Текст книги "Конгрегация. Гексалогия (СИ)"

Автор книги: Надежда Попова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 194 (всего у книги 196 страниц)

Адельхайда так и пребывала в постели по сию пору. Яд, принятый ею с вином фон Люфтенхаймера, не причинил ей смертельного вреда, однако все эти три дня она поминутно впадала в забытье, переходящее в сон, и в комнату ее входили лишь лекарь да пара дворцовых служанок. Настаивать на своем посещении пострадавшей Курт не стал, дабы не привлекать лишнего внимания к их знакомству.

Собравшиеся во дворце рыцари и гости турнира разъехались на второй же день; остались лишь считанные единицы, по‑прежнему изъявляющие готовность нести службу под рукой Императора или же поступить на оную. Тело фон Люфтенхаймера в первое же утро, под прикрытием всеобщей суеты, было утайкой вынесено из дворца и брошено среди могил на самом отдаленном и заросшем месте кладбища, где его и обнаружили спустя полчаса. Весть о гибели подающего надежды молодого рыцаря Император выслушал с печалью, благодарно приняв соболезнования своих подданных, оставшихся в замке, и тут же отправил собственноручно сочиненное письмо его отцу, ландсфогту Ульма, в котором выражал свое сочувствие и благодарность за сына, воспитанного как должно настоящему рыцарю и даже принесшего жизнь в жертву своему правителю.

Разумеется, императорская жалость к давнему служителю трона и опасение за его дальнейшую вменяемость и лояльность были сами по себе достаточно вескими причинами позволить Императору скрыть произошедшее. Но не единственными, что и сам престолодержец прекрасно осознавал…

Курта Император пригласил в свои покои тотчас после его возвращения от раввина Леви‑Кагнера, впрямую дав понять, что свидетелей их беседы быть не должно. Покинув помощника в выделенной им комнате, Курт поднялся к королю в одиночестве, пронаблюдав за тем, как тот, прежде чем запереть дверь на засов, долго всматривался в обе оконечности коридора, ведущего к его покоям.

– Вскоре во дворец прибудет майстер Сфорца, – заговорил, наконец, Император, пригласив гостя присесть, – однако мне есть что сказать и вам, майстер Гессе, до его приезда.

– Боюсь, я ничего теперь не решаю… – начал Курт, и тот оборвал, вскинув руку:

– Бросьте, майстер Гессе. Мне известно многое и из вашей жизни, и из службы, и о ваших полномочиях. Ведь вы приняли решение позволить мне скрыть причину смерти Рупрехта и солгать его отцу. Если б вы не были убеждены в том, что получите за это от меня подобающую любезность, вы не взяли бы на себя такую ответственность. И если б не были уверены в том, что вам это позволено свыше. Так вот теперь – я желаю знать, чего вы от меня ждете, майстер Гессе. Что хотите получить в ответ.

– Коли так… Хорошо, – кивнул Курт, глядя Императору в лицо и отмечая, насколько тот постарел за последние три дня, в каковые он видел блюстителя престола. – Единственное, о чем мы просим, Ваше Величество, это не оглашать причастность членов зондергруппы к покушению на вашего сына. Покушение предотвращено, виновник арестован и – поверьте, за все совершённое он получит сполна и уже получил немало.

– В последнее верю, когда это говорите вы, майстер Гессе, – тихо согласился Император. – И понимаю, почему вы об этом просите. Я уже видел, на что способны неверный слух или злонамеренная сплетня, и также полагаю, что выставлять напоказ неудачи в отношениях Конгрегации и трона не самая лучшая мысль в наши дни. Спокойствие обходится порою дорогой ценой, но именно оно нужней всего теперь… Я скажу это майстеру Сфорце лично и заверяю сейчас вас: от меня никто не узнает об этом, и сам я прослежу за тем, чтобы хранили молчание все осведомленные о таком положении дел. Думаю, и вы, и я вынесли из этих событий одно важное убеждение: верить нельзя никому, а меры безопасности никогда не бывают излишними.

– В этом я с вами спорить не стану, Ваше Величество, – согласился Курт, и тот, кивнув, продолжил:

– Есть еще кое‑что, о чем я намереваюсь известить майстера Сфорцу и что касается вас напрямую, майстер Гессе. Вы правы: мой сын жив, избавлен от опасности, и от опасности избавлены столица Империи, честь Императора и будущее государства. Я не знаю, каким образом отметят ваши заслуги в Конгрегации, однако совершенно убежден, что их не могу оставить без благодарности я сам.

– Это моя работа, – возразил Курт, и тот нахмурился, оборвав его движением руки:

– Да‑да. Я это знаю. Но помимо того, что вы инквизитор, майстер Гессе, вы еще и имперский рыцарь. И я принял решение о том, что ваше баронство будет пусть не достаточным, но вполне красноречивым выражением императорской благодарности. Не спорьте! – повысил голос Император, когда Курт открыл рот, чтобы возразить. – Я не желаю слышать более слов о вашей работе, о том, что таков ваш долг; как я только что сказал, мне все это хорошо известно. Но есть все же часть императорских повелений (даже для вас), которые не обсуждаются. Полагающиеся документы, регалии – все это будет, не сомневайтесь, как только лишь чуть уляжется вся эта суета. Можете верить императорскому слову и с сей минуты считать себя бароном фон Вайденхорстом.

– Что ж… Благодарю вас, Ваше Величество, – произнес Курт как можно учтивее, и лицо престолодержца на миг искривилось в усмешке:

– Да, слухи не лгали. Вы и впрямь прямодушны, говоря с людьми. В этом, однако, есть и благая сторона: я сразу увижу, когда стану неприятен одному из самых знаменитых инквизиторов Империи; пожалуй, это будет знаком задуматься… И желая воспользоваться столь неоднозначной чертой вашей натуры, майстер Гессе, хочу задать вам вопрос. Вы провели подле моего сына несколько дней, и я понимаю, что вы не могли узнать его всецело, однако вы с вашим талантом – не могли не узнать вовсе. Ответьте мне прямо. Что вы думаете о будущем правителе Империи?

– Ничего плохого, – отозвался Курт, не задумавшись, и увидел, как удивленно двинулись брови собеседника. – Его Высочество достойный человек, достойный наследник, будущий рыцарь и король. Своим сыном, Ваше Величество, вы можете гордиться по праву.

– Достойная похвала из достойных уст, – заметил Император серьезно и, помолчав, вздохнул. – А теперь, майстер Гессе, говорите. Быть может, я не следователь, но провел довольно переговоров за свою жизнь, чтобы увидеть: вы от меня ждете чего‑то еще. Говорите, сегодня я исполню любую вашу просьбу. В пределах разумного, безусловно.

– Благодарю вас, Ваше Величество, – коротко кивнул он. – Но у меня нет более никаких просьб касаемо дел трона и Конгрегации, и я не желаю более ничего для себя. Дело лишь в следующем: видите ли, в эти минуты далеко отсюда, далеко от меня, умирает мой духовный отец. Дела мои здесь окончены, и все, что нужно, вполне может взять на себя майстер Буркхард, а вскоре прибудет еще и мессир Сфорца, в присутствии коего я и вовсе становлюсь бесполезным довеском… Мое присутствие более не обусловлено строгой необходимостью. Если вы позволите, Ваше Величество, я бы хотел покинуть ваш дворец сегодня же. И лучше – немедленно.

– А я полагал, что вы останетесь в замке до возвращения моего сына, – спустя не одно долгое мгновение отозвался Император. – Знаю, что он был бы рад этому… Вы отказываетесь от императорского гостеприимства, майстер Гессе?

– Нет, – ответил Курт, постаравшись смягчить тон, сколь это было возможно, однако взгляда не отвел. – Но прошу вас избавить меня от него ради последней встречи с умирающим отцом. Думаю, вы должны меня понять, Ваше Величество.

Император вновь смолкнул на миг, будто желая возразить его словам, однако лишь тяжело вздохнул, кивнув.

– Господь покарает меня или собственная совесть, если я буду препятствовать вам. Езжайте, майстер Гессе. Увы или к счастью, это будет, предчувствую, не последний повод к нашей встрече. Времена предстоят… насыщенные, – вновь ненадолго замявшись, докончил Император, и Курт, поднявшись, тихо согласился:

– Боюсь, что здесь я не смогу вам возразить, Ваше Величество. Хоть и очень хотел бы.

Эпилог

В рабочей комнате Сфорцы было тепло, солнечно и ярко; неприлично радостные лучи разбегались по бумагам, чехлам, шкатулкам, играли бронзовыми гранями чернильницы и расцвечивали ими стол. «В такой день умирать обидно… В солнечный день обидно, в дождливый противно, в морозный холодно. Единственный выход, чтобы быть довольным – жить вечно»…

От самой Праги Курт гнал, почти не останавливаясь даже для отдыха, и на сей раз Бруно, обыкновенно жалеющий лошадей, и не думал перечить, погоняя своего скакуна столь же упрямо. Во двор академии они ворвались стремительно и яростно, как захватчики, и так же, как атакующие соседский замок бойцы, бежали по коридорам, не глядя на встречных, покуда не были перехвачены защитником твердыни – Антонио Висконти встретил их за несколько шагов до комнаты духовника…

– Но вы поспели хотя бы к погребению, – тихо проговорил доверенный секретарь Сфорцы, и Курт медленно поднял голову, оторвав взгляд от стола и бросаемых чернильницей светлых пятен. – Ведь вы простились перед вашим отъездом. Многие и того не успели.

– Хреновое утешение, – медленно проговорил Курт, с трудом шевеля губами.

Усталость, которая не ощущалась во время пути, которая загонялась вглубь, стискивалась стальной цепью, сейчас одолела каждый член тела, каждую косточку, мышцу, казалось – каждый волос. Говорить не хотелось и не хотелось думать, не хотелось слышать никого, и тем более – этого человека, который был здесь в ту самую, последнюю минуту…

– Когда погребение? – спросил Бруно чуть слышно, и Висконти так же негромко отозвался:

– Завтра. Успеете передохнуть и прийти в себя.

– Прийти в себя… – криво ухмыльнулся Курт. – Смириться… сжиться… а потом и забыть, ведь жизнь‑то идет, да, Висконти?

– Ты, конечно, можешь хамить мне и впредь, Гессе, – безмятежно откликнулся тот, – и я спокойно это вытерплю, ибо меня это не задевает: я знаю, что сие лишь часть твоей беспокойной натуры. И я даже знаю, почему сейчас ты особенно несносен: ты злишься на меня за то, что я был здесь, а ты нет, и к прочему, ищешь, на ком сорвать зло; ведь никто не виноват в случившемся, но отчаяние ищет выхода. И еще ты боишься того, что будет дальше, ибо лишился отца, без какового не мыслил свое существование.

Курт поморщился, услышав из этих уст слова помощника, сказанные в лагере Хауэра, однако не возразил, лишь молча уставясь снова на освещенный солнцем стол.

– Только вот что я тебе скажу, – продолжил Висконти столь же ровно. – Его лишились мы все, не только ты. И да, Гессе, ты прав: жизнь идет. Вообрази, каково сейчас дону Сфорце, который был дружен с отцом Бенедиктом не один десяток лет. А он сейчас в Праге, работает, потому что так надо. А отец Альберт? Сколько лет они делали одно дело, сколько их связывает; каково ему теперь? А Александер? Для него отец Бенедикт – был вовсе спасением когда‑то, был всем. Но он делает, что д олжно, хотя чтоу него на душе сейчас, ни ты, ни я помыслить не можем. И множество следователей продолжает службу, не имея возможности попасть хотя бы, как ты, на отпевание и погребение своего духовного отца, проститься с ним хотя бы так. Неужто полагаешь, что им он был менее дорог?

– Не берусь судить, – чуть слышно пробормотал Курт, и Висконти неожиданно легко согласился:

– Быть может, ты и прав. Быть может, попросту тебе он был нужней прочих – быть может, потому что более и чаще прочих ты нуждался в его руководительстве. Но теперь придется одному, Гессе. Страшно одному? А мне, думаешь, не страшно? Дон Сфорца в любую минуту последует за ним, и я останусь один – руководить всей этой сворой, каковою мы являемся, ворочать делами, кои при неверном движении обрушат целое государство и погубят тысячи жизней. Мне, думаешь, не страшно при этой мысли? Не хочется ради того, чтобы облегчить душу, сорваться – наорать на тебя за твое высокомерие и хамство, ведь я имею на это право?

– Наори, – предложил Курт равнодушно. – Может, обоим полегчает… А прежде говорил, что должность свою принимаешь с удовольствием.

– Одно с другим отлично уживается. Как и у тебя в твоей службе. Как бы ни было страшно, надо двигаться дальше и делать то, что велит долг, Гессе.

– Хочется с тобою поспорить, – так же тихо и безвыразительно отозвался Курт. – Но никак не могу найти, к чему прицепиться…

– А коли ты со мною согласен, – вздохнул Висконти, усаживаясь напротив них с Бруно, – то давай к делу. Перейдем к неприятному.

– «Перейдем»? Id est, сейчас мы обсуждали нечто крайне славное?

– К неприятному для тебя лично, Гессе. Обсудим то, что произошло в лагере Хауэра. Откровенно тебе скажу: прочтя твой отчет, присланный из Праги, я решил, что либо мне мерещится все написанное, либо ты выжил из ума. Что это ты себе позволяешь, скажи на милость?

– В отчете я описал все. Или с расшифровкой возникли проблемы?

– Ты взял на себя волю суда и…

– Имею право согласно рангу: по ситуации. Обоснование своих действий я также привел в отчете.

– О, я ценю уже то, что Курт Гессе сам, без давления и применения пыточных щипцов, соизволил написать отчет, – без улыбки заметил Висконти. – Однако не делай вид, что не понимаешь, о чем я говорю. Ты по собственному усмотрению принял решение о жизни и смерти служителя Конгрегации и устроил из суда и казни фарс.

– Я все написал в отчете, – повторил Курт с расстановкой, и Висконти кивнул:

– Положим, так. Хорошо, ты добился своего. Сохранил жизнь, в общем, неплохому парню, который оступился, но еще может исправить хотя бы собственную душу, если не ситуацию, которую создал. Ты в отчете просил предоставить наследнику право самому избрать место заточения Йегера… Это – не слишком ли?

– Если Хельмут передумает сводить счеты с жизнью, – пояснил Курт все так же негромко, – а он передумает… И наследник явится к нему однажды с предложением службы… а он явится… То надежней телохранителя для принца не найти. Путь назад, в Конгрегацию, ему заказан, но при нем остаются его умения зондера, память о собственной ошибке и благодарность человеку, который спас его жизнь и душу. Рядом с ним императорский пес фон Редер будет смотреться безответственным слабаком.

– А если б тебе не удалось? – понизив голос еще больше, спросил Висконти. – Гессе, соизволь смотреть на меня, когда я к тебе обращаюсь. Изобрази для приличия если не уважение к собеседнику, то хотя бы притворную вежливость. Что, – продолжил он, когда Курт нехотя поднял взгляд, – если б наследник оказался (выразимся прямо) туповатым? Не догадался бы провести в уме всю эту хитроумную схему? Или, если он сделал это впрямь из человеколюбия, а не из расчета – оказался бы черствей, чем ты о нем думал? Или, напротив, от соболезнования страданиям Йегера впал бы в stupor? Не всякий день он наблюдает за тем, как герой и кумир его детства режет кожу с живого человека. Что, Гессе, если б все пошло нет так?

– Что? – переспросил Курт, глядя в глаза кардинальского доверенного неотрывно и насмешливо. – А скажи мне, и правда – что? Просто ответь, что было б тогда?.. Молчишь… А я тебе скажу, Висконти, что бы тогда было. Тогда был бы суд и была бы казнь. Без вариантов. Оспоришь меня?.. Снова молчишь… Если б у меня не вышло, произошло бы то, что произошло б и без моего участия. А я – сохранил парню жизнь и дал надежду грядущему правителю Империи получить в будущем преданнейшего охранителя.

– И считаешь, что все сделал верно? – по‑прежнему тихо спросил Висконти. – Раскаянья нет ни на грош?

– Не ты мне духовник, – отозвался Курт, все так же не отводя взгляда. – Духовнику я всё сказал. Если ж ты хотел знать, сделал бы я это снова – да, сделал бы. Потому что так было нужно, и это было правильно.

Висконти сидел, не шевелясь, еще мгновение и вздохнул, отодвинувшись и распрямившись.

– Знал, что это услышу, – проговорил он неспешно. – Но должен был удостовериться.

– И что ж теперь, когда удостоверился?

– Сигнум, – сказал Висконти, коротким кивком указав на столешницу перед собою. – На стол.

Бруно вскинул голову, глядя на новое начальство растерянно, и нерешительно произнес, с явным усилием преодолев мгновенное ошеломление:

– Ты… на это не имеешь права. Такое решение принимает Совет.

– Совет принял решение, – откликнулся кардинальский доверенный, не глядя в его сторону. – Сигнум на стол, Гессе.

– Это бред, – с внезапной злостью в голосе вытолкнул Бруно. – Следователя с девятью годами безупречной службы лишить Знака за самовольство? Это что же за решения теперь принимает Совет после смерти отца Бенедикта?

– Совет принимает решения, которые идут на пользу делу, – все так же безучастно пояснил Висконти. – И его самовольство, сам знаешь, это случай далеко не единственный. Все эти девять лет он только и делал, что самовольничал, принимая решения порою даже вопреки прямым указаниям начальствующих.

– И всегда оказывался прав!

– Бруно, – тихо оборвал Курт, и помощник запнулся, переводя взгляд, полный бессильной злости, с одного на другого.

– Сигнум, – повторил Висконти.

Курт медленно поднял руку, сняв с шеи тяжелый стальной медальон, вес которого давно уже перестал ощущаться, перестал замечаться, и замечалась теперь лишь пустота, когда – изредка – приходилось снимать полированную бляху…

– Я этого так не оставлю, – не повышая голоса, пообещал помощник, когда звенья цепочки грохотнули о поверхность стола; Висконти на него не обернулся.

– Тоже считаешь, что это несправедливо? – спросил он, и Курт пожал плечами:

– Еще не решил. Но я вполне здраво себя оцениваю… пока. Однако, если Совет полагает, что моя служба приносит больше вреда, чем пользы…

– … то ты доверяешь решению Совета? – договорил Висконти, придвинув к себе одну из стоящих на столе шкатулок. – А напрасно. Совет тебя выбрал именно потому, что ты не доверяешь никому. Именно потому, что в своей правоте уверен, какие бы решения ни доводилось тебе принимать, потому что способен просчитать наперед многое, о чем даже не думают другие.

– Что значит «выбрал»? – настороженно уточнил Бруно, и Висконти вздохнул, откинув крышку шкатулки и вытянув за цепочку Сигнум – новенький, совершенно очевидно изготовленный совсем недавно.

– Не изводись так, защитник, – усмехнулся он, протянув Знак Курту. – Изгонять твое духовное чадо из Конгрегации никто не намеревается. Но я не отказал себе в удовольствии увидеть Молота Ведьм без его обычной спеси… Хотя, откровенно говоря, столь смиренной реакции не ожидал. Теперь даже не знаю, не должно ль мне стать за это совестно…

– Что это? – спросил Курт, и Висконти недовольно нахмурился:

– Рука устала держать. Уж прости, без полагающейся торжественности, – продолжил он, когда Курт осторожно, кончиками пальцев, взялся за цепочку протянутого ему Сигнума, и вновь посерьезнел. – Но какова работа, такова и церемония… Это Знак агента Совета, Гессе. Лишь второй за историю Конгрегации. Тот, кто был агентом до тебя, теперь состоит в Совете; status агента остался при нем, но у вас и области работы будут разными…

– Александер фон Вегерхоф… член Совета?! – выдавил Бруно неверяще, и Висконти кивнул:

– Совет должен состоять из четырех членов. Теперь, когда не стало отца Бенедикта, в нем отец Альберт, Александер, дон Сфорца, я и ты.

– Это пятеро, – заметил Курт, все еще держа Сигнум в руке; Висконти кивнул:

– Надень. Теперь это твой Знак… Да, пятеро. Мы с Бруно пока считаемся каждый за половинку ввиду неопытности и молодости. Но каждый из нас уже будет иметь право голоса… Все сложно, Гессе, такие времена. Так случилось, что перестроение Конгрегации совпало с довольно мутным временем в Империи, но мы должны с этим совладать.

– А я? Что теперь должен делать я?

– Работать, как прежде. Попросту теперь всем твоим действиям будут соответствовать должные полномочия. Больше свободы в действиях – и больше ответственности, Гессе. Об этом не забывай. И, разумеется, будут особые поручения напрямую от Совета – такие, о коих знать нельзя будет никому. И доступ к знаниям, не ведомым более никому, кроме членов Совета… А ты уж, верно, вообразил себя на месте Йегера?.. Быть может, это и на пользу.

– Может, и на пользу, – эхом повторил Курт, медленно надев на шею холодную цепочку медальона, и взял его в ладонь, разглядывая на сияющей стальной поверхности те мелочи, отличия, каковые должны были показать любому собрату по служению, что перед ним не просто следователь первого ранга, как то было отчеканено здесь.

– А теперь, – вздохнул Висконти, взяв в руку один из листов на столе, – твой первый раз, когда тебя допускают к сведениям, столь тайным, что от них, ни много ни мало, зависит судьба Конгрегации и Империи. И не надо делать такое лицо; такой информации в твоих руках не бывало никогда. Это расшифровка донесения от наших агентов в Италии. Оно касается одного из неуловимой троицы «Каспар, Бальтазар, Мельхиор»…

Исписанный ровным почерком лист Курт выхватил из протянутой ему руки нетерпеливо, почти бесцеремонно, окунувшись в текст разом, слыша, как затаил дыхание Бруно, склонившийся к бумаге над его плечом. Расшифрованное сообщение он прочитал дважды, всматриваясь в каждое слово, в каждую букву так, словно за нею таился какой‑то иной, не видимый ему смысл, и медленно поднял взгляд к лицу Висконти, наблюдавшего за ним терпеливо и серьезно.

– Мы не можем сказать, знает ли Бальтазар о том, что мы о нем знаем, – проговорил кардинальский доверенный негромко. – Но обязаны иметь в виду, что он может хотя бы догадываться.

– Господи Иисусе… – произнес Бруно почти шепотом. – Если он и впрямь это сделает, это же…

– … конец всему христианскому миру, – договорил Курт хмуро, отложив лист. – И это не фигура речи.

– Это лишь половина поступивших новостей, – вздохнул Висконти, протягивая ему второй лист. – Второе донесение дает нам пусть тоненькую, но все же нить к Каспару. Полагаю, оно будет тебе не менее интересно.

Курт замер, глядя на запись, и на сей раз медленно, точно боясь, что все исчезнет, взял лист за самый краешек, начав читать медленно, сдерживая желание выхватывать слова кусками, как клочья мяса – голодный пес…

– Мы знаем теперь, кто этот человек, – подтвердил Висконти, когда он, дочитав, так же неторопливо положил лист на стол. – Это не так много, но уже немало в сравнении с тем, что мы знали о нем прежде. И выходит, что и за покушением на наследника, и за произошедшим в Праге стоит не только Каспар, но и Бальтазар. Они впервые объединились столь явно.

– Прежде мы думали, – осторожно произнес Бруно, – что оба они члены какой‑то единой тайной организации. Но если они… Что у таких людей может быть общего? Какой у них интерес?

– И третье, о чем известно лишь Совету и одному‑единственному следователю, – кивнул Висконти. – Вы оба помните легенду о путешествии Лейва Счастливого и открытой им земле?.. Так вот, это не легенда. В руки Конгрегации попала его карта.

– Карта… – повторил Курт, нахумрясь. – Не находится ли ее копия на хранении у Императора?

– Именно. Схваченный тобою вор, нанятый Каспаром, пытался и не смог украсть именно ее.

– А следователь, который знал об этом…

– Госпожа фон Рихтхофен, да… Только прошу: не надо укоризн и споров о ее доступе к тайнам: о карте она узнала не от нас, а от Императора, который полагает ее своим доверенным лицом и личным агентом. Не отвлекайся, Гессе… Земля эта – есть, и Каспар очень стремится туда попасть. Мы не знаем, что он надеется там найти; быть может, он и сам не знает, а возможно – он знает то, чего не знаем мы. Но сколь бы ни был он влиятелен в своем кругу здесь, в Империи, он все же не в силах собрать флот, достаточный для путешествия в столь дальние земли. А Бальтазар – может. У него есть для этого и деньги, и власть, и влияние. Империи и Конгрегации придется драться на множестве фронтов разом. Но теперь мы хотя бы знаем, кто наши враги и как планировать ответное наступление; а наступление будет. Просто обороняться больше нельзя.

***

Донесение от: сентябрь, 1397 a. D.

«Вам, кого я знаю, от меня, которого вы знаете, salvete[886].

Спешу сообщить, чт омне стало ведомо, ибо думается мне, что, хоть сие и слух, но слух, внимания достойный, так как не просто некая персона в центре сего слуха, но та, от каковой ждать можно всякого и о каковой уже и из достоверных источников знаем мы немало ужасного.

Хочу сообщить вам, что о Бальтазаре Коссе, гнусно порочащем священный сан, среди кардиналов и заимодавцев идет слух, что вознамерился он занять Святой Престол. Полагает ли он каким‑либо образом сместить ныне действующего Папу, либо же еще каким мерзостным способом это совершить, но будто бы намерение его уже твердо и бесповоротно, и он собирает для того силы и влияние, и что будто бы его избрание вот‑вот должно совершиться. Все чаще вижу я с ним неприятного человека, каковой неведомо кем является и неведомо с какою целью беседует с Бальтазаром Коссою. Однажды мне довелось слышать его имя – «Фульво», но более ничего не удалось о нем разузнать, ни кто он, ни откуда, ни что ему нужно или зачем он нужен этому бесчестному мерзавцу.

Не знаю, что делать мне и как быть, и храни, Господи, мир христианский, ежели сей нечестивец, развратник и чернокнижник станет руководствовать нами! Во что превратит он Церковь Господню, что станется тогда? Ведь колдун и убийца на папском Престоле одним лишь собою осквернит чистое Тело Христово, и страшней того – вообразить не могу, что за решения он станет принимать и куда повернет стезю, каковая из последних сил своих стремится быть стезею правды!

Помилуй нас всех, Господи, и огради!

Засим остаюсь, да хранит вас Господь и споспешествует делам вашим, и спасет мир Свой».

Донесение от: сентябрь, 1397 a. D.

«По вашей просьбе я попытался узнать как можно больше о нынешнем бытии бывших членов упоминаемого мною в прежних донесениях студенческого общества Болонского университета, исповедующего «безвластие» как идею построения общества. Отчитываюсь в том, что мне удалось выяснить.

Георг (Йиржи) Дворжак, рождения 1347 a. D., основатель сообщества, ныне покойный. По полученным мною сведениям, был убит в Германии около трех лет назад Фемой. По неподтвержденным сведениям, в Феме он, невзирая на богемское происхождение, занимал не последнее место, и его смерть есть следствие внутренней борьбы за влиятельное место в этой организации.

Генрих Вуйтек (факультет прав), состоял в обществе «безвластников» с 1375 по 1380 a. D. Рождения 1350 a. D., из семьи беститульных землевладельцев, отбыл из Болоньи тотчас после окончания университета, как говорят, на родину, в Богемию, где следы его теряются, и местоположение установить не удается. Его семейство, как говорят, довольно приметно в своей деревне (Букованы, подле Карлсбада), посему есть возможность, пусть и малая, при необходимости получить информацию о нем от его родни.

Бальтазар Косса (факультет теологии), состоял в обществе с 1380 по 1383 a. D., полагаю, не нуждается в том, чтобы я вам о нем повествовал. Ринери Гуинджи (факультет теологии) с 1380 по 1383 a. D., его близкий друг, также.

Огюст Годар (факультет прав), состоял в обществе с 1385 по 1390 a. D. Сын адвоката, ныне держит свою адвокатскую практику в Орлеане, ни в чем крамольном замечен не был. Дайте знать, если нужно присмотреться к нему детальней.

Каспар Леманн (факультет прав), состоял в обществе с 1374 по 1381 a. D., рождения 1354 a. D., третий из пяти сын зажиточных крестьян из‑под Тюбингена. Вся семья погибла, пока шло его обучение в университете, во время междоусобицы двух местных землевладельцев. Следы его ныне теряются, и местоположение установить не удается. По неподтвержденным данным, возвратившись по окончании университета в Тюбинген и узнав о судьбе родни, весьма долгое время пребывал в депрессии, не пытаясь ни найти должность согласно своему диплому, ни возвратиться к крестьянскому бытию, после чего исчез. По слухам, Каспар Леманн упоминал о том, что желает отыскать старого друга по университету, Георга. Рискну допустить, что подразумевался Георг (Йиржи) Дворжак, но утверждать не возьмусь. Приметы, данные вами, при сравнении с услышанным от видевших его – совпадают (с поправкой на возраст).

Более тщательная проверка информации с моей стороны уже невозможна. Сообщите, требуется ли от меня еще что‑либо. Если да, вынужден сообщить, что наличные средства подходят к концу, так как сведения достаются не только с большим трудом, но и с большими затратами».

[1] И сказал им Иисус: идите за Мною, и Я сделаю, что вы будете ловцами человеков (Марк, 1; 17) (лат.).

[2] «Справочник о ведьмах» (лат).

[3] В реальности: «Compendium Maleficarum» – Гвацци; классификация – Бергамо).

[4] «Предостережение следователям» (лат).

[5] с отличием (лат.).

[6] анонимные сочинения (лат.).

[7] прости, Господи (лат.).

[8] «мир с вами» (лат.).

[9] то есть (лат.).

[10] природный недостаток (лат.).

[11] в идеале (лат.).

[12] Около 6 часов вечера.

[13] Благослови, Господи (лат.).

[14] Вывод (лат.).

[15] то есть (лат.).

[16] Умоляю вас, братия, остерегайтесь производящих разделения и соблазны, вопреки учению, которому вы научились, и уклоняйтесь от них (лат.).

[17] от всего сердца, всей душой и телом (лат.).

[18] сказать то, что должно быть сказано (лат.).

[19] «Тощий» (нем.).

[20] умеренным кушанием утолить голод (лат.).

[21] Букв. – «уже видел» (фр.).

[22] «Высокого роста, бледен и строен» (лат.).

[23] Трусишка, букв. – «заячья лапка» (нем.).

[24] Сладкое имя свободы (лат.).

[25] «общественное мнение» (лат.).

[26] «Занимательные истории, рассказанные особами в сане» (лат.).

[27] «О ведьмах» (лат.).

[28] «Наставление» (лат.).

[29] «Сущность демонов» (лат.).

[30] появился слух (лат.).

[31] Невменяемый наказан самим своим безумием (лат.).

[32] Die Axt im Haus erspart den Zimmermann – букв. «топор в доме избавляет от плотника», т. е., «сделай сам» (нем.).

[33] В соответствии с нормами права (лат.).

[34] Высшее право часто есть высшее зло (лат.).

[35] Молва, бедствие, быстрее которого нет (лат.).

[36] отличительный знак (лат).

[37] Кровь (нем.).

[38] Итак, вывод (лат.).

[39] Сгинь, изыди (лат.).

[40] История описана в «Ferrerius» Лимбоха.

[41] «Malleus Maleficarum» – «Молот ведьм», настоящая дата выхода в свет первого издания – 1486 год. Классический труд, посвященный демонологии, колдовству, а также содержащий указания по ведению следствия и допроса, ставший основой для подавляющего большинства процессов и даже создания стандартных инструкций для инквизиторов.

[42] Да разве на тебя что‑нибудь подействует? (лат.).

[43] для разнообразия (лат.).

[44] Страх – суровейший исправитель (лат.).

[45] Все меняется (лат.).

[46] подозрительная личность (лат.).

[47] и крепкие сердца ломает боль (лат.).

[48] Еще бы (лат.).

[49] Кто будет сторожить самих сторожей? (лат.).