Текст книги "Приключения сомнамбулы. Том 2"

Автор книги: Александр Товбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 78 (всего у книги 80 страниц)

Эпизод 11

сам не свой

Лежал на боку в неудобной позе, откинув одну руку и поджав под себя другую; от ушиба тупо болели плечо, грудь, пылевые смерчики закручивались у глаз над замусоренным асфальтом – торопливые пешеходы огибали Соснина, мелькали стоптанные туфли, чулки, штанины, а его обмахивала «Ленинградской правдой», присев на корточки, какая-то сердобольная старушка, из-за неё клонились к нему бледным гладиолусом – мал-мала-меньше – любопытно-испуганные детские лики.

«К новому рубежу», «К новому рубежу»…

Раздался, перерастая в громыхание и затихая затем, глухой гул, такой знакомый.

«К новому рубежу»… заморгал. – «Юбилейная вахта», «Трудовая эстафета поколений»… «На свалку истории»… кого-кого на свалку? Интересненько.

Глаза осваивались.

Ряд приземистых пилонов с облетевшей там и сям чёрной керамической плиткой-ириской… окурки… тусклое замызганное многолюдное пространство, где он лежал, тоже было знакомым, пронзительно и невероятно знакомым.

Подрагивали балки потолка с облезлой, посеревшей побелкой, изборождённой желтоватыми следами протечек; сообразил, что над ним, через Невский, из Садовой в Садовую, проехал трамвай, и попробовал приподняться.

Это получилось легче, чем можно было бы ожидать, отряхнулся.

– Слава богу! – разогнула поясницу старушка.

– В травмапункт обратитесь, вдруг ребро сломано, – хриплой скороговоркой предостерёг на бегу спортивного вида мужчина с рюкзаком за спиной.

Вспомнил о сумке, подхватил её, почему-то полегчавшую, и побрёл на мёртвый, бледно льющийся свет, боль ослабевала; подымаясь по пандусу, ещё не мог поверить в реальность пространственных трансформаций, вернувших его на Невский, и смотрел, смотрел как небо вытеснялось за рамку проёма вздутой, словно подушка, ржавой крышей «Елисеевского» с вычурным акимовским «К».

блаженствуя, в родимой светотени

Выбрался из подземного перехода, машинально оглядел затенённое закругление Публичной библиотеки – часы, казалось, стояли, разве что минута минула… тогда, когда спускался, падал, почему-то чередовались свет и темень, сейчас, днём, солнце лениво лепило запылённо-красный дом с магазином подарков, в подвальчике, где согласно вывеске за грязным стеклом торговали мясом, толкались, ожидая подвоза, сумрачные фигуры… всё привычно и – уже непривычно: не слепил яркий глянец.

И подошвы не скользили… под ногами был неровный асфальт.

Понурые лица, покорная очередь у цистерны с квасом.

Да, пожухло всё, словно угодил опять за забор… за забор? Вернулся из обрушившейся, исчезнувшей с карт коммунистической империи, а никто вокруг не знал, что их общий дом обречён на слом, никто из этих вот людей, семенящих по Невскому, не знал и не желал знать, что их всепобеждающие идеи и революционные свершения-завоевания поджидает свалка истории. Но Соснин, уцелевший свидетель обрушения, не понимая пока как изменился он сам в выпавшей ему передряге, испытывал всё же странное облегчение, наверное, подобное облегчение испытывают, вернувшись после долгих странствий домой, ему становилось на удивление уютно в неряшливом асфальтово-каменном коконе Невского; пролез через дыру в заборе, отодрав край рогожной заплаты, затем, напировавшись, наглядевшись на отглянцованные мельтешащие чудеса, вывалился в чёрную взрывную воронку… и вот, воссоединялся с собственным прошлым, от которого, понимал теперь, был отрезан, – прошлое преданно поджидало в вонючем неодолимом мраке парадных, отсыревших углах дворов и затхлых подвалах, он жадно вдыхал натуральные запахи застарелой грязи, многолетней пыли, радуясь, что ощущает вновь разницу между реальным и эфемерным, между предметами и отражениями. Вертел головой – волнующие женские силуэты мелькали за перилами балконов, далёкое небо плыло в мутных зеркалах-окнах, о, дробные стеклянные хроники, рассыпавшись по фасадам и помутнев, сохраняли, однако, все оттенки небесных переливов, когда-то так бередивших. Люди истлевали, камни, издавна знакомые камни, пропитывались их дыханием, смехом, сочились слезами, а уж покуда жили… Вернулся, вернулся! – всё окрест встречало его потеплевшими взорами как своего; и эта импозантная гранитная громадина, гибрид гастронома с театром, с немытыми витринами, шикарным витражом, навечно замазанным изнутри выцветшими масляными красками, и величавая оконтуренная солнцем Матушка-Императрица меж торжественными неподвижными купами, и обшарпанная перспективка Малой Садовой – без розовой замостки, чугунных фонарей «под старину» и фонтана-фокуса, без «Золотого Века» с тёмно-зелёными маркизами, всё-всё – привычно!

В такси проехали Рубин и Кешка с двумя пышнотелыми блондинками.

Всё на своих местах, всё, – умилился Соснин и увидел, что из кулинарии «Елисеевского», промокая платком кофейные усы, выходил с чувством исполненного ежедневного долга Володя Эрлин.

В самом деле, не пора ли собраться с мыслями, выпить, наконец, кофе? – Соснин завернул за угол.

не получилось

Стук-стук, стук-стук, – костяшками пальцев по опускавшемуся стеклу. – Илья Сергеевич, Илья Сергеевич! – дверца распахивалась, из тёмно-синего «Жигулёнка», припаркованного у «Стола заказов», улыбалась… Жанна Михеевна! Она, она, красиво причёсанная, с подведёнными синькой глазками, безмерно приветливая. – Только раз бывает в жизни встреча, правда? И вот мы встретились, встретились. Как провели День Здоровья, славно на воде отдохнули? – садитесь, садитесь, я подвезу.

с россыпью любезностей, верой в справедливость, и прочими попутными неожиданностями (в тесной кабине)

– Как я рада встрече, как рада, вы мне так симпатичны, Илья Сергеевич, давайте сумку свою, сюда её, ух, тяжёлая. И вы с ней плавали? Ну, так как завершилась ваша Одиссея, удачно? – поразился точности вопроса, на который, впрочем, она тут же сама себе ответила, избавив Соснина от подбора обтекаемых слов, – удачно, коли не утонули, вижу и чувствую, что удачно! А почему не загорели? – солнышко, на заливе загар прилипает! И почему-то выглядите усталым, даже замученным, хоть в отпуск под кавказские пальмы вас насильно выталкивай из нашего смога, но я знаю, знаю, судебные слушания на носу, только вы не горюйте, уверена, всё обойдётся и справедливость восторжествует, подумаешь, окно не там посадили, с кем не бывает…

На заднем сидении ворочался и горячо дышал Бит.

Пыхтение в затылок в вожделенной железной душегубочке… вляпался в малолитражную роскошь, – ругал себя, невезучего тугодума, последними словами за то, что сразу и твёрдо не отговорился от приглашения прокатиться, не сослался на какие-нибудь неотложные дела. С трудом усаживался в тесной кабинке. Как было не вспомнить огромный лимузин-членовоз с двумя великими мертвецами и действительно роскошные ультрановые авто, которые бессильно содрогались в пробке у Пней? Пахло разогретым кожзаменителем, бензином, псиной. И ведь правда – суд послезавтра, суд.

– С кем не бывает, Илья Сергеевич! Мне тоже не повезло, слепондыра с авоськой сунулся под колёса на Загородном, когда я со Звенигородской сворачивала, а ему горел красный свет. Водительские права отняли, я не унывала, и вот, в ГАИ разобрались, с божьей и квалифицированной юридической помощью победу справедливости праздную, после двухмесячного перерыва – первый день за рулём, однако вы не бойтесь, навыков я не растеряла, реакция по-прежнему острая.

– Проверим, – обречённо поправил сумку в ногах Соснин; оставалось радоваться тому, что в её напористом монологе не случалось перебивок и пауз, в которые бы ему следовало вклиниваться хотя бы из вежливости.

– Я так благодарна вам, Илья Сергеевич, у сынульки диатез спадает, облепиховым маслом выручили… его ведь и в обкомовской аптеке нет.

Кивнул, как если бы сам днём с огнём в загашнике обкомовской аптеки искал.

– И в «Столе заказов» теперь немногим разживёшься, на полках, как повсюду – рыбные консервы и икра кабачковая, а твёрдокопчённую колбаску с час ждала, ждала, пока разгрузили. Тимка мой бананы безумно любит, но бананов нигде не достать, заеду на рынок, чтобы хотя бы яблочками побаловать, надеюсь, белый налив созрел, – глаза встретились в кабинном зеркальце, за валиком заднего сидения посверкивали фольгой горлышки бутылок. – «Рябины на коньяке», которую так Владилен Тимофеевич любит, мне не хватило, а шампанское на счастье досталось, у нас сегодня домашний праздник, мало, что в ГАИ водительские права вернули, так наш Бит папой стал, уже почти весь помёт распродали, но мы заранее алиментного щенка выбрали, сейчас заберём малыша, пора, маму за сосочки кусает, Бит его оближет, обнюхает. Забавно, правда? Доги такие трогательные.

Повернула ключ зажигания.

сложный поворот с разворотом

– Голову поломаешь прежде, чем вырулишь, понавешали знаков… – негодованию Жанны Михеевны не было границ.

Тима, бананы… всё сходилось, если бы она могла знать…

Всплывали сцены… гремела музыка, выскальзывал из-под ног пол.

Кольнуло: за ним вовсе не дверца тесной малолитражки захлопнулась, а капкан – мгновенно потерял что-то ставшее для него дорогим, лишился чего-то яркого, блестящего, пёстрого, чего-то, полного волнующих несуразностей; лишился будущего. Из шальной опасной свободы вернулся в капкан?

И тут же ощутил сколь обманчивой была лёгкость возвращения – никакой лёгкости, где она? Несколько минут минули, и он, слабея, ощутил обременённость фантастичным знанием, тревожно-смутным, хотя, возможно, и сулящим озарения запредельным опытом; с опаской подумал, что именно вспышки потайного видения вконец избавят от душевного равновесия, обрекут на немоту и одиночество, неодолимое отчуждённое одиночество, ибо навряд ли он рискнёт тем, что узнал и увидел, напрямую с кем-нибудь поделиться, если не захочет прослыть безумцем, – вернулся другим, и прошлое, в которое расслабленно мечтал окунуться, от сближения с ним тоже менялось, как если бы поспешно изменяло состав своих материй и эфемерностей. Даже гранитный «Елисеевский» и бронзовая Екатерина уже взирали на него отчуждённо, чуть ли не подозрительно, словно и им требовалось время на привыкание к нему-другому; другой свет изливало блёкло-голубое, с перистым мазком, небо.

– Неприятность, трагическая, – Жанне Михеевне удался поворот, – позвонили, едва Владилен Тимофеевич на День Здоровья отправился… Лапышков от инфаркта скончался, по «Скорой» привезли, уложили и… если бы больница была получше…

Простые слова теряли смысл?

Ну да, неряшливый больничный коридор, рука умиравшего на сером байковом одеяле, блеск бесполезной капельницы.

С вялым укором поймал себя на отсутствии боли, жалости; качнувшись на вираже, машинально обернулся, встретился с взглядом карих, с золотинкою, глаз горячо дышавшего, высунувшего сиреневый язык Бита… светлые завитые волосы Жанны Михеевны, синяя подкраска век… понял вдруг, совсем, впрочем, не удивившись, что всё-всё, что он, пусть и вернувшись в капкан, будет наново узнавать, видеть, все ждущие его дни, оставляя равнодушным ли, задевая, уже естественно продолжат фантастическое приключение, выпавшее ему.

– Теперь о радостном, есть весточка из страны бельканто, – извлекла из ящичка на приборной доске удлинённый конверт, защебетала, – для конспирации на девичью фамилию, до востребования получаю, чтобы Владилену Тимофеевичу не навредить, хотите посмотреть последнее письмецо?

– Откуда, откуда получаете? – переспросил Соснин; по числу признаний, восторженных всхлипов и восклицаний, втискивающихся в единицу времени, Жанна Михеевна, несомненно, могла бы претендовать на мировое первенство.

– Из страны бельканто, из Италии.

В ящичке Соснин успел заметить пучочек серебристого мха, корешочки, шишечки; ах да, она вела кружок флоризма.

– Не поверите, но едва вы вошли, цветы протянули, я сразу вас вычислила, вы же, молодым и неотразимым, – кокетливо глянула, – сохранились у Нелли на фотографиях, мы ведь родственники в каком-то смысле, чего только с нами жизнь не вытворяет, правда, Илья Сергеевич? – ноги танцевали на педалях, коленки выпрыгивали из юбки, на шее змеилась золотая цепочка, – Нелли свою цепочечку на память подарила, прощаясь, – порылась в конверте, вытащила мелко исписанную страничку, – ну нет, это вам совсем не обязательно знать, – кокетливо локтем толкнула и засмеялась, обнажив зубы и бледные дёсны, – а это, – заменила страничку, – почитайте, вам любопытно будет.

Орвието, 29 мая 1977 года

Жануля, милая!

Пишу тебе из Орвието, захолустного городка в горах, примерно в часе быстрой езды на машине от Рима. Городок грязноватый, обдёртый и осыпающийся, от жары не укрыться, жара такая же испепеляющая, как в Риме, хотя в горах нам обещали прохладу. Знаменит Орвието готическим соборчиком с фресками, на мой вкус – довольно плюгавым, но вряд ли я бы выбралась в эту удушливую тьмутаракань, чтобы осматривать и сверхпрекрасные камни. Мы приехали с Герой Готбергом, ты должна это имя помнить по афишам, он музыкант, органист и дирижёр, и уже заключил выгодные долгосрочные контракты на выступления в Европе, Америке, а в Орвието его пригласили дать благотворительный концерт – знаменитому собору грозит оползень.

Жануля, не хватайся за сердце – у нас роман, мы собираемся… Жена его, бесталанная, судя по прошлым её «успехам», виолончелистка, тяжко, безнадёжно, как уже в Италии окончательно выяснилось, больна, диагноз-приговор, поставленный ещё у нас, на Пряжке, подтвердился, у неё какая-то застарелая и неизлечимая мания преследования, преследователь якобы долгие годы, где бы она ни появлялась, не спускал с неё глаз, – кланяясь после гастрольного концерта, обедая на веранде курортного ресторанчика, она непременно и внезапно замечала его – выдерживать её бред было невозможно, ухаживает за ней теперь, сбиваясь с ног, дочь, но дни её, как говорят врачи, сочтены, если успеют, её перевезут в психиатрический хоспис в Цинцинатти…

Читал, а видел сквозь фиолетовые буковки, будто бы сквозь титры, бегущие по экрану, изумрудно-зелёный холм с торчками могильных камней – отчётливо видел травяной холм, накрытый могучими тенистыми кронами, и медлительную похоронную процессию одинаковых незнакомцев, и петлю хайвея, вышмыгивающие из-под голубовато-мутной завесы взбесившиеся машины.

Так вот кто в поворот не вписался? Вот кого тогда хоронили вместе с Геркой на зелёном холме?! Послышались шорохи и шлепки прибоя, голос Нелли, обсыхавшей рядом, на гальке. – Мы так летели с тобой с Ай-Петри, так неслись, на лету я чувствовала, что превращаюсь в другую, лёгкую. Я, околдованная, разгоняясь, испытала и притяжение, и толчок. Куда неслись и несёмся мы, что ждёт нас?

Какая неожиданность, какая банальность… всё как в романе… и как всё-таки индивидуальна смерть – нежная, жестокая, устремлённая, Нелли разогналась, не вписалась в поворот, врезалась.

А Вика умерла раньше? И какой она была, какой стала? – в памяти чувств сохранился лишь пылающий миг. Перевезли в хоспис в Цинцинатти и там… от передозировки снотворного.

Сколь обстоятельна, терпелива и непрерывна работа смерти. Сколько изводяще-невнятных намёков-предупреждений, принимаемых нами за случайные совпадения, упрямо посылает смерть нам, слепоглухим, барахтающимся в буднях; Вика и Нелли явились ему друг за дружкой, и далее заявлялись, пусть и мельком, но в сцепке… вкрадчиво-назойливый намёк прояснился, всё сошлось!

Но сейчас-то Вика, Герка и Нелли, все трое, ещё пока живы, живы! – током ударило Соснина; ему попросту ведомы их судьбы целиком, – завершёнными, дописанными до точки. Не он ли вершил и завершил эти судьбы сам, по своему усмотрению? Преследователь якобы… не спускал с неё глаз. Не он ли погубил Вику, Нелли, заодно и Герку, когда свёл и сплёл три разные судьбы вместе? – резанула дерзкая, холодная, как нож, мысль; ну да, только раз бывает в жизни встреча… кто же, как не он, им, троим, такую встречу подстроил?

Ты знаешь, я натерпелась от непризнанных гениев, а Гера и талантлив, и деловит, сразу прочно встал на ноги, если конкретнее, то – за дирижёрский пульт, избежав унизительной торговли матрёшками и гжелью на эмигрантской барахолке в Ладисполе…

Оборвалась симфония Малера и зазвучало, клубясь голубизной, рондо, застыло в тени чёрной шляпы лицо Викиной дочери, поразительно на Вику похожей; её когда-то помогал купать в железном корытце…

И, конечно, стало душно, хотя стёкла были приспущены, порхал сквознячок.

Любая банальность делалась откровением – все эти люди, запрудившие Невский, тоже живы… живы пока. Все они, куда-то спешащие или фланирующие, исчезнут, уступив тротуар другим.

Фиолетовые буковки расплывались.

Готова перекреститься, с Феликсом у меня всё позади, он вконец помешался на судьбоносном своём эфире, на спорах со сверхосторожными редакторами американских научных журналов, быстро им до белого каления доведёнными. Феликс посмотрел на меня глазами безумца и, по-моему, так и не отвлёкся от изводящих, космического масштаба дум, когда я сообщила, что ухожу. Да и родитель у него редкостный экземпляр, найдётся ли второй такой зодчий? – ему шанс, о котором многие попусту всю жизнь мечтают, выпал, но вместо того, чтобы остаток силёнок собрать и посмотреть Италию, листал неделями выцветший альбом с квадратиками, кубиками, будто бы впервые, головы не поднимая, листал. Во Флоренцию предлагали свозить, отнекивался – колонны и карнизы ему, видите ли, не интересны. Слава богу, Жануля, покинула гаккелевский паноптикум, даже не верится…

– Ой, что же я натворила! – зарделась Жанна Михеевна, – хотела вас Нелькиными римскими восторгами угостить, а дала страничку с дамскими тайнами. Или между родственниками тайн не бывает?

P.S. Поздравь меня, в бурном темпе осваиваю автовождение на сумасшедших итальянских дорогах, где ездят без правил. Во всяком случае, Гера уже не дёргается у каждого поворота, когда я веду машину… сегодня промчалась по спиральной дороге, довольно, правда, пологой.

Горы – синие-синие, далёкие – голубые, как небо… вспоминался Крым.

Жанна Михеевна помолчала и, убедительно доиграв смущение, рассмеялась, довольная, что так забавно всё получилось. – Забавно, забавно, – приговаривала, лаская руль.

Затылок Соснина окатывало жаркое влажное дыхание.

Порой вперёд ревниво просовывалась преданная страшная морда, старавшаяся разъединить хозяйку и ненужного чужака-пассажира, счастливый профиль Жанны Михеевны заслоняли клыки, длиннющий, облепленный слюнной пеной язык, свисавший вбок, розовые, пористые, как губка, ноздри.

И как же звали лохматую чёрно-белую собаку, жадно лизавшую руку?

Да, Марфа! Как растерялась, заметалась, как кинулась…

странная месть вернувшегося

– Рада, что Нелли, наконец, нашла своё счастье! – весело прощебетала Жанна Михеевна, переключая скорость, – и до чего мир тесен, мало, что мы с вами родственники, ещё Готберг… я так его органные вечера любила.

– Бывшие родственники, – поправил Соснин.

– Бывших родственников не бывает! – задорно возразила и с преувеличенной страстью призналась. – Вы мне нравитесь, Илья Сергеевич, нравитесь; на отвороте её жакетика, там, где сердце, была кокетливо вышита чёрно-белая мишень.

– Греха кровосмешения не боитесь? – нехотя поддел.

– Это нам не грозит, хотя запретный плод сладок.

– Ещё не созрел… – воображал как вырастают рога у Влади; она заталкивала конверт в ящичек, раздвигая пучки мха и слоистые пластиночки сосновой коры.

– Чуть не забыла! Вам привет передавал Виталий Валентинович, в прошлые выходные принимали на даче, он так вас ценит.

Вытащила изогнутый корешок, две сросшихся шишечки. – Правда, прелесть? От Бухмейстера Павла Вильгельмовича презент. Знакомы? – умница, эрудит, наш сосед по даче. Когда в лесу гуляет, непременно что-нибудь для меня находит… если на своём участке находит, вешает на забор. Промелькнули краснокирпичный замок, фламинго в бамбуковой рощице за стеклом, потом – Тима, допивавший виски; мстил ей за пустейшую болтовню молчанием, столько жгучего, страшного разузнал о ней, о будущем её близких, молчал… какую дикую сцену он бы спровоцировал, если бы решился заговорить.

– Вам, кстати, тот же Виталий Валентинович просил кланяться, – вдруг, усмехаясь, сказал, будто бы уколол.

– Когда вы с ним виделись?

– Недавно, после вашей с ним встречи на даче. Он улетал на Уимблдонский турнир, затем – на лиссабонскую презентацию проекта «Плазы-Рая».

– На презентацию… лиссабонскую? – искренне удивилась. – Впервые слышу про «Плазу-Рай», за Виталием Валентиновичем не угнаться. Вот мужчина, правда? Всё успевает, а ведь какие годы!

– Да, годы, годы, – с издёвкой всезнайки кивнул, опять будто бы уколол, – только никакие годы Виталию Валентиновичу не страшны.

– Я так хочу, чтобы лето не кончалось… Солнце заливало Невский.

Не она ли, в песцовой накидке, белой ночью угощала на катере? – догадывался, – и о какой-то беде вздыхала. Не о беде ли, которая настигла на повороте хайвея Нелли?

Но как, как она могла знать о беде до…? А так – там нет времени, «до» и «после» – бессмыслица.

Захотелось высвободиться из мрака.

что там, на солнечной стороне?

В «Авроре», судя по афишам, показывали «Зеркало».

– Бокалы вздрогнули в руках, раздался тонкий нежный звук, – обнажая дёсны, радостно подпевала зазвучавшим по радио «Брызгам шампанского».

Мимо «Авроры», возвышаясь, как всегда, на голову над прохожими, вышагивал хмурый, никого и ничего не замечавший по сторонам Довлатов, не подозревал, что шагает к громкой посмертной славе. Да, история – это тротуар Невского проспекта, – заулыбался Соснин и вспомнил, что всерьёз обещал скинуть на факс условия… – опять заулыбался дурацким мыслям, но тотчас увидел бритую голову в луже крови, прочь, прочь.

– Этой волшебной ночью, – допела любимое танго, – а вы сам не свой, Илья Сергеевич, глаза грустные-грустные, мысли о суде мучают?

Ну да, послезавтра суд, но как безразличен сейчас был ему этот надвигавшийся суд, как безраличен; в затылок горячо дышал Бит.

– Литературная общественность отметит сегодня столетие… – заговорило радио, – Герман Гессе, великий писатель-мыслитель и гуманист, был…

– Какое сегодня число? – решил перепроверить себя.

– 2 июля, – удивлённо посмотрела Жанна Михеевна.

Хорошо ещё, что не спросил какой год, – подумал Соснин.

– Год-то хоть помните? – подмигнула Жанна Михеевна и, качнувшись, ласково руку тронула, дала понять, что сочувствует, – да, год 1977‑й, юбилейный, но не только вам достаётся, мне тоже велели на службе декабрьский отчёт к юбилею сдать.

Кивнул, постарался сымитировать благодарность.

– Фемида смилостивится, не могу поверить, что за окошко жалкое пострадаете. Не верю, не верю! Хотя и Владилен Тимофеевич нервничает, такую тяжесть несёт, такая на нём ответственность. Будьте откровенны, Илья Сергеевич, дома-угрозы могут свалиться? Неужели всё, что понастроили вдруг повалится… и что тогда с нами будет? Я Владилена Тимофеевича убеждала – День Здоровья, отдохни на воде, нет, бумагами портфель набил, а завтра, в воскресенье, ещё должен готовиться к Президиуму Юбилейного Комитета. И как ему не нервничать? – баллотировка в академию назначена, а дом упал, зашатались дома-угрозы… он ведь и перевода ждёт, ему Григорий Васильевич пообещал, – выбалтывала ненароком тайны почище дамских, – без шума доведёшь дело об обрушении до процесса, на строительство переброшу.

Тихо и сладко запел Джо Дассен.

У «Лавки писателей» болтали Акмен и Соколов, Лёнька полез в сумку за книгой, Толька принялся листать… оба живые-здоровые. Перейдя Фонтанку, к Соколову и Акмену медленно приближался Шиндин.

Ага, Фонтанка!

Клодтовские кони темнели на гранитных кубах.

Успели?

– Вы куда-то спешите? – Жанна Михеевна перевела скорость; вспорхнули на Аничков мост, – один светофор остался, – и… и приговаривала, довольная, – как я Нелли понимаю, как понимаю, я тоже счастлива за рулём, наново привыкаю к машине, быстрей, чем думала, привыкаю.

На шее у Жанны Михеевны поверх струения тоненькой золотой цепочки моталась ещё и висюлька из бирюзы; ровненькие ряды зубов с дефектным прикусом сильней обычного подавались вперёд, когда она, напрягаясь, готовилась к повороту.

Бит, урча, мирно возился с плюшевым львом.

Если свернуть на мемориальную улицу Рубинштейна, то… если же налево завернуть, на Литейный, домчать до мемориального угла Пантелеймоновской, то… О, он знал адреса, которые станут мемориальными!

У «Кафе-автомата» стоял, словно поджидал их проезда, Товбин… неужто, специально перешёл на теневую сторону? Посмотрел им вслед, записал что-то в блок-нотике.

из тени – в тень

Свернули на Владимирский, припустили. Оглянулся, вместо часов над витриной Соловьёвского гастронома увидел разинутую пасть Бита.

И никаких пробок… одна машина – далеко впереди, всего две встречных. И никакой аварии на углу Стремянной; проскочили Графский переулок.

Вот и площадь, крестов на соборе, залитом солнцем, не было.

Старые тополя устало клонились к ограде собора, грязный пух мало-помалу сдувал ветер; глаза набухали, чесались.

у метро (на углу Кузнечного и Большой Московской)

– На рынок заскочу за зеленью, яблочками, ещё чего-нибудь добавлю, творожка с эстонской сметанкой, сулугуни. У Владилена Тимофеевича после Дня Здоровья, надеюсь, аппетит разыгрался.

– Спасибо, – собрался вылезать; ему почему-то есть не хотелось, и ирреальный холодок окатывал, будто… будто была Жанна Михеевна какой-то ненастоящей.

– Дурёха, чуть не забыла! – засмеялась, опять оголяя дёсны, – забыла об ещё одной радости, ну и денёк, мне хорошие цветы надо купить, розы или пионы. Подруга сегодня родила двойню, девочек, с разницей в пятнадцать минуток, забавно, правда? Сразу две невесты на выбор моему Тимке. И вмиг разрешилась, планировала в институте Отта рожать и на тебе! – схватки под утро, на «Скорой» еле-еле успели довезти до роддома, девчушечки на божий свет заспешили, старшенькую так и назовут, Светой, а младшенькую… И мне тоже услужил случай, роддом напротив рынка, удобно, – вытянула руку к жёлтенькому домишке с треугольным фронтончиком, – я за польскими распашонками уже очередь в ДЛТ отстояла, прелесть: розовые, из тоненькой байки.

Согбенный, застрял в дверце, одна нога на тротуаре…

– Вы мою подругу на восьмом месяце беременности у нас в гостях видели. Помните Ирэну, в лиловом платье? Молодчина, умница, за месяц до родов ещё и с та-а-ким вот пузом, – изогнула руку, как если бы ухватила большой арбуз, – блестяще кандидатскую защитила. Букетами завалили, Учёный Совет с час, наверное, судил-рядил не удостоить ли сразу докторской, а через месяц родились нормальные девочки, сразу две.

– Зачем… зачем они родились? – растерянно спросил, вспомнив их глаза, губы.

– Как зачем? – удивление Жанны Михеевны, энергично взмахнувшей ресницами, гневно глянувшей, на этот раз не знало границ, такого глупого вопроса не ожидала. – Родились, чтобы жить!

– Спасибо, что подвезли, спасибо, спасибо, – с замедленным автоматизмом повторял, хотел покончить с неловкой ситуацией, в которую угодил по своей вине, но Жанна Михеевна уже жалела его, жалела, что неприятности служебные допекли, от души желала одолеть несправедливость, победить, превзойти. – Жизнь, Илья Сергеевич, – утешала, – полосатая, как зебра, чёрная полоса непременно сменится белой. Наконец-то вторую ногу и сумку вытащил из кабины, встал, кое-как разогнувшись, на тротуаре, Жанна Михеевна ободряюще помахала, по-свойски подмигнув, рассмеялась на прощание, поехала по Кузнечному переулку к рынку, Бит, удаляясь, смотрел в заднее стекло на ошалелого Соснина.

Хорошо хоть подошвы не скользили, не разъезжались – под ногами был неровный, пористый, как пемза, асфальт.

На ступеньках метро, у толстых серых колонн, старушки продавали укроп, вялые ромашки и семечки.

Поодаль покачивался над очередью у стоянки такси жестяной знак с буквой «Т»; ветерок теребил тополя жалкого бульварчика на Большой Московской, взлетая, нехотя кружились пушинки.

в вестибюле метро

Из автоматов для размена монет, распахнув железные створки, выгружали под надзором милиционера выручку. Соснин ждал, пока в подставленные мешки ссыпалось серебро, смотрел на колёсики, шестерёночки, рычажки, желобки с трамплинчиками, под коими поджидали добычу накопители-плошки – фантастически-сложный механизм заправлял такой ерундой?

Обычные понурые лица, ничто их не трогало, не теребило.

Впереди покачивался подвыпивший… от турникетов наперерез бросились два дружинника с красными нарукавными повязками, схватили под локти и круто повернули, повели… – Валерка Бухтин!

Без привычного румянца на ввалившихся щеках, бледно-зелёный, хотя и в той же, что утром, плоской вельветовой кепочке. Нет, совсем не такой, каким был сегодня утром в цветистом сумраке «Европейской» и у гостиничного входа, под липами; да и в столовке на Маклина, выпив, ещё выглядел вполне. Валерку вели прямо на Соснина, но он ничего не видел перед собой. И опять странный холодок овеял… в залицованном поносным мрамором вестибюле «Владимирской» Соснин машинально рылся в кармане с бренчавшей мелочью, а Валерку будто бы вели сквозь какое-то другое пространство, возможно, сквозь пространство зыбкого романного замысла, где Валерку поджидали обыск с подброшенными наркотиками, допросы, ссылка на Колыму, мюнхенские книжные успехи и смерть от слабоумия в чистенькой богадельне? Его уже вталкивали в дубовую дверцу милицейского пикета: что-то строчивший в оперативном журнале ветхий седенький старикашка приподнял головку с серебрившимся хохолком навстречу пленённому, в слезившихся глазках вспыхнули торжествующие злобные огоньки, однако Соснин, овеваемый препротивненьким холодком, испытывал предательский приступ слабости – не кидался на помощь, не пытался выручить. Бухтин вмиг сделался бесплотно-ненастоящим; живой, близкий, перевоплотился в персонажа, чья судьба теперь…

И не так ли получилось с Жанной Михеевной?

Ощутил пугающую природу этого перевоплощающего холодка, когда опускал в щель пятак.

в метро

Сомкнулись резиновые губы дверей, загрохотал поезд; качало, в чёрном окне неслись грязно-серые тюбинги.

Висел на поручне, бросало из стороны в сторону.

Невольно позавидовал пьянчужке, счастливо избежавшему привода в пикет, уткнувшемуся буйной головушкой в цветник на блузке жены.

домой (солнечным вечером)

Небесная голубизна выцветала, а солнце, медлительно скатываясь к заливу, разгоралось всё ярче, ярче. Из открытых окон пятиэтажек выплескивались азартные шумы футбольного репортажа.

Шёл по берегу зазеленевшего от ряски пруда. Тянуло тиной, сыростью; натуральные запахи, как по заказу. Нервно покрикивая, комками падали в воду чайки.

Запахло ещё и скошенной травой; дымились трупики одуванчиков.

Деревья, повинуясь ветру, словно кисти, собранные в пучки, грубо закрашивали небо поверх зарозовевшего края; откуда-то взялась мрачная лохматая туча – тяжело, будто раздувались меха, дышала, повисая над портом, заплывая багровым кровоподтёком.