Текст книги "История всемирной литературы Т.8"

Автор книги: Георгий Бердников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 48 (всего у книги 101 страниц)

На глазах экспрессионистов рушилась старая и начиналась новая эпоха. Небывало новый жизненный материал требовал своего осмысления. В этих условиях чрезвычайно сложной задачей было искать черты времени в их бесконечно многообразном конкретном преломлении, как это делали писатели-реалисты. Экспрессионисты шли иным путем: свои общие представления о действительности они пытались выразить в обобщенных абстрактных образах. «Не падающий камень, а закон тяготения!» – вот формулировка одного из главных эстетических принципов экспрессионизма.

В характере времени коренится и другая особенность экспрессионизма – напряженная субъективность. Задолго до рождения термина, обозначившего новое течение, под пером его адептов постоянно повторяются слова «интенсивность», «экстаз», «радикализм», «непомерность чувства». В эстетических программах и манифестах пестрят слова, более уместные в религиозной проповеди, философском трактате или политической статье: речь идет о преобразовании мира силой человеческого духа. Характерной темой экспрессионизма стал бунт молодого поколения против поколения «отцов». «Сын» (1914) – называлась знаменитая предвоенная пьеса Вальтера Газенклевера, выведшая экспрессионистическую драматургию на сцену. С укладом «отцов» связывались очень широкие представления. В какой-то мере экспрессионисты восставали против действительности вообще – ее устоявшегося быта, ее политического устройства, ее государственных институтов, ее несправедливости и жестокости, а вместе с тем против общепринятого языка, существующей культуры, «доэкспрессионистического» искусства. Социальная почва этого бунта осознавалась неясно. Последнее обстоятельство, а не только бурный характер эпохи придавало голосу экспрессионистов чрезвычайную, неестественную напряженность.

Все было в этом искусстве «слишком»: резкое столкновение контрастных тонов, нарочито неправильные ритмы, нарушавший законы грамматики язык. Образы деформировались от переполнявшего их внутреннего напряжения. «Драма крика» – под таким названием вошла в историю немецкой литературы экспрессионистическая драматургия. Взаимосвязь конкретных фактов игнорировалась как нечто неустойчивое и второстепенное. Утверждалась незакрепленность всех соотношений: великого и малого, прекрасного и безобразного, духовного и материального, абстрактного и конкретного, сущности и явления. Все нужно было осмыслить наново.

Литературный экспрессионизм начался с творчества нескольких больших поэтов – Эльзы Ласкер-Шюлер (1876—1945), Эрнста Штадлера (1883—1914), Георга Гейма (1887—1912), Готфрида Бенна (1886—1956), Иоганнеса Бехера (1891—1958). Гейм и Штадлер жили недолго. Но в их поэтическом творчестве уже создан был язык экспрессионизма, своеобразный у каждого и в то же время отличавшийся некоторыми общими поэтическими законами.

Поэзия Георга Гейма (сб. «Вечный день», 1911, и «Umbra vitae», 1912) не знала крупных форм. Но и в малых она отличалась монументальной эпичностью. Гейм видел порой землю с немыслимой высоты, пересеченную реками, по одной из которых плыла утопленница Офелия. В преддверье мировой войны он изображал большие города упавшими на колени (стихотворение «Бог городов»). Он писал о том, как толпы людей – человечество – неподвижно стоят, покинув дома, на улицах и с ужасом смотрят в небо.

Еще до начала первой мировой войны в экспрессионистической поэзии были выработаны приемы, впоследствии широко разработанные, – монтаж, наплыв, внезапный «крупный план».

Так, в стихотворении «Демоны городов» Гейм писал, как огромные черные тени медленно ощупывают за домом дом и задувают свет на улицах. Спины домов сгибаются под их тяжестью. Отсюда, с этих высот, совершается стремительный скачок вниз: роженица на ходящей ходуном кровати, ее кровавое лоно, ребенок, родившийся без головы... После сумрачных пустот неба «объектив» укрупняет еле заметную точку. Точка ставится в связь с миром.

Именно экспрессионизм ввел в поэзию то, что принято называть «абсолютной метафорой». Эти поэты не отражали реальности в образах – они создавали вторую реальность. Она могла быть (что и характерно для Гейма или крупнейшего австрийского поэта Георга Тракля) вполне конкретной и все же творилась затем, чтобы, оторвав стихи от кипения жизни, наглядно воссоздать в них ее незримую сущность, ее скрытые процессы, которые вот-вот готовы были обнаружить себя не только в жизни отдельного человека, но и в действительности общественной и политической.

Взаимоотношения конкретности и общего смысла носят в экспрессионизме напряженный характер. Самые актуальные политические проблемы не только в поэзии, но и, например, в драматургии были подняты над конкретными обстоятельствами жизни («Время – сегодня. Место – мир», – писал В. Газенклевер во вводной ремарке к своей политической драме «Люди», 1918).

Образность экспрессионизма агрессивна: она трансформирует действительность, подчиняя ее концепции художника. При этом само «вещество жизни» может быть бесплотно (как, например, в драматургии Эрнста Толлера), или, напротив, крайне уплотненно, осязаемо, предметно (проза Казимира Эдшмида, ранние романы Деблина «Три прыжка Ван Луна», 1915; «Валленштейн», 1920). Суть метода от этого не менялась: разными способами, абсолютизируя конкретное или духовное, экспрессионисты трансформировали действительность, показывали в расхождении или насильственной спаянности явление и сущность, видимость и живые силы жизни.

Еще в 1911 г. было напечатано прославившееся стихотворение «Конец века» Якоба ван Годдиса (1887—1942) – поэта, ставшего впоследствии жертвой фашизма:

С голов остроконечных шляпы вдаль,

По воздуху, как крик, сверля виски.

Железо крыш летит, дробясь в куски.

Объявлено: «вздымается вода».

Вот ураган – и буйно скачут волны

На берег, разбивая тяжесть дамб.

Людей замучил насморк своевольный.

Мосты разверзли пропасть поездам.

(Перевод Вл. Нейштадта)

Поэт протягивает соединительные нити между предметами и явлениями самыми далекими. Общее для всех этих случайных деталей и образов обнаруживается в высшей сфере – состоянии, в котором находился мир. «Между его строчками, за ними, – писал о стихотворении ван Годдиса полстолетия спустя И. Бехер, – пробивались исключительные события и переживания – этот заикающийся, отрывистый, иногда шутовски лепечущий голос провозглашал странное настроение – настроение века».

Не только ван Годдис, но и крупнейшие поэты-экспрессионисты – Г. Гейм, Э. Штадлер, Г. Тракль, – будто снимая чертеж с необычного объекта – будущего, писали в своих стихах о не свершившихся еще исторических потрясениях, в том числе и мировой войне, как об уже состоявшихся. Но сила экспрессионистской поэзии не только в пророчествах. Эта поэзия прорицала и там, где о будущей войне не говорилось. Этому искусству в высшей степени свойственно чувство трагической конфликтности бытия. Любовь не кажется больше спасением, смерть – умиротворенным сном.

В ранней экспрессионистской поэзии большое место занимал пейзаж. Однако природа перестала восприниматься как надежное убежище для человека: она выведена из положения кажущейся изоляции от мира людей. «Песок разверз свой рот и не может больше», – писал в годы первой мировой войны поэт и прозаик Альберт Эренштейн (1886—1950).

Под влиянием потрясений времени экспрессионисты остро воспринимали сосуществование в природе живого и мертвого, органического и неорганического, трагизм их взаимных переходов и столкновений. Это искусство как будто еще держит в памяти некое исходное состояние мира. Художников-экспрессионистов не интересует детальное изображение предмета. Часто очерченные толстым и грубым контуром фигуры и вещи на их картинах обозначены как бы вчерне – крупными мазками, яркими цветовыми пятнами. Тела как будто бы не отлились навеки в органичные для них формы: они не исчерпали еще возможностей кардинальных превращений.

Глубоко связана с мироощущением экспрессионистов интенсивность цвета в их литературе и живописи. Краски, как на рисунках детей, кажутся чем-то более ранним, чем форма. В поэзии экспрессионизма цвет часто заменяет описание предмета: он будто предшествует понятиям.

Как естественное состояние воспринималось движение. Оно предполагало и сдвиги в истории. Застывшею неподвижностью казался буржуазный мир. Вынужденной неподвижностью грозил человеку стискивавший его капиталистический город. Несправедливость была следствием обстоятельств, парализующих людей.

Живое часто грозит обернуться неподвижным, вещественным, мертвым. Напротив, неодушевленные предметы могут зажить, задвигаться, затрепетать. «Дома вибрируют под хлыстом... булыжники движутся в мнимом спокойствии», – писал поэт Альфред Вольфенштейн (1883—1945) в стихотворении «Проклятая юность». Нигде никакой окончательности, никаких определенных границ...

Мир был воспринят экспрессионистами и как обветшавший, изживший себя, дряхлый, и как способный к обновлению. Это двойственное восприятие заметно даже в названии вышедшей в 1919 г. представительной антологии экспрессионистической лирики: «Menschheitsdämmerung», что значит либо закат, либо рассвет, перед которым стоит человечество.

Завоеванием экспрессионистической лирики считаются стихи о городах. О городах много писал молодой экспрессионист Иоганнес Бехер. Во все представительные хрестоматии немецкой поэзии вошли стихи Гейма «Берлин», «Демоны городов», «Пригород». Города изображались экспрессионистами иначе, чем натуралистами, также внимательными к городской жизни. Экспрессионистов не занимал городской быт – они показали экспансию города в сферу человеческого сознания, внутренней жизни, психики и так, как ландшафт души, его и запечатлели. Душа эта чутка к боли и язвам времени, и поэтому в экспрессионистическом городе так резко сталкиваются богатство, блеск и нищета, бедность с ее «подвальным лицом» (Л. Рубинер). В городах экспрессионистов слышится скрежет и лязг и нет преклонения перед могуществом техники. Этому течению совершенно чуждо то восхищение «моторизованным столетием», аэропланами, аэростатами, дирижаблями, которое было так свойственно итальянскому футуризму.

Но и представление о самом человеке – этом центре вселенной – далеко не однозначно. Ранние экспрессионистические сборники Готфрида Бенна («Морг», 1912) провоцируют мысль читателя: прекрасная женщина – но вот ее тело как неодушевленный предмет лежит на столе в морге («Невеста негра»). Душа? Но где искать ее в немощном теле старухи, неспособной к простейшим физиологическим отправлениям («Врач»)? И хотя подавляющее большинство экспрессионистов страстно верило в распрямление людей, их оптимизм относился к возможностям, но не к современному состоянию человека и человечества.

1914 год ознаменовал новую ступень в развитии экспрессионизма. Всемирная катастрофа, которую предчувствовали молодые поэты, стала реальностью. Вокруг журнала «Акцион» объединяются писатели, выступившие против войны. На его страницах печатаются пронизанные ненавистью к войне стихи И. Бехера, выступают поэты П. Цех, А. Эренштейн, К. Адлер, В. Клемм, А. Вольфенштейн и др. Публикуют свои статьи Ф. Пфемферт, Л. Рубинер. Голоса этих писателей по условиям военной цензуры лишь приглушенно звучали в самой Германии; рупором активистской критики в это время становится издававшийся в Швейцарии журнал «Вайсе блеттер» (журнал выходит с 1913 г. сначала в Лейпциге, а затем в Цюрихе, издатель Рене Шикеле), приветствовавший организованную В. И. Лениным антивоенную конференцию в Циммервальде. Но и в самой Германии «Акцион» приветствует в 1914 г. антимилитаристское выступление в рейхстаге К. Либкнехта, печатаются статьи о культуре «враждебных» стран – России, Франции, Бельгии.

Дальнейшее развитие получают теперь те гуманные идеи, которые в общей форме звучали в экспрессионизме раньше. Еще в сборниках «Друг человечества» (1911) и «Мы» (1913) поэт Франц Верфель писал о чувстве единства, которое должно связать всех людей, каждого из тех, кто, несмотря на все социальные и политические границы, почувствует себя просто человеком. В годы войны эта идея стала обращением к воюющим народам, напоминанием о братстве людей, поднявших оружие друг против друга. Этическая утопия наполнялась политическим содержанием.

Война для экспрессионистов – прежде всего моральное падение человечества. «Безбожные годы» – так называет сборник своей лирики 1914 г. А. Вольфенштейн. Перед искусством, начертавшим на своем знамени слово «Человек», вставала картина послушного подчинения миллионов приказу взаимоистребления. Человек терял право думать, лишался индивидуальности. Оглушенным от криков, бессмысленно шагающим вперед среди таких же, как он, солдат, с чувством, что «у него украдено собственное сердце», – таким изображен человек в стихотворении Вольфенштейна «Свобода».

Иоганнес Бехер

Портрет работы Л. Мейднера. 1916 г.

Причины, породившие войну, остаются неясными для большинства экспрессионистов. Лишь в годы революции, иногда накануне нее в творчестве некоторых писателей возникает понимание тех скрытых, враждебных интересам народа целей, ради которых гибнут люди. Многим писателям-экспрессионистам пришлось стать солдатами; многим не суждено было вернуться. И все же реальность войны исчезала в произведениях этих писателей, расплывалась в смутных, грандиозных образах.

Искусство левого экспрессионизма никогда не замыкалось в кругу узких, личных тем. В редкие периоды немецкая литература прошлых веков была отмечена таким гражданственным жаром, каким горела эта литература. Вслед за неприятием войны она отразила в общей форме вызревавший в народе антивоенный протест, а в следующие годы – нараставшее революционное возмущение. Рамки экспрессионистического искусства широко раздвигались. Но при этом ровно настолько, насколько дух времени соответствовал ощущениям писателя. Часто экспрессионизм отражал важные общественные настроения (ужас и отвращение к войне, революционное возмущение), иногда же, когда какие-нибудь явления лишь зарождались, левая экспрессионистическая литература, не умевшая извлекать новое из терпеливого изучения жизни, их не улавливала.

Эти границы экспрессионизма ясно обозначились в следующий период – период революционных потрясений в Германии.

ПИСАТЕЛИ-РЕАЛИСТЫ

Два первых десятилетия XX в. были в Германии временем постепенной кристаллизации нового качества реализма. Накопленный теперь опыт уже в 20-х годах поднял немецкий роман до всемирного значения. К новому качеству, во многом определившему развитие мирового театра, постепенно подходила немецкая драматургия. Широкие горизонты открывались в поэзии. Традиция и новаторство, старое и новое находились в весьма напряженных отношениях друг с другом.

Не нашло продолжения в немецком реализме первой половины XX в. творчество Теодора Фонтане – писателя, умевшего вмещать в контуры нарисованных им локальных событий и частных историй гораздо более широкое содержание. Его герои, чьи судьбы поставлены в тончайше прочерченную зависимость от их статуса в социальной действительности, в то же время оказываются богаче и сильнее своей судьбы и своей социальной роли, одерживая над ними победу (отсюда свет и покой Фонтане, отсюда его поэтичность). Среди крупнейших произведений немецкой литературы этого времени традиция Фонтане была подхвачена (и то отчасти) лишь в «Будденброках» Томаса Манна.

Не достигали уровня Фонтане и те начинавшие в 900-е годы писатели-реалисты, которые внешне как будто бы следовали той же традиции. Бедность, бесприютность, одиночество, бессилие и неспособность человека преодолеть угнетающие его тягостные обстоятельства – такова тема ранних романов Якоба Вассермана (1873—1934) «Евреи из Цирндорфа» (1897), «История юной Ренаты Фукс» (1900), «Молох» (1902). Вассерман пытается показать людей, способных на самопожертвование, одержимых благородными порывами, а также людей волевых, не сгибающихся перед обстоятельствами. Однако надуманность первых, ницшеанский аморализм вторых (будь то Александр Македонский в историческом романе «Александр в Вавилоне», 1905, или самовлюбленный и эгоцентричный герой романа «Маски Эрвина Рейнера», 1910) делают эти образы неубедительными.

Лучший роман Вассермана – «Каспар Хаузер, или Леность сердца» (1909). Фабула его основана на историческом факте – внезапном появлении в Нюрнберге в 1826 г. странного юноши, который всю свою жизнь провел в темнице в полнейшем одиночестве, не умел говорить, совершенно не знал жизни. Загадочность и таинственность Каспара Хаузера породили множество легенд. Предполагали даже, что он внук Наполеона, сын его приемной дочери и, следовательно, законный наследник престола.

Следуя этой версии, Вассерман создал увлекательный психологический роман, в котором судьба Каспара Хаузера становится поводом для точных и глубоких суждений об обществе и роде человеческом. Т. Манн писал об этом произведении, что материал в нем нашел счастливое соответствие характеру дарования писателя. Вассерман сумел преодолеть противоречие между искушением вывести исключительную личность и достоверностью ее изображения. Вместе с тем сюжет дал писателю возможность нарисовать широкую картину общества, проникнуть во многие сферы государственной жизни.

В Каспаре Хаузере автор вывел чистого сердцем человека, доброго и благородного от природы – своего рода вариант Алеши Карамазова. Чистым, непосредственным восприятием своего героя Вассерман проверяет догмы религии, нравственные установления, человеческие взаимоотношения. Простодушные вопросы Каспара ставят в тупик и приводят в отчаяние его наставников. Брошенный в водоворот жизни, он испуган огромным и жестоким миром, открывшимся перед ним. Так и не сумев привыкнуть к людям, к их морали, философии, он остается одиноким и непонятым. И вместе с тем наивному и простодушному герою свойственны твердость и несгибаемость характера, проявляющиеся в тех случаях, когда люди грубо задевают то, что ему особенно дорого. Отношение к Каспару Хаузеру становится в романе точной мерой морально-душевных качеств людей. Подавляющее большинство, не говоря уже о негодяе графе Стенхопе, которому поручено убрать Каспара Хаузера, не выдерживают этого экзамена. Нити заговора тянутся на самый верх, ибо Каспар – законный престолонаследник, а правящий властелин – узурпатор. Подзаголовок романа «Леность сердца» выражает возмущение равнодушием, пассивностью, трусостью окружающих героя людей.

В традиционных формах писал и Людвиг Тома (1867—1921), автор романов, комедий, рассказов, стихов и публицистики, сатирик в юморист, который высмеивал мещанство, клерикализм, милитаризм, коррупцию, косность и ханжество, был редактором известного сатирического журнала «Симплициссимус», где печатались крупнейшие немецкие писатели. Книги Тома посвящены главным образом баварским крестьянам и жителям маленьких баварских городов. Большой знаток народного быта и нравов, Тома создал целую галерею образов своих земляков, нарисованных с полной жизненной достоверностью и метким юмором. Писатель мастерски использует диалект, и неповторимая индивидуальность его героев во многом обусловлена их выразительным языком. Вместе с тем в произведениях Тома комизм подчас обнажает трагическое в человеческих судьбах.

Лучшие произведения Тома – это романы «Андреас Фест» (1905), «Вдовец» (1911), вышедший посмертно «Грубиян» (1922). Честные и цельные натуры становятся в этих произведениях жертвами несправедливости, материальные интересы разрушают семью, вызывая вражду и отчужденность отцов и детей. Усиливается антагонизм между богатыми крестьянами и батраками. Широкую известность получили сатирико-юмористические рассказы Тома, объединенные в сборники «Асессор Карлхен» (1901), «Проделки озорника» (1905), «Тетя Фрида» (1907).

Вполне традиционно писал и Эмиль Штраус (1866—1960), наибольшую известность которому принес психологический реалистический роман «Друг Гейн» (1902), в котором изображалось, как немецкая гимназия и предрассудки родителей губят талантливого юношу, мечтающего стать музыкантом, доводят его до самоубийства. Избранная Штраусом тема впоследствии была продолжена Г. и Т. Маннами, Г. Гессе, Л. Франком, но это было уже новое качество реализма.

Новые пути в литературе больше привлекали Бернгарда Келлермана (1879—1951). Его первые романы созданы в духе неоромантизма. Главный герой бежит от жизни, замыкаясь, как поступает писатель Генри Гистерман, в четырех стенах своего кабинета («Йестер и Ли», 1904), уединяясь в родовом затерянном в лесу замке («Ингеборг», 1906) или в рыбачьей хижине на острове («Море», 1910). Каждый раз жизнь врывается в отшельническое уединение и столкновение с ней оборачивается драмой. Две книги путевых очерков «Прогулка по Японии» (1910) и «Сасса йо ясса. Японские танцы» (1911) посвящены нравам, которые казались немецкому писателю экзотическими и необычными. В целом раннее творчество Келлермана свидетельствовало о том, что социальные проблемы пока еще мало волновали писателя.

Настоящее признание и мировую известность принес Келлерману роман «Туннель» (1913). Это произведение на редкость цельное, захватывающее воображение фантастической историей о постройке под Атлантическим океаном туннеля, соединяющего Европу и Америку. Незадолго до начала работы над романом Келлерман посетил США. Величие и закабаленность труда, противоречие между бурно развивавшимся производством и косными производственными отношениями – все это нашло отражение в «Туннеле». Келлерман восславил созидательный труд, одновременно нарисовав картины самой бесчеловечной и жестокой его эксплуатации.

Инженер Мак Аллан – талантливый изобретатель, человек огромной энергии и выдающихся организаторских способностей. Для постройки туннеля нужны колоссальные средства, которые Мак Аллан добывает, заинтересовав своим замыслом, сулящим солидную прибыль, представителей большого бизнеса. Дерзновенна, смела, прекрасна идея Мак Аллана, но ее реальное осуществление связано с огромными жертвами и страданиями строителей, работающих в ужасающе трудных условиях в напряженном изнурительном темпе. Грандиозная катастрофа, унесшая множество жизней, массовое разорение вкладчиков, последовавшее в результате сопутствовавших строительству афер и махинаций, пожар в здании синдиката туннеля – так выглядит в реальности величественный замысел Мак Аллана. Он работает с предельной самоотдачей и самоотверженностью, умеет выжимать максимум возможного из своих подчиненных. Но в конечном счете туннель также превращает его в своего раба, опустошает его, притупляет его чувства. Оскудение личности самого творца дерзновенного проекта – тоже одна из жертв, принесенных туннелю.

Рабочие в романе безлики, лишены индивидуальности, представляют собой сплошную нерасчлененную массу. Их бунт носит стихийный, неосознанный характер. В этом отношении «Туннель» напоминает «Железную пяту» Д. Лондона. В массовых сценах романа сказалось и влияние экспрессионизма.

И все же не Б. Келлерман, не Я. Вассерман и не Л. Тома, не другие писатели, шедшие проторенными путями, определили последующие судьбы немецкого романа. В дальнейшем реализм в Германии существенно изменяется. Происходит коренная ломка способов отражения действительности. Отыскиваются новые возможности воплотить ее сложность в художественном произведении. Постепенное развитие действия, сюжета и фабулы не концентрируют в себе теперь в прежней степени идеи произведения. Широта и объемность содержания достигаются часто не только за счет расширения панорамы реальности (такие романы не представляют собой в начале XX в. главных достижений немецкой литературы), сколько благодаря многослойности письма.

Если «Будденброки» Томаса Манна быстро завоевали любовь читающей публики и относительно этого произведения автор и читатели находились в полном согласии, то уже по поводу романа «Королевское высочество» (1909), как позднее, в 1924 г., в связи с «Волшебной горой», писателю пришлось выступать со специальными статьями, разъясняя, что первый роман – отнюдь не только история из придворной жизни, а второй – не просто сатирическое описание нравов в привилегированных санаториях. История одной семьи еще представляла в «Будденброках» упадок старого бюргерства и глубокий кризис эпохи. В дальнейшем автор должен был приучать читателей к новой форме своих философских интеллектуальных (определение Т. Манна) романов. Сюжет, судьбы героев не могли вместить в себе, по убеждению крупнейших романистов этого времени, смысл произошедших социальных и политических сдвигов и глубинные процессы истории. Стремясь сохранить пластическую конкретность, реализм ищет другие способы раскрыть читателю существо современности, не всегда проявляющееся в конкретных обстоятельствах жизни. Крупнейшие немецкие романисты, используя разные средства, исследуют в своем творчестве начала века новые соотношения явления и сущности. Но впечатляющие результаты были достигнуты по большей части лишь в следующие десятилетия. В период с 1900 по 1918 г. реализм одержал лишь немногочисленные победы.

ГЕНРИХ МАНН

К числу ранних блестящих побед реализма XX в. относятся лучшие романы Генриха Манна, написанные в 900—10-х годах. Он родился в 1871 г. в старинной бюргерской семье на севере Германии в ганзейском городе Любеке. Окончил Берлинский университет. Но главные силы отдавал литературе. Среди немецких писателей Г. Манн был одним из самых последовательных приверженцев демократии. В отличие от своего брата Т. Манна, он резко осудил первую мировую войну, а впоследствии критически относился к Веймарской республике. Страстный антифашист, Г. Манн эмигрировал в 1933 г. во Францию. Оттуда он с трудом перебрался в США, где и умер в бедности в 1950 г. В 1949 г. был награжден Национальной премией ГДР и избран первым президентом ее Академии искусств.

Генрих Манн (1871—1950) продолжил вековые традиции немецкой сатиры. Вместе с тем, подобно Веерту и Гейне, писатель испытал на себе значительное воздействие французской общественной мысли и литературы. Именно французская литература помогла ему овладеть жанром социально-обличительного романа, который приобрел у Г. Манна неповторимые черты. Позднее Г. Манн открыл для себя русскую литературу. В книге «Обзор века» (1946) писатель утверждал, что настоящие большие романы «проникли в глубины реальной жизни, более того, они изменили мир. Доказательством является русская революция: она следует за веком больших романов, которые были революционными, как правда».

Имя Г. Манна стало широко известно после выхода в свет романа «Страна кисельных берегов» (1900). Экспозиция его традиционна для классического западноевропейского романа XIX в.: из провинции в столицу приезжает молодой человек, обуреваемый честолюбивым желанием выбиться в люди. Потомок героев Бальзака и Стендаля, главный герой «Страны кисельных берегов» Андреас Цумзее, однако, мельче, бездарнее, пошлее.

В оригинале роман назван «Im Schlaraffenland», что обещает читателю знакомство со сказочной страной благоденствия. Но это фольклорное название глубоко иронично. Г. Манн вводит читателя в мир немецкой буржуазии. В этом мире все ненавидят друг друга, хотя и не могут друг без друга обойтись, будучи связанными не только материальными интересами, но и характером бытовых отношений, взглядами, уверенностью в том, что все на свете продается и покупается. Воплощением всех пороков и моральных уродств «Страны кисельных берегов», где «деньги валяются на полу», является ее всесильный владыка банкир Туркхеймер. Однако Г. Манн стремится показать в своем герое не только торжествующее буржуазное могущество, но и его неустойчивость.

В конце романа всемогущий магнат испытывает душевную подавленность, угнетенность. Он смешон и жалок в своем увлечении девчонкой Мацке, которой свойствен простонародный здравый смысл, внутренняя свобода. Она, не стесняясь, высмеивает Туркхеймера, чьи приближенные говорят, что «такая вот девчонка вышучивает и развенчивает весь режим в лице его коронованного представителя».

Г. Манн создает образ по законам карикатуры, преднамеренно смещая линии и пропорции, заостряя и гиперболизируя характеристики персонажей. Его «геометрический стиль» (Ф. Берто) – один из вариантов условности, столь характерной для реализма XX в. Персонажам Г. Манна, обрисованным резкими бросками-штрихами, свойственны застылость и неподвижность масок. В «Стране кисельных берегов» создана целая галерея таких сатирических масок, людей-уродов, подлых, хищных, лицемерных, своекорыстных, развратных. Как и в следующих своих романах, Г. Манн то и дело переходит пределы достоверного. Но его социальное чутье и мастерство сатирика не позволяют читателю усомниться в точном отражении существа явления. Существо обнажается, «выводится наружу», само становится, как в карикатуре или плакате, предметом непосредственного художественного изображения.

Своеобразный художественный результат дали в творчестве Г. Манна импрессионистические приемы. Он эффектно и выразительно передает первичные мгновенные зрительные впечатления. Однако буйство красок в отдельных эпизодах его романов и живописная деталь служат у него заостренному выражению мысли. Экспрессивность цвета становится одним из способов создания сатирического образа-маски, мало изменяющегося в ходе сюжета.

В раннем творчестве Г. Манна психологический анализ вытеснен шаржем. Возникает условный гротескный мир, где действует вереница уродов. Через весь роман о «стране кисельных берегов» проходит тема искусства, которое проституировано, как и все остальное. По воле Туркхеймера из Андреаса Цумзее делают литератора, приписывают ему мнимые заслуги. «Талант – то, чем зарабатывают деньги» – этот провозглашенный Андреасом Цумзее циничный тезис доказывается в романе на многих примерах.

«Страна кисельных берегов» – социально-обличительный роман, какого не было в немецкой литературе второй половины XIX в. Язвительность Г. Манна, открытая тенденциозность, резкость манеры стали новым словом в немецкой литературе.

Книги, создававшиеся с небольшим перерывом, нередко оказывались в творчестве Г. Манна разительно несхожими. В трилогии «Богини, или Три романа герцогини Асси» (1903) писатель пытается отойти от сатиры, создав образ свободного и счастливого, беспрепятственно развивающегося человека, каким, по авторскому замыслу, является главная героиня. Герцогиня Асси в своем развитии как бы проходит три стадии, соответствующие романам трилогии – увлечение политикой («Диана), искусством («Минерва»), любовью («Венера»).