению, ничуть не растерявшегося от столь скорой гибели товарища – кажется, он быстро воспринял как факт то, что с оружием противник обращаться умеет, и теперь действовал в соответствии с этим. Следующий удар – косой, от плеча к бедру – отбить было достаточно легко, выпад был довольно традиционным, к тому же медлительным; не принимая клинка, Курт изогнулся, уклоняясь, и когда оказался позади солдата, спиной к его спине, ударил, не поворачиваясь, кинжалом под ребра. Знакомый хруст прошиваемых лезвием сухожилий и скрип полотна по кости, казалось, прозвучал громче, чем все нарастающий грохот в доски двери, чем доносящиеся со двора крики; на мгновение Курт перестал слышать все, кроме треска двух факелов на стене и этого полузабытого звука, да еще, у самого уха – хриплый вдох. Не видя, он знал, что сейчас глаза солдата широко распахнуты, и он пытается вдохнуть, хватая воздух ртом, но вместо него в легкие льется кровь; надавив на рукоять, он вогнал корд глубже и вверх, проворачивая, чувствуя, как пальцы заливает горячее, липкое, словно неостывший костяной клей. Рядом прозвучал еще один вдох – уже едва слышный, сиплый, и тело стало оседать вниз, пропарывая мясо и ребра сталью, засевшей в нем, все дальше. Выдернув кинжал, он отступил, развернувшись к стражу лицом и сделав шаг назад, от медленно расползающейся лужицы густой, темной крови, ощущая, что этой кровью напиталась кожа куртки на спине, где ее касалась спина умирающего в момент удара и падения.

Он ожидал если не приступа раскаянья, то хоть крохотного укола сожаления – о том, что пришлось вновь забрать чью‑то жизнь, однако при взгляде на тело, бьющееся во все затихающих конвульсиях, ничего, кроме прежнего удовлетворения и холодной злости, в душе не пробилось.

Курт отступил еще на шаг, тяжело дыша и понимая, что не запыхался в этой короткой стычке, а просто сквозь все чувства пробивается еще одно, такое же забытое – ощущение подлинности, близости жизни и смерти, которые осязаемо, явственно видятся в момент, когда жизнь эта ставится на кон в драке, и своя, и чужая, и тогда краски окружающего мира становятся ярче, воздух – вкуснее, а дыхание кажется глотками амброзии древних богов…

Неужели снова? Неужели тот, прежний Курт не умер, а лишь уснул в нем, и теперь, спустя десять лет, проснулся? И так ли уж это плохо…

Дверь содрогнулась от мощного удара, и он почти отскочил назад, отгоняя несвоевременные размышления над собственной праведностью; после можно будет каяться, сколько душе угодно, мысленно подстегнул он сам себя, наскоро смывая кровь с руки и клинка в бочке под факелом, а чтобы это возможно было сделать, надо для начала попытаться выжить. И уберечь прочих обитателей замка, дабы оснований для покаяния было как можно меньше.

По лестнице, ведущей к покоям барона, он бежал, на краткие мгновения задерживаясь у узких бойниц, чтобы оценить обстановку во дворе замка; в одну из таких заминок на глаза попалась лежащая посреди двора бесформенная груда, некогда бывшая капитаном Мейфартом, а теперь казавшаяся большим комом мяса и ветоши в центре огромного багрово‑черного пятна, и Курт отвернулся, убыстрив шаг.

Вдруг вспомнились слова убитого им стража – «а ты где был?»… Где он был? Стоял в сторонке, готовый в любой момент дать деру, как когда‑то давно поступили его приятели, бросив его валяться на полу лавки с разбитой головой. Куда ушло все то, что он с таким жаром втолковывал Бруно – и долг, и слово, и обязательства? Все это – выпало из памяти. Курт был уверен, что на его месте капитан поступил бы иначе – так, как у господина следователя поступить не хватило духу… или выучки?.. Оттащить раненого в полтора раза себя крупнее, одновременно отбиваясь… Такое ему было не под силу. Но тогда – об этом ли подумал?

Нет, тогда он не думал ни о чем. Лишь о том, как успеть захлопнуть дверь за собой. Все это верно, спасти капитана он не смог бы, и даже пытаться было глупо, кроме того, не он был основным объектом защиты, даже не барон, а Альберт фон Курценхальм… Но тогда, в те несколько мгновений у двери в основную башню, майстер инквизитор, выпускник с отличием, не сдвинулся с места, не бросился на помощь не под влиянием всех этих доводов, а потому лишь, что попросту оторопел. Струсил ли, этого он не понял еще сам, сколь глубоко в себя ни заглядывал, сколь ни пытался ответить честно, ничего от самого себя не утаивая, но оцепенел, растерялся – это вправду…

Без стука отворяя дверь в комнату фон Курценхальма, Курт вдруг вспомнил о том, как в церквушке Таннендорфа пять дней (Господи, неужто всего только пять дней?) назад он покрывался холодной испариной при одной лишь мысли о том, что придется требовать встречи с бароном, придется – какой ужас! – выдвигать ему обвинение, как подавлял смущение, входя в замок…

– Что происходит? – устремился ему навстречу тот, глядя с ожиданием Курту за спину и, никого больше не увидев в коридоре, отступил. – Что с ним?..

– Они прорвались. Капитан убит, – коротко ответил он, беря старика за локоть. – Слушайте меня. В вашем замке никого на вашей стороне, кроме меня и Вольфа, не осталось. Дозорный предал вас. Те двое, что были здесь, тоже.

– Вы… – барон опустил взгляд на его руку, не отмывшуюся полностью, и снова посмотрел в глаза. – Вы в порядке? На вас кровь.

Я вижу кровь на этом человеке…

– Я знаю, – невпопад усмехнулся Курт, таща его в коридор. – Я цел, спасибо. Эти двое покушались на мою жизнь, и… забудьте о них. Идите к сыну. Запритесь. Никому не верьте. Никого не впускайте.

– А вы? Вы останетесь здесь? Но зачем?

Курт не слишком учтиво отмахнулся одной головой, невольно скосив взгляд в окно, и тихо ответил:

– Постараюсь найти зачинщика всего этого беспредела. Если voluntate Dei[51] мне суждено здесь погибнуть, не желаю принять смерть загнанным в угол.

– А меня вынуждаете к этому.

– Вы должны защитить сына, барон. А я… я тоже попытаюсь, как умею. Не знаю, что из этого выйдет, но я должен хотя бы попробовать; если я сумею обезвредить заводилу, как знать – может, все это просто прекратится…

– Вы в этом уверены?

– Нет, – вздохнул Курт, довольно бесцеремонно подталкивая барона прочь, и повторил: – Но должен попытаться. Идите уже, Бога ради, они в любой момент могут войти в жилую башню.

Тот хотел сказать что‑то, но лишь понуро кивнул и развернулся, уходя.

Курт возвратился в его покой, глядя на двор – двор был пустой, почти тихий, и лишь откуда‑то далеко слева, снизу, доносились мерные удары: крестьяне сочинили из чего‑то таран, и теперь выдалбливали все еще крепкую дверь. Хотелось бы знать, сколько она выдержит… Взгляд его, рассеянный и отсутствующий, скользнул по комнате, задержавшись на столе. Так вот оно что… Вот почему барон был таким тихим все утро; неудивительно, после этакого кувшина вина. Не натворил бы чего сгоряча, когда отпустит…

Курт прошагал к столу, поднял кувшин за горлышко, понюхал и опустил руку. Пусто. Однако – в любом случае это плохая идея: в его состоянии бодрость после нескольких глотков продлится недолго, вслед за чем станет и вовсе невмоготу.

Он опустился на скамью у окна, поставив на нее кувшин, закрыв уставшие глаза и потирая лицо ладонями; снова вернулась слабость, измученное тело желало покоя, хотя бы просто покоя, если не сна, голова мягко кружилась от вынужденной голодовки в последние трое суток и усталости. Надо было подумать, измыслить хоть какой‑то план действий, придумать, как подманить пивовара к себе, как заставить его проявиться, но мозг, перегруженный многочисленными событиями последних дней, слившихся в один долгий и муторный, соображать отказывался. Забравшееся ввысь солнце нагло лезло в окно, прогревая комнату, припекая даже здесь, в каменных стенах, и Курт поднялся – тяжело, с усилием, а в голове мелькнула мысль, что, быть может, умереть сейчас – не столь уж плохой выход. «В любом случае – сегодня отоспимся», – припомнился смешок капитана, и он встряхнул головой, пытаясь придти в себя, отогнать вновь навалившееся уныние.

– Здорово, твое инквизиторство, – голос позади прозвучал пронзительно, чересчур беззаботно для этих стен и этого дня. – Соскучился? Насилу тебя нашел.

Курт обернулся, не поверив в первую секунду глазам, а когда осознал, кто на пороге, нахмурился и отступил.

– Бруно? Как ты оказался здесь?

Тот пожал плечами, войдя, то ли не замечая его настороженности, то ли игнорируя, и позвенел в воздухе связкой ключей.

– Пока эти идиоты долбятся там, у двери, я вошел через вход для прислуги – тихо и спокойно… Лови.

Курт поймал брошенную ему связку, посмотрел на нее и снова перевел взгляд на бывшего студента.

– Откуда это у тебя? – спросил он требовательно; тот помрачнел.

– Когда… Когда они все рванули к двери, я попытался пробраться сюда; знаешь, как‑то не по себе было там, к тому же – я тогда подумал, что пропустить такое…

– Еще бы, – желчно сказал Курт, пристегивая кольцо с ключами к ремню. – Тут весело. Видел уже капитана во дворе?

– Видел, – резко откликнулся Бруно. – С него ключи и снял… И не надо на меня так смотреть! Меня с этими зверьми не было, ясно?!

Курт снова потер глаза, подавив зевок, и не ответил. Еще вчера он поверил бы ему; да что там – еще только сегодня утром, но сейчас…

– Все равно не понимаю, – вздохнул он, прислушиваясь к тому, что творится во дворе; звуки тарана стихли, и Курт подумал, что надо бы найти бойницу в замке, откуда виден главный вход, чтобы знать, что происходит. – Зачем ты полез сюда, в замок, который вот‑вот будет взят? Уходил бы. Даже если я отсюда и выберусь, Конгрегации еще долго будет не до тебя, успел бы уйти. Не понимаю, что ты тут забыл.

– Потом поймешь, – отмахнулся бывший студент и прислушался тоже, подойдя к окну и выглянув. – Что‑то они там притихли, а?

Ответить или хоть подумать о чем‑то Курт не успел – успел лишь даже не увидеть, а почувствовать, как Бруно у окна за его спиной сделал шаг и поднял руку. Как знать, не будь он таким усталым, измотанным, может быть, успел бы отойти в сторону или отбить удар, но сейчас утомленный мозг смог только вяло констатировать происходящее, не успев дать телу команды действовать. И когда с опустившейся рукой голову расколола тупая боль, Курт, падая на пол среди глухо загремевших черепков и ощущая противно сползающую в волосах струйку крови, лишь отстраненно подумал о том, что судьба его обладает непонятной склонностью устраивать регулярные встречи его головы с глиняной посудой.

Глава 10

Сознания он не потерял – просто все вокруг стало похожим на сон, плывущим и нечетким, и ясно виделось лишь то, на чем останавливался взгляд – сначала высокий темный потолок, потом ножка стола у самого лица, а после сознанием целиком завладел глиняный полукруглый осколок, качающийся, подобно лодке, напротив его глаз. Это длилось секунду, а потом, отдаваясь в щеке, прижимающейся к полу, прозвучали шаги, замерли у двери, и теперь взгляд вычленил из окружающего тяжелые пыльные башмаки, один из которых весело притопывал по камню. Курт попытался приподнять голову, чтобы увидеть, кто это, но не смог.

– Неплохо, Бруно, – прозвучавший над ним голос пивовара он узнал сразу, хотя тот тянулся, сползая в неестественный бас, словно Каспар, спрятавшись в каменном идоле, пытался изобразить провозвестнический глас оракула. – Старательно, я б сказал…

Ноги в башмаках приблизились, остановившись рядом, и все тот же расплывающийся голос хмыкнул:

– Ты гляди – в сознании! Схалтурил, студиозус.

– Я бил как надо, – возразил тот откуда‑то из‑за спины. – Он, похоже, с детства на глиняных горшках тренируется.

– Занятно. – Курт почувствовал, как шершавая подошва, провонявшая свиным навозом, царапая щеку, повернула его голову в одну сторону, в другую; комната поплыла перед глазами, и он не удержал болезненного стона от вдруг подступившей к горлу тошноты. – Для такого сложения слишком уж крепкий… Давай‑ка, Бруно, помоги мне. Оружие с него долой, забери ключи обратно и – связать.

– Ты сказал, что не тронешь его.

– Господи, да брось ты, – уверенные руки отстегнули ремень с мечом и кинжалом, и в голову ударил стук брошенных на пол клинков. – Видите, майстер инквизитор, как он за вас заступается? – голос у самого уха был издевательски сочувствующим. – Слышать бы, чем это ты его за одну ночь успел нашпиговать, что он о тебе так печется.