Текст книги "Конгрегация. Гексалогия (СИ)"

Автор книги: Надежда Попова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 183 (всего у книги 196 страниц)

– Что вы их не бросите, – выговорила Адельхайда строго. – Это главное. Ведь ясно же, как Божий день, что все происходящее – попытка внести раздор. Сначала это убийство цвета знати, заметьте, толькознати – простой люд остался жив и здрав. Теперь эти слухи… Они надеются, что от вас отвернутся те, кто испугаются возмездия за службу вам, а вы сами испугаетесь мести темных сил и отвернетесь от тех, кто сегодня находится под вашей защитой.

– А я рекомендовал Его Величеству выдворить всех, – тихо произнес фон Люфтенхаймер. – Это уже не шутки. Никакие связи не стоят собственной жизни, а защитить от того, что назревает, это рыцарство его не сможет.

– Вы это серьезно? – переспросила Адельхайда, нахмурясь. – Вы впрямь предлагаете выгнать тех, кто остался с Императором, невзирая ни на что?

– Они остались с Его Величеством, потому что им было некуда более идти. Потому что испугались остаться наедине с неведомым, потому что опасаются пускаться в путь, где их может застигнуть этот призрак.

– И вы предлагаете просто выгнать этих людей?

– Если хоть доля истины есть в этих слухах, если от них исходит опасность – да.

– Вы ведь тоже принимали участие в турнирных баталиях, – заметила она, – так что же, и вас тоже выставить вон?

– Если надо, я готов покинуть пределы королевского дворца и даже Праги, – ни на миг не замявшись, кивнул фон Люфтенхаймер. – Ничья жизнь не дороже императорской и ничья безопасность не превыше интересов государства.

– Ваше Величество! – строго выговорила Адельхайда, и Рудольф болезненно поджал губы, отведя взгляд. – Вы ведь не намереваетесь прислушаться к такому совету?

– Я уже не знаю, чьих советов мне слушать, – не сразу отозвался он. – С одной стороны, какая‑то доля правоты в словах Рупрехта имеется. Но с другой – да, и вы тоже правы. Я понимаю, что из‑под меня пытаются выбить трон, а из‑под трона – его опору, рыцарство. Да, я знаю, что именно оно и есть мой главный союзник, а вовсе не те зажравшиеся землевладельцы, каковые и рыцарями‑то зовутся по недоразумению. Капеллан, само собою, полностью с вами единодушен, и считает, что я должен защитить своих подданных, он так же, как и вы, полагает, что разогнать всех – далеко не лучший выход. Конгрегаты этой ночью намерены совершить вигилию[861] и призывают всех, нашедших приют в моем дворце, и меня самого принять в нем участие… Сомневаюсь, что это поможет и впрямь отведет беду, если молва не лжет, но мне придется поступить в соответствии с их наущениями, дабы подать пример прочим и создать хотя бы видимость того, что что‑то делается. Однако, госпожа фон Рихтхофен, даже если слух пущен всего лишь для устрашения, если всё это – ложь, или же если не ложь, но молитвы конгрегатских священников помогут… Это ведь ничего не изменит. Это ничего не решит. Не устраивать же подобные стояния вечно и не прятать же мне всех этих людей здесь до конца дней их!

– Разумеется, проблему надо решать, – согласилась она, – и это будет сделано, но сие есть вопрос второстепенный, как бы ни странно это прозвучало. Сейчас я хочу услышать от вас, что вы намерены сделать с вашими гостями, с вашими подданными, доверившимися вам.

– Это может быть опасно, Ваше Величество, – настойчиво произнес фон Люфтенхаймер. – А если может – стало быть, и будет.

– Жить вообще опасно, – возразил Император хмуро, – от этого, как говорят, умирают… Если слухи не оправдаются или помогут молитвы конгрегатов, я прославлюсь как король‑трус, что не особенно посодействует единению Империи и укреплению моей власти. Разумеется, я не смогу указать на дверь моим последним сторонникам, госпожа фон Рихтхофен. Не столько даже из человеколюбия, сколько из трезвого расчета.

– Слава Богу, – серьезно отозвалась Адельхайда, бросив укоризненный взгляд на хмурого фон Люфтенхаймера. – И, я прошу вас, Ваше Величество, держитесь уверенней перед ними. Даже если вам самому страшно, если вы не знаете, что делать и как быть, они не должны этого видеть. Сейчас их защита – не только крепость стен вашего дворца, но и твёрдость вашего духа.

– А что моязащита? – спросил Рудольф тоскливо и, не дав ей ответить, отмахнулся, обратясь к фон Люфтенхаймеру: – Рупрехт, решение принято. Никто не выйдет из моего замка. Я знаю, что эти неприятные слухи сподвигли уже кое‑кого из моих гостей принять решение покинуть Прагу без моих просьб. Проследите, чтобы эти люди остались. Проследите, чтобы именно эти людинепременно остались.

– Я считаю это неразумным, – заметил тот мрачно. – Но как вам будет угодно, Ваше Величество.

– Вот именно, – подтвердил Рудольф, кивком головы указав ему на дверь. – Идите, Рупрехт. Решение принято.

– Для чего вы спровадили его отсюда? – осведомилась Адельхайда, отперев перед фон Люфтенхаймером дверь и снова закрыв ее за его спиною; Император раздраженно поморщился:

– Не всем и не всё дозволено слышать и знать. Заметьте, вы единственный человек, не подпадающий под сие определение.

– Заметила, – кивнула она. – Так в чем же дело?

– Дело в карте, госпожа фон Рихтхофен. Так сложились обстоятельства, что вы направили свое внимание на иное дело, и именно оно теперь имеет наибольшее значение и требует приложения усилий в первейшую очередь. Надеюсь, вы не станете вновь обвинять меня в бессердечии, если я справлюсь у вас, нет ли каких мыслей или выводов касательно происшествия, из‑за которого я и не позволил вам вкусить заслуженный отдых?

– Бессердечие несомненная добродетель монарха, – отозвалась Адельхайда убежденно. – Однако благодарю за заботу о моем душевном благополучии… Я не забыла о том, что задержало меня в Богемии, Ваше Величество, и – да, у меня имеются даже некоторые наметки по первоначальному расследованию.

– Какие именно?

– А вот этого я вам не скажу. Пока в моих мыслях лишь подозрения и допущения, я не стану обременять ими вас. Скажу лишь, что, видимо, оба дела в некотором роде связаны.

– Хотите сказать, что человек, знающий тайны моей сокровищницы, обеспечил и доступ к трибунам?

– О, – одобрительно кивнула она, – снова скажу, что в вас пропадает следователь. Да, я полагаю, что так. Не убеждена всецело, не могу сейчас назвать имен и указать на конкретного человека, но почти уверена, что права. В любом случае, Ваше Величество, не тревожьтесь: не окончив того дела, я вас не покину.

– А не приходило ли вам в голову и впрямь меня покинуть, госпожа фон Рихтхофен? – вдруг спросил тот серьезно. – Бросить все это и зажить жизнью обычной женщины?

– Бог мой, – покривилась она, – вы словно сговорились – вы и моя горничная.

– Вашей подруге надоела жизнь, граничащая со смертью? – уточнил Император, кивнув на закрытую дверь в комнату Лотты. – Это неудивительно. Я вообще с трудом представляю, где и как вам удалось отыскать женщину, столь же…

– … сумасшедшую, как и я? – докончила Адельхайда, когда тот запнулся, и невесело усмехнулась: – Она была, как и я, молода, полна сил и недовольна жизнью, которую дозволяет нам наше общество.

– Однако всему есть пределы?

– Видимо, да. Увы, мне придется искать себе другую помощницу.

– А мне?

– Вам – нет, – улыбнулась она. – Жизнь, граничащая со смертью, все еще меня привлекает, как и возможность сделать так, чтобы с нею как можно реже граничила ваша.

– Порою мне хочется, чтобы эта грань исчезла, – тихо отозвался Рудольф. – Видимо, отец был прав, и я не слишком гожусь на роль правителя великой державы… Сегодня была минута, когда я сожалел, что не оказался на трибунах в тот момент. Все мои проблемы были бы решены в единый миг.

– Вы просто устали, – настоятельно произнесла она, осторожно тронув его за локоть, и тот перехватил ее руку, внезапно привлекши Адельхайду к себе и, обняв, замер, ткнувшись лбом в ее плечо.

– Я устал, – глухо повторил Рудольф, и она замерла, сдержав первое инстинктивное желание высвободиться. – Я действительно устал. Устал делать вид, что все в порядке, а когда не в порядке – что я со всем справлюсь. Устал от заговоров, убийств, войн, политики, приближенных и родичей. Вы полагаете, конгрегатский кардинал так уж раздражает меня вмешательством во все мои дела? – спросил Рудольф, вскинув голову и глядя ей в глаза. – Да черта с два! Я бы с превеликим удовольствием вверил ему и трон, и эти земли, и весь тот бардак, что творится в этой стране!

– В вашейстране, – тихо поправила Адельхайда, и тот, на миг замерев, медленно разжал руки и отступил назад, распрямившись. – Это ваша страна. Ваша земля. Ваши люди. Без вас они ничто, лишь скопище тел и душ. Вы делаете этих людей – подданными Империи, вы делаете Империей эту землю, и на вас лишь держится сама жизнь этой Империи. Сдадитесь вы – умрет и она.

– Конгрегаты посадят на мое место другого, – все так же приглушенно отозвался Рудольф. – Например, Фридриха. Ведь и сам я готовил его к тому…

– Сейчас Империи нужны вы, – строго возразила она. – И тем людям, которые в эти минуты гадают, что принесет им грядущая ночь – тоже нужны вы, их монарх, их защитник, правитель их государства. Не Рупрехт должен сейчас следить за тем, чтобы вас не покинули самые преданные, а вы сами. Идите к ним. Будьте с ними. Скажите своим людям, что не дадите их в обиду даже духам Ада, и они пойдут за вами даже и в этот Ад, зная, что их монарх того достоин.

– Боюсь, Ад вскоре придет ко мне сам… – уже чуть слышно проронил Рудольф; помедлив, развернулся, и, не произнеся больше ни слова, двинулся прочь.

Адельхайда, заперев за ним дверь, еще долго стояла у порога, упершись ладонью в тяжелую створку и опустив голову.

Император устал… Хуже этих двух слов ни для одной державы ничего быть не может. Никакие войны, заговоры, мятежи, беспорядки не сравнятся с ними по опасности, тяжести, по тем последствиям, что могут повлечь они за собою.

Да, Рудольф, давно лишенный иллюзий в отношении своей персоны, был прав: когда пройдет его время, место правителя займет Фридрих. Но не теперь, не сейчас, сейчас еще слишком рано взваливать на плечи мальчишки тяжесть огромной Империи, которая трещит по свеженаметанным швам и норовит распасться на клочки, раздираемая внутренними смутами и внешним врагом. Слишком велика эта тяжесть, слишком серьезна работа. Пусть такой, усталый и ничего уже не желающий Император, но он должен быть, должен остаться таковым и тащить эту телегу дальше, как может, и бравировать перед подданными, и улыбаться союзникам, и грозить недругам. Должен, а значит, сможет…

***

Сентябрь 1397 года, Германия.

– И так будет всегда?

К Фридриху Курт обернулся неспешно, отложив в сторону ложку, каковой вкушал ранний завтрак в комнате наследника – до сего мгновения в гробовой тишине.

– Что именно? – уточнил он, и принц кивнул на дверь, ведущую в коридор:

– Это. Люди, желающие моей смерти. Близкие, союзники и друзья, внезапно оказывающиеся врагами. Неизменное ожидание удара в спину. Это будет теперь всегда?

– Да, – подтвердил Курт. – Это будет всегда.

– Не особенно утешает…

– Неужто для вас это стало неожиданностью?

– Нет, – тихо отозвался наследник, глядя в миску с нетронутой снедью. – Но обрести тому подтверждение вот так, зримо, от того не менее неприятно… Я даже не знаю, отчего мне сейчас всего мерзее – оттого ли, что где‑то есть немалое количество людей, которые имеют целью своей жизни мою смерть, оттого ли, что верить нельзя никому, или оттого, что люди, которые до сей поры были во всех отношениях верны и надежны, оказались…

– … такими, как все? – подсказал Бруно, до сей поры молчавший, и Фридрих, помедлив, кивнул:

– Да, святой отец. И не меньше меня удручает то, что пострадали в этой истории два невинных человека: мой телохранитель и ваш боец.

– Невинный?! – поперхнулся фон Редер. – Ваше Высочество, этот невинный хотел всадить в вас стрелу!

– Я заметил, – криво улыбнулся Фридрих. – Однако сделал он это не потому, что имел ко мне личную неприязнь, не по своим политическим убеждениям… Он пострадал, быть может, более всех в этой истории. Теперь он лишился семьи… я даже не желаю пытаться вообразить себе, каково это. И скажите мне, майстер Гессе, все это того стоит?

– Стоит ли Империя жизней вашего телохранителя, Хельмута и его жены и сына? – уточнил Курт прямо. – Вы ведь знаете, что я вам отвечу, Фридрих.

– Знаю, – согласился тот. – И ratio говорит мне самому, что это так. Но такое положение дел мне не по душе.

– Империи строятся на костях, – произнес Курт негромко. – На крови, жертвах, смерти.

– А разве должны не на правде, верности и справедливости?

– А это Империи должен обеспечить правитель. Именно он и должен сделать так, чтобы жертвы были не напрасны и смерти – не бессмысленны.

– Рано или поздно это придется делать мне… но я не знаю, насколько это возможно. Ведь для этого должно быть еще и единство, а его нет. Да, знаю, майстер Гессе, вы скажете, что и это тоже будет моей задачей, однако же я смогу лишь обеспечить, если посчастливится, единство земель, но как я смогу совладать с разладом в умах? Взгляните, что происходит вокруг нас… Конгрегация и мой отец тратят массу сил на то, чтобы держать в узде курфюрстов, чтобы завоевать благорасположение вольных городов, и все это ни к чему не приводит. На троне Империи уже третье поколение правителей из рода фон Люксембургов, отец регулярно разъезжает по германским землям, я сам провожу в Карлштейне так мало времени, что не помню расположения большей части комнат, я Германию знаю лучше Богемии, а меня по‑прежнему почитают чужаком, причем всюду. Немцы помнят, что я частью богемец, а богемцы не могут мне простить, что я и немец тоже.

– Слава Богу, что ни те, ни другие не помнят еще и о французской крови, каковой в вас куда больше, чем немецкой и богемской вместе, – заметил Курт с усмешкой и, перехватив взгляд наследника, вздохнул: – Примете ли совет по управлению Империей от простого следователя?

– Не прибедняйтесь, майстер Гессе, – укоризненно отозвался тот, кивнув: – Говорите. Не думаю, что вы скажете глупость или бессмыслицу.

– Вслушайтесь, что говорите вы сами, – наставительно сказал Курт. – «Немцы», «богемцы», «Германия», «Богемия»… Для вас самого Империя и населяющие ее люди не неделимы. Вы сами не мыслите свое государство единым. Вы продолжаете видеть его сонмищем разрозненных народов, по нелепой прихоти судьбы собравшихся вместе. Вначале вы должны преодолеть разлад не в умах подданных, а в своем собственном: никто, ни один человек не поверит в ту идею, в которую не имеет веры несущий эту идею. Вы, именно вы первым и должны это понять; понять на самом деле, поверить в это, а не просто проповедовать другим лишь потому, что так проще держать Империю в кулаке. Я и Бруно немцы, отец Бенедикт, как и вы, частью богемец, майстер Сфорца и вовсе итальянец, но препятствует ли это тому, чтобы Конгрегация была не просто конгрегацией, а поистине сообществом, единым, как семья? Знаю, о чем вы подумали и почему сейчас так ухмыляется господин фон Редер; да, есть и здесь предательство, есть и среди нас паршивые овцы, но потому это так и режет слух, потому так и цепляет за душу, что это – не правило, а исключение, это нечто выходящее из ряда вон. В прочем же – мы одно целое, Фридрих. Здесь нет богемцев, вестфальцев, баварцев, есть служители Конгрегации. Даже наши внутренние трения, все эти вечные споры между следователями, expertus'ами и зондерами – все это поверхностно и несерьезно, в любую минуту любой expertus встанет на защиту курьера, а зондер порвет глотку тому, кто поднимет руку на следователя. И вокруг вас, в вашем государстве, тоже нет немцев и богемцев: все это лишь в умах, и в вашем в первую очередь. А на деле есть подданные, есть граждане Империи – все, бароны, торговцы, простые горожане, вольные крестьяне, герцоги, будь они кельнцы, пражцы, мюнхенцы; все они – одно целое: ваш народ, Фридрих и – народ Господа. Именно вы сами первым и должны это осознать, иначе люди за вами не пойдут. Вы лишь сможете их тащить их за собою силой, мы – сможем погнать их за вами, но долго так длиться не будет. Единство должно быть истинным, и начаться должно – с вас.

– И… – тихо проронил наследник, когда Курт умолк. – Почему средь вас единство достигнуто, а в Империи – нет? что отличает Конгрегацию от Империи?

– А как вы сами думаете, Фридрих? Что?

Тот снова помедлил, глядя в стол перед собой, и все так же негромко произнес:

– Идея?..

– Людям нужна Идея, – согласно кивнул Курт. – За нею они пойдут, ей будут служить, будут за нее умирать, если придется; она и сама будет служить им, защищать их, поддерживать, кому‑то давать цель в жизни, кого‑то подстегивать, кого‑то смирять. Человек может жить впроголодь, без тепла, без света, но не может без цели, без Идеи. Я знаю, о чем говорю, потому что именно это воспитало меня самого, именно это дало мне жизнь и смысл в жизни.

– А можно задать вам вопрос об этом, майстер Гессе? – с внезапным смущением спросил наследник, и Курт, помедлив, приглашающе повел рукой. – Как так сложилось? Ведь в академию вы попали из кругов… прямо скажем…

– Ниже некуда, – подсказал Курт, и тот кивнул:

– Да. Вы угодили в руки своих наставников, будучи человеком такого склада ума, такого образа жизни, каковой не предполагал готовности служить не только такой идее, а какой бы то ни было вообще. Почему же всё изменилось? Как? Как это сделали с вами? Приношу извинения за прямоту, однако…

– Вам не за что извиняться, Фридрих, – вскользь улыбнулся Курт. Два мгновения он молчал, глядя в ожидающие глаза напротив, и, вздохнув, вымолвил: – Однажды… на тот момент я пробыл в академии всего несколько месяцев… мы повздорили с одним из воспитанников. Тогда еще нас не звали курсантами; просто – «воспитанники»… Он сказал мне что‑то оскорбительное, я ему ответил, возникла перепалка, переросшая в драку, и в этой драке я его серьезно отметелил. Мальчишка был того же сложения, что и я, мой ровесник, но его отловили не на городских улицах, а на какой‑то дороге, и у меня за плечами был опыт, которого у него не было: вот такие драки и людские смерти на моей совести. А он… Словом, я одержал верх тогда. И когда я почти готов был начать бить уже упавшего, успел вмешаться майстер Сфорца. Нас развели по разным кельям: моего противника в лазарет, а меня в карцер, предварительно всыпав мне десяток горячих во дворе академии. И вот, сидя в запертой комнате, я бесновался, злясь и на себя, и на своего противника, и на Сфорцу за то, что вмешался, когда я почти уже сквитался с ним… И вот тут ко мне вошел отец Бенедикт. Первое, что он сказал – это было не порицание за совершённое, не упрек в гневливости, первым был вопрос о моем самочувствии. А ведь и правда, кроме исполосованной спины тогда страшно болело лицо – мой противник все же успел меня пару раз достать, болела рука, которую Сфорца едва не вывернул, когда разнимал нас… Я тогда этого не ожидал, и потому, быть может, не думая, ответил, что – да, у меня все болит. Отец Бенедикт тогда открыл дверь и сказал: «Пойдем». Он сам отвел меня в лазарет, где меня привели в относительно здравое состояние… Пока лекарь занимался мною, отец Бенедикт как бы между прочим заметил, что у кардинала и впрямь рука тяжелая, да и с нервами беда… он не сказал «при такой‑то компании, как вы», но это было ясно и так. А потом он пустился в воспоминания о том, сколько сил было положено на обустройство академии. Не сказал бы, что мне это было безумно интересно, но после того, как начался этот наш разговор, я уже не мог злиться на него, как прежде, и слушал внимательней, нежели обыкновенно, даже внимательнее, чем его прежние наставления и укоризны.

– Вы в тот день и переменили отношение ко всему, что было с вами, майстер Гессе? – тихо уточнил наследник, и Курт медленно качнул головой:

– Не вполне… Пожалуй, я расскажу вам еще кое‑что, Фридрих. Знаете, как укрощают строптивых лошадей крестьяне в деревнях? На животину нагружают ношу предельно тяжкую и гоняют ее до исхода сил. И вот, когда конь готов уже упасть замертво, подходит хозяин, снимает с нее груз, гладит, дает воды… Всё. С этого мига животное покорено. Оно уже не помнит, кто истязал его, по чьей воле всего минуту назад оно едва не умирало – помнит только того, кто освободил его от бремени и облегчил страдания. Когда заходит речь о человеке, можно с убежденностью говорить: с девятью из десяти вполне возможно повторить тот же трюк. Порой, правда, все ж приходится разделять истязателя и благодетеля, но не всегда даже надо силиться сделать это разделение очевидным. Особенно когда речь идет о ребенке… Спросите, для чего я рассказал вам все это?

– У меня есть одно допущение, – не сразу отозвался Фридрих. – Однако не убежден, что оно верное.

– Так говорите. Сейчас, если вы ошибетесь, ваша ошибка ничего не будет вам стоить и ни на чем не скажется. В будущем так будет нечасто.

– Вы хотели сказать, – нерешительно произнес наследник, – что идея, прежде чем начать собственную жизнь, прежде чем стать поводырем сама, поначалу существует неразрывно с чьей‑либо личностью, с какой‑то персоной, которая и придает этой идее видимость важности. Когда‑то для вас так было с вашим наставником. Сперва он привлек вас к себе, заинтересовал собою, и уж после вас стала интересовать идея, носителем которой является человек, пробудивший ваши симпатии.

– Когда‑то так было и со мной, – негромко проговорил Бруно. – Когда‑то к тому, что само по себе вызывало у меня омерзение, меня повернул тоже человек. Вот этот человек. Когда‑то, в один какой‑то миг, я подумал, что идея, ради которой даже такая неприятная личность готова отдать жизнь, чего‑то да стоит… Разумеется, потом я видел многих людей, готовых жертвовать жизнью за идеалы гнусные и омерзительные, но тогда мне посчастливилось, и я вступил на правильную тропу.

– И применительно ко мне… – уже чуть уверенней уточнил наследник, – учитывая, что говорил майстер Гессе – о том, что сначала в идею единства должен поверить я сам… Вы хотите сказать, что носителем ее должен быть я, она должна быть неотъемлемой частью меня самого, и тогда я смогу вести за собою других?

– Вы достойны титула, который носите, Фридрих, – так же негромко ответил Курт. – И вы все понимаете верно.

– И вы отчего‑то говорите все это мне, а не моему отцу, – уже тверже произнес наследник, прямо взглянув собеседнику в глаза. – Вы говорите как о поводыре обо мне, а не о нем. Хотя я никто, и мое будущее еще не известно никому, а трон, Германия… Империя – в руках моего отца.

– Так ли это? – по‑прежнему тихо ответил Курт, не отведя взгляда. – Его Величество не дает государству развалиться, удерживает его изо всех своих сил, строит его; да. Но пока лишь строит, и сказать, что держит Империю в руках – может ли он? На это нужно время, Фридрих. Много времени. Раствор, которым скреплены разрозненные части страны, собранные вместе вашими отцом и дедом, должен застыть, части должны скрепиться. До тех пор брать их в руки нельзя, иначе все просто рассыплется. И когда время пройдет, когда наступит пора – тогда и придет ваш черед. И вы должны быть к этому готовы. Готовы дать вашему народу ту самую Идею. Подумайте теперь, после всего, что услышали и сказали: почему так легко всколыхнулось недовольство, почему так скоро расползается зараза этих бунтов, восстаний, мятежей? Некто дал им, погрязшим в серости, в однообразных буднях, в обывательщине – Идею. Он успел, увы, прежде нас с вами. Теперь задача будет много сложнее.

– Им дали идею разрушения, – невесело отозвался наследник. – Такие вещи почему‑то принимаются куда проще…

– Потому что человек грешен, – негромко сказал Бруно и пояснил, повстречав вопросительный взгляд: – Такова наша природа. Когда‑то человек разрушил свой Рай, потом Каин разрушил жизнь, и во всю историю человек только и делал, что разрушал. Порой появлялся кто‑то, кто приносил идею созидания, но всегда она требовала усилий, работы – над собою и над миром, а потому всегда приживалась с трудом. Разрушать куда проще. И разрушение не требует ответственности.

– «Наша природа»… – повторил Фридрих медленно. – Стало быть, такими нас создали?

– Господь создал нас способными к мысли, – возразил Бруно наставительно. – К творению; как и сказано, по образу и подобию Своему. Любое творение – для нас– это изменение того, что уже существует. Но от нас зависит, как мы будем это делать – руша, чуть‑чуть направляя, перестраивая или совершенствуя. Сейчас мы столкнулись с разрушением, и нам… вампредстоит направить в иное русло жажду Идеи, по которой, как видно, изголодались люди, предстоит заставить их понять, что не ломая, а строя, можно изменить в жизни что‑то к лучшему.

– И как я должен это сделать? – спросил наследник с тоской и, не дождавшись от Бруно ответа, обернулся к Курту. – Как?

– Когда вы сумеете на этот вопрос ответить, Фридрих, тогда и настанет время браться за это, – отозвался он. – Сейчас же могу лишь вам сказать, что вы должны помнить главное: мы – с вами. У вас есть надежный союзник, помощник, который избавит вас от многого и будет споспешествовать на этой стезе. Но помните и другое: вы один. И всегда будете один.

– Это… несомненно, утешающая новость, – уныло усмехнулся Фридрих. – Весьма обнадеживающая.

– Это просто правда, – пожал плечами Курт. – Взгляните, что происходит вокруг вас уже теперь, а после – подумайте, каково будет впредь. Люди вокруг вас будут умирать – за вас, вместо вас, из‑за вас; союзники, подданные, враги. Близкие. Те, кого вы почитали друзьями. Будут предательство, малодушие, леность со стороны тех, на кого вы будете полагаться, а потому полагаться должны быть готовы только на самого себя.

– Майстер Хауэр говорит мне это все время, пока я тут…

– Ну, Альфред ерунду два месяца нести не станет, – хмыкнул Курт, многозначительно присовокупив: – К слову, Фридрих. Поскольку опасность устранена, и в некотором смысле ваше бытие в этом лагере возвратилось в прежнюю колею, будьте готовы и к тому, что завтра поутру Альфред разбудит вас чуть свет и погонит на плац. А то и сегодня. Посему я крайне рекомендовал бы вам, покончив с завтраком, уделить время сну.

– Я не смогу уснуть, – возразил наследник, поморщившись, словно от головной боли, и Курт пожал плечами:

– А вы смогите. А то ведь я могу и накляузничать об этом Альфреду, а он доведет вас до белого каления очередной пространной лекцией на тему «Хозяин ли вы себе самому».

– Пожалейте, – выдавив из себя неискреннюю улыбку, попросил Фридрих нарочито жалобно. – И без того я ночами слышу его наставления во сне. Если б отец знал, на какую судьбу меня обрекает, направив сюда…

– Да, – внезапно оборвал его фон Редер и, спохватившись, коротко склонил голову: – Прошу прощения, Ваше Высочество… Майстер инквизитор, – продолжил он, когда наследник вяло отмахнулся, – поскольку дело закончено, я полагаю, будет логичным отправить Его Величеству мой отчет о ситуации прежде установленного времени. Мне думается, что и вы бы желали, чтобы ваши вышестоящие были извещены о произошедшем; ведь, как я понимаю, дальнейшая судьба этого… человека уже есть забота не ваша, а соответствующих чинов Конгрегации?

– Вы понимаете верно, – согласился Курт, уловив краем глаза, как снова нахмурился, поджав губы, наследник. – И – да, пожалуй, впервые я с вами совершенно единодушен.

– Вы это говорили всерьез, майстер Гессе? – вновь понизив голос, с усилием выговорил Фридрих. – Его и впрямь ждет такая… страшная судьба?

– Вы ведь знаете законодательство собственного государства, а я сказал вам, что он заслужил согласно нашим… – начал Курт, и тот оборвал, не дав докончить:

– Но для своих – неужели нет никакого снисхождения?

– Для своих – тем паче. «Omni autem cui multum datum est multum quaeretur ab eo et cui commendaverunt multum plus petent ab eo[862]», и это справедливо.

– Но немилосердно.

– Милосердие несправедливо, Фридрих, это еще одно, что вам надлежит запомнить.

– Этот человек годы жизни отдал своему служению, и теперь ему уготована такая участь – из‑за одной ошибки, из‑за того, что было сделано по слабости… даже не слабости – по глупости!

– За все надо отвечать. Каждому по своей мере.

– Ведь он и без того уже наказан. Он потерял семью… Я не хочу его смерти, – вдруг с неожиданной твердостью произнес Фридрих. – Он покушался на мою жизнь, ведь так? Что говорят ваши правила, майстер Гессе, в случае, когда пострадавший не желает предъявлять претензий? И когда пострадавший – потенциальный наследник трона Империи и ваш будущий правитель?

– В данном случае это значения не имеет, – возразил Курт твердо. – Ни ваше к нему снисхождение, ни ваш титул. Он служитель Конгрегации, находится под ее властью и подлежит ее правосудию. Мне жаль, – тихо присовокупил он, поднимаясь. – Но вашей власти на это нет.

– Полагаешь, так и будет? – спросил Бруно, когда дверь комнаты Фридриха закрылась за их спинами, и они остались наедине в полумраке коридора. – Думаешь, Совет не сделает скидку на обстоятельства?

– Когда мы были в академии, – не ответив, произнес Курт размеренно, – ты спросил, думаю ли я, что ты справишься с обязанностями, кои теперь на тебя будут возложены после смерти отца Бенедикта… Вспомни об этом. Теперь у тебя будет голос в Совете. И тебе в том числе принимать решение. Да, – кивнул он, когда Бруно внезапно остановился, закрыв глаза с болезненным стоном. – Уже успел забыть за всеми этими перипетиями?

– Да… – проронил тот чуть слышно.

– Вот то‑то и оно. А теперь подумай. Это предательство в самом сердце Конгрегации. Не в душе еще, но в сердце. Об этом знает личный телохранитель Императора и наследника, об этом знают его люди, об этом вскоре узнает Император и его приближенные, об этом узнают многие и многие люди со стороны. Об этом знают соратники Йегера. Об этом узнает Келлер, другие бойцы группы… И все, знающие о предательстве, должны знать и о том, что такие деяния наказуемы, что Конгрегация не покрывает преступления только потому, что они совершены кем‑то из своих. Сейчас милосердие и впрямь будет несправедливым. Скажи мне сейчас ты сам, скажи так, будто мы на заседании Совета, и за тобой последнее слово: что надо сделать? Приговорить его по всей строгости или проявить милосердие и закрыть на это глаза?

Еще несколько мгновений Бруно стоял недвижимо, глядя себе под ноги, и, наконец, медленно, с усилием, тронулся с места и молча зашагал дальше по коридору. Курт двинулся следом, не говоря ни слова, глядя в спину перед собою – сгорбившуюся, словно на плечи его бывшему подопечному взгрузили огромную наковальню.

А ведь эту тяжесть, давящую, пригибающую к земле, гнетущую тяжесть – ее сейчас ощущали все. Отец Бенедикт, уходящий хоть и в урочный час, но понимающий, что все ж уходит невовремя, да и не будет оно никогда – то время, когда можно будет со спокойной душою уйти, покинув все то, что столько лет выстраивал и пестовал. Сфорца, на чьи плечи ложились сейчас все заботы, осознающий, что и он может в любой миг исчезнуть, оставив свое детище без своего надзора, совета, связей, опыта. Талантливый и неглупый, но все же мальчишка Висконти, на которого обрушились прежде делимые с другими тяготы, обязанности, ответственность, доселе не бывалая. Бруно, даже еще не до конца осознавший, в какое ярмо впрягается…