Текст книги "Конгрегация. Гексалогия (СИ)"

Автор книги: Надежда Попова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 117 (всего у книги 196 страниц)

Нелегко было бродить по пустому саду – вначале рядом с Адельхайдой, временами останавливаясь и прерывая беседу, после – одному, уже безостановочно и все так же без цели и смысла; нелегко было сидеть в одиночестве в пустой комнате, выделенной ему, и смотреть в стену, в пол или в потолок, валяясь на кровати и раздражаясь оттого, что, невзирая на бессонную ночь, сон никак не идет. День тянулся и тянулся, и на возвратившегося фон Вегерхофа обрушился праведный гнев за долгое отсутствие, и было испытано невероятное удивление от того, что минуло всего четыре с половиной часа. Нелегко было продолжать беспредметные беседы за обедом, где в отсутствие прочих гостей внезапно обретшая тягу к общению тетушка взяла майстера инквизитора в оборот, затеяв долгую беседу о еврейских корнях народов Европы за исключением германского и о важности семьи для мирянина. Нелегко было днем дождаться вечера, вечером – дождаться темноты, а тогда – ждать, пока затихнет засыпающий дом.

***

К двери на втором этаже Курт подошел осторожно, пытаясь определить, тянет ли из‑под створки горячим запахом нагретого воздуха и расплавленного воска, стараясь услышать, что происходит по ту сторону, не видя и не слыша ничего. У порога он остановился, касаясь ручки пальцами и не торопясь взяться, и, наконец, толкнул дверь, растерянно замерев, когда створка не поддалась.

Мгновение Курт стоял недвижимо, глядя на старую узорчатую медь, покрывающую темное дерево, и толкнул снова, понимая уже, что попытка бессмысленна. Осторожно, стараясь двигаться и мыслить спокойно, он поднял руку и, помедлив, постучал – мерно и сдержанно, постучал один раз, как было условлено еще до того, как прозвучали слова «входи без стука». Тишина осталась – не было ни звука, не послышалось шагов по ту сторону порога, не донеслось ни слова…

Навалившиеся этим днем тоска и злость схлестнулись, слившись в один сплошной темный клубок, и Курт тихо выдохнул сквозь зубы, опустив голову и стараясь умерить дыхание.

– Ну, конечно, – шепнул он в пол. – А чего ты ждал…

Чего он, в самом деле, ожидал? Того, что дверь эта теперь будет распахиваться по первому его слову? Что в этой комнате его будут ждать всегда? Что не обманется в надеждах, вновь позволив себе поверить в то, что говорится обычно в таких комнатах, такими ночами… Такими женщинами.

От двери, развернувшись, Курт отошел едва ли не бегом, вывалившись на галерею через проем в оконечности коридора, и встал там, прислонившись к стене и глядя в небо над кромкой замковой крыши. Понять, отчего на душе всего мерзее, он все никак не мог, даже не пытаясь осмыслить, явилось ли последней каплей это молчание за запертой дверью, или же последний удар нанесло осознание собственной глупости, доверчивости и слабости…

– Не спится?

Наверное, лишь из‑за занимавших его терзаний он не подпрыгнул в очередной раз от голоса фон Вегерхофа совсем рядом; стриг стоял так же у стены, так же привалившись к ней спиною, и прозрачные глаза сейчас слабо посверкивали отраженным лунным светом.

– И ты здесь, – неопределенно отозвался Курт, и тот передернул плечами:

– Я тут уже был, когда ты столь стремительно и внезапно возник – я даже, веришь ли, перепугался. Поначалу я решил, что ты тренируешься являться ниоткуда, но, судя по твоей бледной и недоброй физиономии, на свежий воздух ты вышел остудиться. M'est avis[662], не обретя возможности остудить этот пыл в ином месте.

– Слушай, – поморщился он, – не знаю, что на тебя сегодня нашло, но… Я не могу сказать тебе, чтобы ты ушел – я не в своем доме, уходить сам тоже не желаю – хочу побыть, в самом деле, на свежем воздухе, но если уж и ты хочешь быть тут – будь молча, сделай одолжение.

– Нет. Пожалуй, я все же уйду; сегодня, вопреки твоим гнусным подозрениям, я намереваюсь отоспаться, что и тебе советую, коли уж тебе так или иначе выпал на это шанс и нет другого выхода. Желаю добрых снов. Судя по завершению вечера, сны у тебя сегодня должны быть увлекательными.

Несколько мгновений он смотрел в спину фон Вегерхофа молча и, неожиданно для самого себя, окликнул вдруг:

– Александер.

Стриг остановился, обернувшись, и сделал один шаг обратно, глядя с выжиданием; Курт вздохнул.

– Что это мы сейчас делаем? – осведомился он, и когда взгляд напротив стал вопросительным, продолжил: – Скажи‑ка мне на милость, это мы с тобой что же – вздорим из‑за женщины? То есть, меня угораздило попасться под руку ревнивому стригу?.. Александер, брось, это же глупо.

Еще миг тот стоял все так же неподвижно, не говоря ни слова, и, наконец, вздохнул, медленно возвратясь обратно и вновь остановясь в трех шагах в стороне.

– Глупо, – кивнул фон Вегерхоф с невеселой усмешкой, не глядя на собеседника. – Учитывая, с каким рвением я исполнял работу… как ты сказал?.. «грязного сводника»…

– Ты что – серьезно? – проронил он растерянно. – Ты же…

– Да? – уточнил стриг, когда Курт запнулся. – «Я» – что?.. Молчишь? И молчи. Я знаю, что ты можешь сказать, можешь – но не скажешь. Яскажу. Во всех прениях подобного рода у меня заведомо меньше прав добиваться своего. Объективно говоря, мне незачем это делать. Тебе есть куда спешить, есть причина опасаться, что в будущем станешь жалеть об упущенном, о том, что, быть может, никогда более не увидишь, не узнаешь, не встретишь, не испытаешь… Я увижу. Когда‑нибудь. Лет через десять, двадцать… пятьдесят, на худой конец. Если мне не удается с наскока взять то, что мне хочется – я могу и отступить. Когда‑нибудь будет другое. Может статься, даже и получше в некоторых отношениях. От того, что мне не достанется то, что я хочу (а вчера это стало очевидно), ничего ужасающего не произойдет. Солнце не погаснет от того, что мне предпочли вздорного мальчишку. Земля не разверзнется, сердце не остановится, жизнь не утратит смысл, птицы не умолкнут и мир не перевернется… Обидно? Да. Досадно. Неприятно. Тут уж ничего поделать нельзя; я все‑таки какой‑никакой, а – человек. И не меньше фон Лауфенберга не люблю проигрывать.

– Heureux au jeu, malheureux à l'amour[663], – усмехнулся Курт и неловко умолк, встретив взгляд стрига. – Гм… Вот уж не думал, что все настолько серьезно… В конце концов, все это не имеет значения. Я ведь не к венцу ее увел. И скоро уеду; дело окончено. Согласно твоей логике – у тебя впереди уйма времени… ну, пока она не покрылась морщинами и не стала добычей, которую уже не захочется взять. Мы ведь с ней более не свидимся, и никакой трагедии в происходящем нет.

– Однако, как я вижу, ты так не полагаешь, – заметил фон Вегерхоф уже без прежней насмешки и почти с состраданием. – Что случилось? Тебя развернули?

– Можно сказать и так, – ответил Курт неохотно. – Если говорить точнее – я ткнулся носом в запертую дверь.

– Она сказала «приходи» и не впустила? – с удивлением переспросил стриг. – Не мог я так ошибиться; я был уверен, что с тобой она подобного фокуса не выкинет.

– Ну, – уточнил Курт смущенно, – по правде сказать, сегодня она такого не говорила… Просто я подумал…

– Ах, вот оно что, – протянул фон Вегерхоф с усмешкой. – Ты подумал. В таком случае, Гессе, в очередной раз попирая собственное светлое чувство, я возьму на себя роль утешителя. Оцени это – я мог бы поглумиться и оставить тебя в этом греющем мою душу состоянии.

– Я оценил, – отозвался он хмуро. – Только утешений не надо, иначе меня вывернет. Все случилось, как должно было, я другого и не ждал.

– Не храбрись. Выходит скверно. А выглядит – и того хуже – жалко… Гессе, если тебя не звали, это не означает ничего, кроме того, что тебя – не звали. Знаешь, почему? Потому что, как ты верно заметил, дело окончено, а точнее – близится к окончанию, а при завершении расследований чего только не случается, уж тебе ли этого не знать. Завтра к ночи в Ульме будет зондергруппа; что может произойти еще, что придется сделать или не сделать, неизвестно, а потому, Гессе, она легла спать. Отдыхать, понимаешь? Люди иногда это делают. Замечу, что и я сейчас сказал тебе правду – даже я намерен отоспаться. И тебе, вместо того, чтобы предаваться терзаниям, полагалось бы поступить так же. Не бродить по ночной галерее, как привидение, не смотреть в небо с тоской и не злобствовать на изменчивую женскую натуру, а – отдыхать. Набираться сил перед тем, что будет впереди.

– А ничего впереди нет, – возразил Курт удрученно. – Приедут удалые парни и повяжут нашего подозреваемого. Убьют Арвида. Я соберусь и уеду. Вот что будет.

– Бедняга, – усмехнулся стриг. – Облапошили во всем. Какие‑то вояки отнимают у тебя самую увлекательную часть дела, а твоя женщина изменяет тебе с подушкой. Есть от чего впасть в уныние… В постель, Гессе. Поверь мне, сейчас это для тебя самое лучшее, учитывая прошлую ночь, полную бодрствования и напряженного физического труда.

– Быть серьезным долго ты просто не умеешь? – вяло усмехнулся Курт. – Или не хочешь?

– Ни к чему, – передернул плечами фон Вегерхоф. – От этого одни только неприятности, как ты сам себе доказал этим вечером… Словом, ты меня слышал. Ты – поступай, как хочешь. Лично я – спать. Bonne nuit, malheureux à l'amour[664].

Глава 24

Ночь доброй не была. Однако справедливости ради стоило заметить, что не была она ни полной тоски, ни посвященной мыслям о несбывшихся желаниях и обманутых надеждах, ни бессонной – вопреки собственным ожиданиям, в сон Курт провалился разом и глубоко.

Он проснулся от осторожного, но настойчивого стука в дверь и, подхватившись с постели, бросился открывать, на ходу влезая в штанины, понимая при том, что слабая надежда, предательски трепыхнувшаяся где‑то в глубине души, безосновательна и глупа. Засов Курт сдвинул одним движением, распахнув створку и растерянно глядя на девицу по ту сторону порога, не сразу припомнив горничную или помощницу Адельхайды.

– Лотта, – подсказала память; девица кивнула и, окинув его взглядом, твердо потребовала:

– Оденьтесь и выйдите на галерею, майстер Гессе, я буду ждать на повороте. Это важно.

Прочь она двинулась все так же решительно и не оглядываясь, оставив ему возможность либо кричать в спину, пытаясь узнать, что случилось, либо последовать ее указаниям.

В куртку он влез так же поспешно, срываясь и не попадая в рукава, и, прихватив перчатки, вышел, надевая их на ходу. По длинному коридору Курт почти пробежал, благо час был ранний и безлюдный, и на повороте галереи едва не наскочил на фон Вегерхофа, одарившего его настороженным и удивленным взглядом.

– Ты, – уточнил стриг, и он вытолкнул с раздражением:

– Господи, ты что – вездесущ?

– «Господи», быть может, и вездесущ, – согласился фон Вегерхоф, – однако я здесь по делу.

– Вы оба здесь по делу, – оборвала его Лотта, и Курт нахмурился, переводя взгляд с нее на стрига. – Быть может, я перегнула палку, но опыт подсказывает, что порою лучше это, нежели бездействие.

– Что произошло? – спросил стриг напряженно, и та вздохнула.

– Майстер Гессе, – чуть утратив свою решительность, выговорила Лотта, – я должна задать вам вопрос, на который прошу ответить и… без обид. Прошу вас.

– Ну? – довольно неучтиво поторопил он; девушка кивнула:

– Да… Так вот… Этой ночью, уходя от Адельхайды, в каком состоянии вы оставили ее? Простите, если мои слова покажутся вам слишком прямолинейными, однако…

– Стой, – перебил ее Курт, ощущая, как что‑то неприятное и холодное зарождается под ребрами. – Стой, – повторил он размеренно. – Этой ночью?

– Или утром… не знаю, когда вы ушли, и прошу извинить еще раз за такую назойливость, но это в самом деле важно.

– Да не было меня у нее этой ночью! – бросил он раздраженно. – Уж если ты в курсе таких ее тайн, отчитаюсь, госпожа помощник следователя, по полному списку: дверь была заперта, на стук мне не ответили, и какие бы мысли ни были у тебя по поводу ее планов на ночь, а – она просто заперла дверь и легла спать. Удовлетворена?

– Этого не может быть, – растерянно произнесла Лотта. – Это невозможно.

– Отчего же? – не сумев скрыть злости, осведомился Курт. – Кто‑то был, и ты решила, что это я? Тебе ли не знать, что, согласно специфике ее работы…

– Не смейте, – угрожающе потребовала та, и он умолк, понимая, что ведет себя глупо и недостойно.

– Объяснись, Лотта, – попросил фон Вегерхоф, бросив на него укоризненный взгляд. – Что случилось?

– Ее дверь заперта, – пояснила девушка тихо. – Заперта дверь из коридора и не поддается на ключ; наверняка вдвинут засов. На стук она не отвечает. Есть еще дверца – из моей комнаты в ее, но и она закрыта. Ключ ее не открывает – стало быть, тоже на засове… Майстер Гессе, господин барон, поверьте – она никогда так не делала. Никогда.

– Быть может, и впрямь просто спит, – предположил Курт уже спокойней, и та мотнула головой:

– Так крепко? Не она. Адельхайда просыпается от скрипа половиц, и чтобы не выйти на стук? Этого не может быть. И она никогда не запиралась от меня – я всегда должна быть под рукой, всегда должна иметь возможность явиться по первому зову, вы сами должны понимать. Это… ненормально. И если вы сказали, что и этой ночью не сумели к ней попасть… Понимаете, это тоже подозрительно. Вчера вечером она попросила сделать ей купание с лавандой… ну, и прочее… понимаете?

– Нет… – проронил он оторопело, и фон Вегерхоф вздохнул:

– Она ждала тебя, тупица. Ждала, что ты придешь к ней, и готовилась встретить тебя по первому разряду. Я ошибся. Ты – нет. Вчера ты долженбыл войти в ту дверь.

– Что делать? – спросила Лотта настойчиво. – Я не хочу поднимать шума, но как попасть внутрь? Ломать засов? Перебудим половину дома…

– Вторая дверь – в твоей комнате? – перебил стриг и, дождавшись кивка, махнул рукой: – Идем. Я открою.

– Хорошо, – коротко согласилась Лотта и, без лишних возражений развернувшись, пошла вперед, не оглядываясь и торопясь.

«Ждала, что ты придешь»… Все‑таки ждала… Но почему не отперла дверь? Уснула? Заболела? Что могло произойти еще – в охраняемом замке, за толстыми стенами, в окружении прислуги…

Как и в ульмском доме фон Вегерхофа.

– Вот зараза… – проронил Курт чуть слышно, и стриг, шагающий рядом, молча поджал губы, не ответив на его невысказанные мысли.

Фон Вегерхоф шел безмолвно до самой двери в комнату помощницы Адельхайды, молча вошел, когда та распахнула створку, молчаливым кивком велел закрыть ее и так же молча, все медленнее с каждым шагом, приблизился к ведущей в соседнюю комнату дверце.

– Заперто, – снова повторила Лотта, понизив голос. – Просто не понимаю, не знаю, что думать…

– Отойди к порогу, – велел фон Вегерхоф коротко, и та, на миг запнувшись, послушно кивнула и попятилась, не отрывая от него взгляда, вздрогнув, когда уперлась спиной в дверь, ведущую в коридор.

– Сделайте что‑нибудь, – попросила она чуть слышно, и стриг вскинул руку:

– Тихо. Полная тишина, – повторил он, подступив к самой створке, и замер, упершись в нее ладонью, прикрыв глаза и чуть склонив к плечу голову, точно вслушивающийся в шумы леса охотничий пес.

Тишина тянулась долго – невыносимо долго; стриг все стоял недвижимо, опустив веки и не говоря ни слова, и Курт ощутил, как возникнувший под ребрами неприятный холод растекается по телу, примораживая к месту. Это выражение лица он уже видел у фон Вегерхофа – в его доме, на пороге комнаты Эрики…

– Что? – требовательно уточнил Курт, и стриг осторожно выдохнул, все так же не поднимая взгляда и медленно сжимая в кулак лежащие на двери пальцы.

– В той комнате, – с усилием отозвался он едва различимым шепотом, – живых нет.

– Ты сказал, что откроешь, – пытаясь держать голос ровно, не сразу выговорил Курт, и тот кивнул, отступив на шаг назад.

От удара ногой дверь скрипнула, грохнув клепами, с той стороны что‑то хрустнуло, и второй удар внес ее внутрь, вывернув петли из камня и цемента, переломив засов пополам и отбросив тяжелую створу на пол. На охнувшую Лотту Курт не обернулся, стоя рядом со стригом у порога, глядя внутрь и не делая вперед ни шагу. Еще два мгновения висело молчание и, наконец, позади прозвучало нетерпеливое:

– Ну же! Господи, скажите, что с ней!

– Ее нет, – ответил Курт, все так же не двигаясь, и покачнулся, когда Лотта подбежала к порогу, попытавшись оттолкнуть его в сторону. – Стой, – велел он жестко, удержав помощницу за локоть и не давая войти. – Встань, где была. И лучше запри ту дверь тоже. Это – понятно?

– Как такое может быть?.. – тихо обронила та, и Курт встряхнул ее, повысив голос:

– Ты меня поняла?

– Да, майстер Гессе, – кивнула Лотта, рванув руку и высвободившись. – Я поняла.

– Хорошо, – отозвался он коротко и переступил порог, не глядя махнув рукой назад: – Александер?.. В самом деле, – понизив голос, уточнил Курт почти шепотом, – как такое может быть? Двери заперты, на окне решетка… Где тело?

Фон Вегерхоф болезненно покривил губы при последнем слове, глубоко переведя дыхание, и медленно оглядел комнату, всматриваясь напряженно и пристально.

– Никаких больших сундуков, – констатировал стриг, наконец, – никаких шкафов… под кроватью не уместилось бы… Да и к чему бы прятать…

– И что это значит?

– Это значит, Гессе – она жива. Видно, он не хочет быть однообразным.

– Думаешь, Арвид? – уточнил Курт, и сам понимая, что стриг прав; тот, не ответив, медленно прошел по комнате дальше и остановился, глядя под ноги.

Он обошел кровать, приблизившись и встав рядом, глядя на большой серебряный гребень – этот гребень был на Адельхайде всегда, удерживая прическу или покрывало. Сейчас можно было различить то, что обыкновенно скрывалось копной черных волос – гребень был стальным, лишь покрытым серебром, а образовывающие рисунок отверстия как нельзя лучше подходили для пальцев, делая это украшение кастетом с пятью изогнутыми остриями длиной с ладонь.

– Она все‑таки достала одного из них, – бледно улыбнулся фон Вегерхоф, опустившись на корточки и тронув серебряную поверхность. – Умница девочка.

– Это… – Курт присел рядом, протянув руку, но так и не прикоснувшись к вязкой черной слизи на зубьях гребня. – Это что – кровь? Кровь стрига? Так она выглядит?

– Реакция с серебром. Такое образуется в венах, если ударить серебряным оружием, или в мелких капиллярах, если прижать к коже… Да, Гессе, это кровь стрига, – подтвердил фон Вегерхоф и рывком поднялся. – Надеюсь, Арвида.

– Надеешься?.. Иными словами, ты уверен, что здесь он был не один?

– Иди сюда, – вздохнул стриг, подойдя к окну; когда Курт приблизился, тот взялся за решетку окна с коваными лепестками и легко, словно цветок из чаши, вырвал ее из проема, оросив пол крошками камня.

– И что это значит? – уточнил Курт.

– Ты мне льстишь. Полагаешь, я бы смог это сделать одной рукой?.. Это сделал тот, кто побывал в этой комнате. Запертая дверь – гарантия того, что никто не войдет, решетка на окне, все в порядке… Но навряд ли Адельхайду спускали вот так по стене. Она это может, но откуда это знать Арвиду?.. Он вывел ее через дверь. А другой покинул комнату через окно, сделав вот это, – докончил фон Вегерхоф, одним движением вогнав решетку в проем.

На вновь посыпавшиеся на пол камешки и цементную крошку Курт смотрел долго и безмолвно, пытаясь собраться, и тяжело выдохнул, яростно потерев ладонями лицо.

– В одном ты был прав, – произнес он с расстановкой. – Помеха совместной работе – не самый последний аргумент к тому, чтобы не затевать личных отношений с сослуживцами. Еще всего только чуть более суток назад я бы мыслил яснее… Все верно. Они наверняка и вошли через дверь. Могли даже не скрываться; после наступления темноты дом пустеет, а если кто и увидит, в эти дни здесь уйма постороннего народа – гости, их челядь, привезенная прислуга, сыновья… И если Лотта права, если она впрямь меня ждала, то… то и дверь‑то была открыта. Не пришлось ни ломать, ни даже стучать… И судя по гребню, одного она таки достала; думаю, этот сукин сын очень удивился, – добавил Курт желчно. – Наверняка он надеялся на то, что, увидев его, девчонка оцепенеет от ужаса и забьется в угол… Судя по тому, что все прошло тихо, а в комнате полный порядок – после такого приветствия Арвид решил не надеяться на factor страха или силы и попросту подчинил ее. Согласен?

– Думаю, так. Никто не слышал ни криков, ни шума – даже Лотта в соседней комнате.

– Если бы я думал спокойнее, я бы и сам увидел вот это, – вздохнул Курт, поведя рукой над полом, где рассыпались песок и раздробившийся камень. – Еще до того, как выдернул решетку ты, здесь уже было изрядно натрушено… Я этого не заметил, а вот ты – да.

– Нет. Я увидел выщербленный камень вокруг решетки.

– Еще позорнее, – отмахнулся Курт с обреченной злостью. – Я не увидел ничего.

– Это простительно, ты…

– Далее, – оборвал он четко. – Как они могли покинуть замок? Так же, как городские ворота?

– Вернее всего, это проще. Преодолеть стену дело одной минуты; на такую заберешься даже ты, но с грузом в виде лишенной воли женщины… К чему. У замковых ворот есть калитка, и если кто‑то вздумает отпереть ее, к примеру, подчиненный привратник, это не создаст того шума, что бывает при открытии ворот. Легко, просто, быстро.

– Но на что все эти сложности? Если он хотел нанести тебе очередной удар, почему просто не убить, для чего…

Он запнулся, внезапно споткнувшись о собственную мысль, и лишь сжал зубы, когда фон Вегерхоф спросил в ответ:

– Для чего стригу живой человек?

– Он будет… А что после? – проговорил Курт с усилием; тот дернул плечом:

– Не знаю. Тебе известны все варианты; выбирай. Надеюсь, что после Арвид просто убьет ее, – фон Вегерхоф вздохнул, привалившись спиной к стене и уставясь себе под ноги, и тихо договорил: – Если я не справлюсь.

– Ты это о чем?

– Он ждет, что я приду за ней, – пояснил стриг. – И он прав – я приду. Как я уже говорил, моя работа довершена, я здесь более не нужен, ничего не изменю и ничем не помогу. Мое присутствие не обязательно…

– Ты всерьез решил, – перебил его Курт, – что ты полезешь в это логово один?

– Не играй в героя, Гессе, – вздохнул стриг, на мгновение вскинув к нему вспыхнувший взгляд и снова опустив глаза. – Это смешно. Ты боишься даже меня в этом облике… только не говори, что это не так – я это чувствую; что с тобой будет при встрече с ним?

– Qui a peur des feuilles ne va point au bois[665] – так ты сказал?

– Арвид – не шорох листьев, Гессе. Он не мнимый страх, который можно и нужно перебороть, он – опасность реальная, которой надострашиться. И ты будешь. Но не это главное. Ты… Пойми, тебе там делать нечего. Просто нечего. Он сомнет тебя походя, не заметив, как; чего ты добьешься, как сможешь помочь своей смертью?

– Ну, – натянуто улыбнулся он, – может, пока меня будут жевать, вы хоть удрать успеете.

– Шутки кончились, – поморщился фон Вегерхоф. – Ты не охотник на стригов, не боец зондергруппы, зарубивший хотя бы с десяток простых смертных, у тебя нет не только такогоопыта – у тебя его нет вовсе. Чем ты можешь похвастать? Поединком с герцогом фон Аусхазеном, из которого ты вышел порезанным в двух местах? Противостоянием с Крысоловом, едва тебя не доконавшим? Или стычкой с Каспаром, оставившим тебя измочаленным и умирающим? Что тыможешь противопоставить Арвиду?

– Неплохой способ узнать это.

– Я иду туда, оставляя на успех, быть может, один шанс даже не из ста и не из тысячи. На что уповаешь ты?.. Останься здесь. Не лезь на верную смерть; а она верная, Гессе. И, поверь, жуткая.

– Ты прожил столько лет, – качнул головой Курт, – и все еще не понял? Мы же дети, Александер. А если детям что‑то втемяшится в голову, их ничем не урезонишь. Проще дать, чем объяснить, почему нельзя… Я не могу остаться. Не могу не лезть. Знаю, что это нелогично, знаю, что глупо. Знаю, что самому себе объяснял бы это всего пару лет назад – объяснял бы истово и с убежденностью. И наверняка я же спустя лет пять или через год назову себя болваном; но сейчас – не могу. Оставишь меня здесь – и тебе придется смириться с мыслью о том, что этим вынудил меня полезть в замок со стригами в одиночку, без прикрытой спины, без напарника, без дельного совета, данного вовремя. Готов взять мою смерть на свою совесть?

– Ты оттуда не выйдешь. Ты понимаешь это? Ты уверен, что размен ее жизни на твою того ст оит? Не для тебя – для дела. Не на нее охотятся малефики половины Германии, не ее назвали уникальной твои друзья и враги. Не над ней трясется начальство…

– А над тобой не трясется? Ты – не уникален? Ты – не важен для дела? Как по‑твоему, твоя жизнь стоит того, чтобы разменять на ее или, как ты сам сказал, прибавить к ней? Так не лечи меня.

– Это безнадежно, – уже с обреченной настойчивостью вымолвил фон Вегерхоф, и Курт пожал плечами:

– Но ведь ты туда идешь? Не для того же, чтобы таким веселым манером покончить с собой, раз уж иные способы для тебя столь сложны. Значит, есть надежда. Есть шанс… И не говори, что он есть только для тебя, а я смертная тля.

– Что‑то схожее я и намеревался сказать. Надеюсь, ты достаточно благоразумен, чтобы не оскорбиться. Это правда.

– Плевать. Nil mortalibus ardui est[666].

– Есть хоть какой‑нибудь аргумент, могущий убедить тебя? – устало спросил стриг, и Курт вздохнул:

– Если б он был, думаешь, я сказал бы?.. Это не обсуждается, Александер. Просто не обсуждается.

– Хорошо, – согласился стриг, – пусть. Идем вместе. Только теперь, Гессе, все, что я говорил прежде, уже неверно – я не агент, ты не следователь, и твои решения ничего не стоят; то, что мы намереваемся сделать, не имеет отношения к службе и не повинуется ее правилам. Теперь главный я. Делать будешь, что я скажу, как скажу, когда скажу. Готов это принять – иди, нет – поверь, я смогу сделать так, чтобы в ближайшую неделю ты не только не смог покинуть этот замок, но и не сумел бы подумать даже о том, как подняться с постели. Лучше сломанная нога, чем, в самом деле, смерть на моих глазах… которая, повторяю в последний раз, более вероятна, нежели благополучный исход.

– А моя смерть и без того недалека – если сравнить с некоторыми известными мне личностями, – пожал плечами Курт. – Сегодня или завтра; какая разница?..

– Мы полагаемся, по большому счету, на везение. Понимаешь это?

– Fortuna favet fatuis[667]… Сегодня будет отличный повод убедиться в верности этого суждения, ибо (сознаемся самим себе) мы оба совершаем глупость.

– В таком случае, признай как факт, что я главныйглупец (а так и есть, судя по тому, что я поддался на твои увещевания); и слушаться меня, Гессе, беспрекословно. Завершая наш цитатник, скажу последнее: Hominem te esse memento[668].

– Возразить нечего, – признал Курт. – Командуй.

– Остается надеяться, что ты не ошибся, – вздохнул фон Вегерхоф, бросив через плечо взгляд в окно. – Что это и впрямь фогт. Потому что, если это не так, Адельхайде уж точно конец… Ты уверен?

– Я уверен, – твердо ответил он. – Это фон Люфтенхаймер. Без сомнений.

– Имей в виду, что ошибиться мог я, – спустя миг безмолвия тихо предупредил стриг. – Возможно, она уже мертва. Возможно, Арвид убил ее за пределами замка, надеясь именно на это – на то, что я решу, будто она жива, и наделаю глупостей. Или он вовсе не рассчитывал на мое появление – ведь никаких подсказок о том, где его искать, он не оставил. И Адельхайду он, быть может, намерен выпустить спустя несколько дней, так ударив куда больнее.

– «Выпустить» – id est?..

– Да. Вполне вероятен и такой исход. Готовься к тому, что мы можем войти в этот замок лишь для того, чтобы убить ее самим. Сумеешь ты убить женщину, к которой неравнодушен?

– Не впервой, – отозвался Курт сухо, и стриг кивнул:

– Хорошо. Будем надеяться, что, если я и ошибся, то в своих худших опасениях. А теперь, Гессе, я буду говорить то, что считать ошибкой не вздумай. Теперь я прав всегда. Понял меня?

– Каков план?

– Лотта скажет всем, кто будет этим интересоваться, что Адельхайда приболела и лежит в постели. На сутки этого хватит, а после – если у нас ничего не выйдет, скрывать происходящее попросту не будет смысла. Напиши отчет – подробный; оставишь его вместе с вещами Лотте на сохранение. Когда… еслитак сложится, она передаст его, куда следует. Теперь о сам ой операции. До замка фогта галопом часа два; выезжаем в четыре.

– В четыре?.. – переспросил Курт растерянно. – То есть, к вечеру? Ехать надо немедленно, пока день, пока солнце! Ты сам сказал, что она в опасности, быть может, в этот самый час Арвид уже обставляет ее торжественное обращение, а ты намереваешься тянуть до ночи!

– Предупреждаю во второй раз, – чуть повысил голос фон Вегерхоф. – Во второй и последний, третьего не будет, Гессе, будет сломанная нога и постель в этом замке. Делать будем так, как скажу я. Если ты не согласен с тем, что я говорю, ты можешь спросить, почему так; спросить – но не более. Если у нас будет на это время. Во всех прочих случаях повиноваться беспрекословно.

– Как слуга? – не сдержался он, и стриг холодно улыбнулся:

– Как птенец. Считай, что на время этой операции я тебя усыновил. И при малейшем непослушании буду применять телесные наказания; ясно?.. А теперь я отвечу. «Пока день», ты сказал. Ты полагаешь, что это даст нам преимущество, но ты ошибаешься. Днем Арвид менее опасен, да. За пределами стен или в освещенных комнатах. Но в темных коридорах, в комнатах с закрытыми ставнями, в подвале – там не будет иметь значения, светит ли снаружи солнце. Зато будет иметь немалую значимость тот факт, что на стенах, во дворе, в тех же коридорах и комнатах полно стражи, бодрствующей, Гессе, и бдительной. Днем, кроме двоих или троих опытных стригов и одной новообращенной, на нас повиснут еще и люди – вооруженные, обученные и хорошо видящие и слышащие. Ночью же будет меньше угрозы хотя бы со стороны людей. Кроме того, если Арвид настолько переоценил меня и полагает, что я мог догадаться, где его искать, если он меня ждет – он ждет меня днем. Он просто не может не быть уверенным в том, что я попытаюсь воспользоваться своим преимуществом перед ним и его птенцами. Что же до Адельхайды… Либо уже поздно, либо у нас еще есть время и нам некуда спешить до нынешней ночи.

– Почему?

– Просто поверь. До наступления глубокой ночи он не сделает того, чего мы больше всего опасаемся. И у меня есть время на то, чтобы подготовить некоторые важные мелочи для моего плана. Мы выезжаем в четыре.

– Понял, – отозвался Курт нехотя. – В четыре.

***

Лотта держалась отлично – улыбаясь оставшимся гостям и обеспокоенной тетушке, она крайне достоверно и внятно изложила симптомы легкого, но чрезвычайно неприятного недуга, уложившего в постель ее хозяйку, весьма изобретательно отнекиваясь от лекаря и посетителей в лице сострадающего дамского сообщества. Распоряжения, касаемые сумки с вещами Курта и его отчетом, она выслушала внимательно, клятвенно заверив, что все будет исполнено должным образом, если прибывшая зондергруппа обнаружит, что сам майстер инквизитор дать этот отчет уже никогда не будет в состоянии, и лишь ближе к их отъезду, прослушивая указания вновь и повторяя сказанное, помощница Адельхайды начала потягивать носом и часто хлопать ресницами.