Текст книги "Приключения сомнамбулы. Том 2"

Автор книги: Александр Товбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 48 (всего у книги 80 страниц)

– О, барокко – это скорее порывистая возвышенность творческих настроений и состояний, чем стиль, у барокко, у его дух захватывающих форм-пространств, есть лишь излюбленные символы бесконечности – свет, вода, обелиски.

мгновенный Рим, голоса

За почти бесшумно скользившим пылесосом тянулся свеже-блестевший след – бело-розово-зелёная чересполосица Форума Романо, три золотисто-светлых дворца на Капитолийском холме. Будто б солнце обрызгало… Пылесос, задев блеском театр Марцела, свернул влево, к Тибру.

– Денег куры не клюют? Столько на итальянскую плитку выкинули.

– Сколько ещё «Большой Ларёк» отстегнёт за новую крышу!

на экране справа: герои бронзового века репетируют античный эпос (рабочий момент)

Бездонно-синее небо, синее сияние моря… пышная растительность греческих островов, силуэты которых наслаиваются друг на друга нежной голубизною гор; на переднем плане – живописные вкрапления бело-розовых домишек в вечнозелёный склон. Чуть слева – бухточка с яхтами, глиссерами.

В полотняном креслице – режиссёр, бронзово-загорелый, неотразимо-демократичный: в красной футболке, шортах, сандалиях на босу ногу.

Андрон Сергеевич, испив минералки, даёт последние чёткие указания бронзово-загорелому Одиссею с орлиным взором и приклеенной мочалистой бородой, тот, в тяжёлых боевых доспехах, понимающе мычит по-английски, приседает, так и сяк поднимает меч.

За лепкой образа ревниво следит бронзово-загорелая белокурая и ясноглазая Пенелопа в милом, сплетённом из разноцветных кожаных шнурков, платьице.

Асистент режиссёра, дождавшись знака мэтра, орёт в мегафон, созывает из-под теневого навеса осоловелую массовку: засверкали на солнце рельефные щиты, мечи… море заштриховали пики…

Шанский (отметая небылицы) о великих друзьях-товарищах, о том, как становиться коммивояжёром своего творчества и о почётных посмертных надругательствах, которыми чревата мирская слава

– В преддверии «Довлатовских чтений», открытия которых с нетерпением… – Ика, опомнившись, потянула за нить беседы.

Щёлк. – Опять эта говорящая голова!

Заречная: в последнее время вы стали раздражительны, выражаетесь всё непонятно, какими-то символами. И вот эта чайка тоже, по-видимому, символ…

Треплев: это началось с того вечера, когда так глупо провалилась моя пьеса…

– Трубка «Самсунга» сверхнадёжная, вибрация изображения исключена, – сказал вполголоса продавец.

Треплев: о, что тут понимать? Пьеса не понравилась, вы презираете моё вдохновение, уже считаете меня заурядным, ничтожным, каких много…

– А абсолютная чёткость изображения гарантируется международным стандартом, – не отставал продавец, – только чересчур не надо приближаться к экрану.

Треплев: у меня в мозгу точно гвоздь, будь он проклят вместе с моим самолюбием, которое сосёт мою кровь, сосёт, как змея…

Щёлк.

– Безбоязненно повторюсь, писательство – одинокое прибежище тишины. И чтение – тоже. Писательство – особая сфера творчества, где писатель и читатель общаются напрямую, исключительно один на один, книгу не читают коллективно. Поэтому-то за искусы публичности именно писателей и ждёт расплата, мне страшно за хороших писателей, когда они, дабы умножить свою популярность и, стало быть, тиражи, вещают с телеэкранов в многомиллионную пустоту. Шанский медленно пил вино, пил, пока по нижнему краю экрана бежали буковки: Бордо, «Чёрный принц», дистрибьютер… телефон… факс… – Само собой, – поставив бокал, когда строка убежала, оживился Шанский, – между рукописью и читателем книги распухает ухватистая служба распространения, которая озабочена массовизацией штучного творческого продукта, продажей. Однако и одинокий человек-пишущий, как и всякий человек, частенько бывает слаб, он тихо алчет публичной славы, хотя для того, чтобы прославиться, таланта, даже гениальности мало – судьба должна исподволь вживить в талант маркетинговый механизм. Напористый идеализм художника словно угадывает будущий спрос, тащит к славе и коммерческому успеху поверх препятствий, хотя успехом этим ему, смертному художнику, чаще всего не дано воспользоваться. Такому художнику, пусть и исподволь, пристало участвовать в саморекламных, вовсе не современникам своим, а будущему адресованных акциях. Если сам себя не возвеличишь, если близкие люди и обстоятельства не помогут убедить мир в твоей гениальности, кто же тебе отведёт пьедестал в истории?

– Есть примеры?

– Лучший пример, правда, из живописи – Сальвадор Дали. Он, угадывая-формируя будущий спрос, даже, казалось, перестарался, его тараканьи усы были какое-то время куда завлекательней шоковых сюжетов картин. Впрочем, перестарался ли? – усы до гламура дотянулись.

– Поясните.

– Провидец-Дали сделался первым художником гламура.

– Допустим. А если нет усов? – как у Бродского.

– Позарез нужна биография: легион друзей-мифотворцев, воюющих с разрозненными мифотворцами-врагами. Но сперва – истинные жизненные передряги, заторы на творческом пути, свинцовые мерзости власти и пр. И тогда пронзительный, но нудноватый сказ о высоком, каким сделалась в Америке предсмертная поэзия Бродского, получает – параллельно – героико-детективный сюжет.

– И – роковую канву любовной драмы? Бобышев хвастает направо-налево, что Бродский пытался себе перерезать вены, остались следы.

– Я тех следов не видел, – пресёк Шанский.

– Каким был Бродский в молодости?

– Озарённым будущей славой!

– Бродский мечтал о славе?

– А как вы думаете? Если поэт картавит, но пишет – «красное дерево частной квартиры в Риме»… р-р-р – в каждом слове… вернее, было в каждом, потом он всё же «старую» на «частную» заменил. Каково фонетическое самомнение, какова заносчивость, а? Или это фонетическая оговорка по-Фрейду?

– Нет, серьёзно…

– Если серьёзно, то поэзия искрит именно фрейдистскими оговорками. Во всяком случае, Бродский никогда не сомневался в своём величии. Как-то на вечеринке, где он, юный – зардевшийся и огненновласый – выдул гранёный стакан водки и принялся услаждать нас вдохновенными картавыми завываниями, по-моему, читал навзрыд «Стрельнинскую элегию», помните? – цветник кирпичных роз, зимой расцветших… какой прекрасный свист из лет прошедших… помните? – он читал, а я имел неосторожность колоть орехи и получил от юного гения по полной программе. Незадолго до смерти Иосифа мы выпивали с ним в «Самоваре», так он, нобелевец, мне обидно-громкие орехи припомнил; Рэм Каплун, который и те непочтительные орехи грыз, и нам же наливал в «Самоваре», не даст соврать.

– У вас проскользнула неприязнь в иронии.

– Всё просто, мне дорог большой поэт, но поэт в тоге гражданских обязанностей – увольте! Да и самого-то поэта, едва он тогу примерит и залюбуется собой в зеркале, едва задекламирует напоказ и сморозит что-то шибко умное в телекамеру, потом же, заставляя повторяться, словно попку-дурака, склеивая и переклеивая, используют в хвост и гриву: гения нынче выгоднее приватизировать, чем нефтяную скважину! А уж мёртвого, по проторенной Чичиковым дорожке… манипуляции посмертной судьбой гения приносят такую прибыль, им торгуют напропалую.

Ика слушала, затаив дыхание; Соснин – так же.

– Всё по нотам, – того и гляди надумают сляпать памятник.

– Будто намечают, в Москве.

– Москва! – затрясся, едва не расплескав вино, Шанский, – как много в этом слове для Бродского. Вернулся из ссылки, троица сердобольных московских литературных дам подралась за право пожарить ему яичницу… вы бы знали, Икочка, как я жалею гениев, когда смотрю на их памятники.

Ика вздохнула. – Гений беззащитен?

– Увы, после смерти гения его именем и образом, volens-nolens, распоряжаются произвольно, если не беспардонно: языки и руки развязаны, от переполненности любовью гения выставляют на поругание.

– Что делать? Протестовать, брюзжать?

– Смириться. Разве благодарность и безмерная гордыня флорентийцев не сотворили из Данте мраморного истукана в белоскладчатом одеянии? Что же до посмертной судьбы Бродского… Ему, так желтизны боявшемуся, отольётся киноленточка с гондолой, на съёмки которой Иосиф, лишившись чувства самосохранения, неожиданно согласился, а в ближайшем будущем его ещё и увековечит какая-нибудь безобразная бронза. Завершается канонизация: «последний поэт высокого стиля». Всё правильно, однако канонизация, что живодёрство, особенно, если её поспешают начать заранее, пока объект канонизации дышит.

– Разве та киноленточка жёлтая? По-моему, вполне безобидная.

– Сама по себе, согласен, безобидная, даже милая, а пожелтеет она от будущего контекста.

Что за киноленточка? С гондолой? Шанский неистощим, – не без зависти подумал Соснин, – чем Толька склеивает слова, слюной? Соснин интуитивно фиксировал смысловые разрывы, которыми не успевала овладевать логика, но смотрел, смотрел, как если бы силился проникнуть внутрь изображения.

– Нельзя близко стоять к экрану, глаза испортите, – пробегая, вновь предупредил продавец.

Щёлк.

У меня такой характер, ты со мною не шути… – Опять советское кино крутят, сколько можно совковую лабуду терпеть? Одно и то же по всем каналам! Щёлк.

Заречная: простите, я отказываюсь понимать вас. Вы просто избалованы успехом.

Тригорин: каким успехом? Я никогда не нравился себе. Я не люблю себя как писателя. Хуже всего, что я в каком-то чаду и часто не понимаю, что я пишу…

– Опять Чехов? Щёлк.

– Нудноватый сказ о высоком, – задумчиво повторила Ика, – так на Бродского динамичная Америка повлияла?

– Заплатил дань метафизике. Шанский тихо прочёл. – Когда-нибудь всем, что видишь, растопят печь… Ика опечалилась. – Сухо и холодно, страшно, и будто бы першит в горле; помолчала.

– Что вас больше всего удивляло в Бродском?

– Ум! Он и в юности был поразительно умён, совсем уж поразительное усиление его ума чуть ли не помешало стихам в последние годы жизни, они, как вы только что убедились, высушивались, охлаждались…

– Как вам его эссеистика?

– Изумительная! «Набережная Неисцелимых», к примеру, одарила меня абсолютным счастьем.

– И это было – отложенное несчастье?

– Увы, кого-то приходится читать и после Бродского.

– Не поглядывал ли он свысока…

– Случалось, случалось… но не на тех, кому издавна симпатизировал. Вообще-то Бродский не знал раздвоенности на поэта и зека, на поэта и приятеля-собутыльника, на поэта и человека в конце концов, он развивался строго, по вертикали – естественно рос из себя и перерастал себя, пола его нобелевского фрака вполне органично легла на джинсовую штанину, но всё же и Иосиф, когда его увенчали лаврами, к восторгу иных подпевал не брезговал на Олимпе монументальной гражданской позой, как поэтический генералиссимус даже порывался направлять литературный процесс: воздавал добру, карал зло, одних литераторов, например, Васю Аксёнова, казнил бог знает за какие прегрешения хитрым наветом, других миловал, приближал, перед ними тотчас распахивались двери американских издательств.

– «В багрец и золото одетая лиса» – ваша примочка?

Шанский скромно потупил очи.

Побежали титры: смотрите «Судьбу гения», фильм о…

– А Довлатов?

– На фоне относительных издательских успехов Кушнера, Битова, Тропова комплексовал, считал себя неудачником: мечтал печататься, извёл всех своей мечтой… бредил славой… и вот, сполна получил.

– Минуточку, звонок.

– За Довлатова, я слышал, когда его запои сваливали, жёны писали… иначе, как можно объяснить…

– Чушь! Ну и чушь, – развёл руками Шанский и схватился за голову, – разве довлатовская проза смахивает на дамскую?

– На что, на что смахивает? – встрепенулась Ика.

– Нда, хотел сказать – ни на что! Но это был бы чрезмерный комплимент. Хотя Довлатову… да и Тропову, кстати, трудно подобрать рубрику. Кто-то, не вспомню кто, склероз, определял их как нордических одесситов с прививкой Хармса.

– Ещё звонок.

– Довлатова коммунисты не судили, не ссылали, что ему-то помогло с биографией?

– Преждевременная смерть на чужбине совпала с разгулом здешних свобод, печатать стали. От этого издательского залпа вдруг ярко высветился и укрупнился образ. Да ещё редкостная фактурность, закомплексованность, вздорный характер, столь желанные для мемуаристов: хорошо подвешенные язвительные языки собутыльников сотворили торопливое чудо.

– Многие чересчур зло и обидно о Довлатове вспоминают, чего-то простить не могут, словно хотят сделать мертвецу больно.

– Тропов, по-моему, остроумно заметил, что сор постфактум ссорится со стихами… к тому же сор нынче, напомню, гораздо прибыльнее стихов. Чего только не понаписали, эгоистично транслируя не довлатовские вовсе, а свои боли.

– Почему Бродский не вернулся?..

– Куда было возвращаться? В камни? Как говорится, милости просим, но это – всего лишь фигура поэтической речи. Умный и расчётливый Иосиф, оставаясь вдали и вне Петербурга, умело нагнетал напряжение. К тому же был чересчур чувствителен к пошлости, которая бы хлынула из всех пор исторической родины, надумай он приземлиться в Пулкове. Его передёргивало от мысли о пошлейших телевизионных оранжировках… Зато блажной Сергей так простодушно мечтал о славе, что, – засмеялся Шанский, – примчался бы, радостно плюхнулся в водочно-пивной фестиваль нон-стоп, снимаемый во всех подробностях для прямого эфира и экранных повторов, лишь потом бы долго шумно отплёвывался, но… сберёг лицо, не успел.

– Тропов любит повторять, что Сергей бы утонул в пивной луже.

– Похоже, очень похоже… но ему повезло.

– В чём же?

– Умер во-время, о нём даже короткий фильм не успели снять!

– Бывают ли гении, лишённые маркетинговых, как вы выразились, механизмов?

– Конечно, только гений без гена славы вряд ли гением признаётся, – Шанский задумчиво, как если бы вспоминал что-то, посмотрел в глаза Соснину, тот почувствовал, что сейчас Шанский заговорит его словами. – У кого повернётся язык сказать, – грустно улыбнулся, – что Лёня Аронзон или Алик Мандельштам, уступали в одарённости Бродскому, но не сложилось, погибая молодыми, чуяли, что их не ждали в поэтическом Пантеоне. Но бывает, вроде бы и сложилось, почитывают, даже читают, хотя… вот хотя бы нескончаемый романист Музиль, оглушительно-тишайший австриец, превыше всего ценивший процесс письма. У нас? У нас – Иннокентий Анненский, всем поэтам поэт, но без романтической биографии. Таких гениев признают гениями посмертно.

– А Набоков?

– Он жаждал славы, сполна славою насладился, но сам для себя её никогда не добывал публично, – непревзойдённый оригинал-одиночка, гордец, он перепоручил роль маркетингового механизма «Лолите».

– Странно всё-таки он прославился. С какой стати? Ему ведь не о чем было писать, он демонстративно отворачивался от жизни.

Шанский вздохнул, но разубеждать Ику не захотел.

– Набоков ценил Бродского?

– На высокие литературные оценки Набоков скупился, жутким был скрягой, другое дело, гуманитарная помощь, – засмеялся Шанский, – Владимир Владимирович дал своим издателям, супругам Проферам, денег, когда они отправлялись в Ленинград, они купили и отвезли Бродскому джинсы; потом и другим бесштанным гениям привозили…

Побежали титры: смотрите фильм о великом танцовщике, чью судьбу исковеркали… смотрите «Судьбу гения», производство «Самсон»-«Самсунг», премьера, приуроченная… состоится…

Шанский о близких перспективах: радужных и не очень

– Чем-нибудь ограничится в дальнейшем маркетинговая экспансия?

– Ничем, вскоре вообще может отпасть живая потребность, как в писании, так и чтении…

– Это серьёзно?

– Вполне. Всё то, что мы с вами обсуждаем, возможно, уже относится лишь к прошлому искусства…

– Как же, есть книги…

– Ну да, и картины висят в музеях, коробки с киноплёнкой спят в фильмофонде. Также и ренессансные полотна хранятся, античные вазы, а ныне культура даже не рушится, нет, будто бы испаряется… мы и не ощущаем, как в нас взрываются вакуумные бомбы огромной мощности…

– Не могу вообразить Россию без великой литературы, без…

– Знаете ли, Ика, почему мы преуспевали в духовных сферах?

– Почему же? – молитвенно сложила руки, слегка наклонила головку.

– У нас – такова историческая генетика – мала была цена индивидуальной жизни, вот её, дешёвую, почти дармовую, и тратили направо-налево, с особым упоением растрачивали в искусстве, название-то какое: «Моя жизнь – поставим тире! – в искусстве». Если же цена человеческой жизни начнёт расти, что вероятно, ибо грядёт демографический кризис, то самой жизни светит… ту-ту-у… чего об искусстве нельзя сказать… ту-ту…

– Скажите, правда ли, что вы не еврей?

– Какая деликатная и прекрасная неожиданность! – «не», отрицание, в самом проклятом русском вопросе, – затрясся Шанский, – это, это… как радугу, пережидая грозу, увидеть!

– Ну-у, мы выпиваем, поспорили.

– Вы выступите на «Довлатовских чтениях»? – отключила телефон Ика.

– Если «чтения» не совпадут по времени с Франкфуртской ярмаркой; запланирована презентация моей, переводимой сейчас на европейские языки книги о «Петербурге-тексте»…

Шанского позабавил рецидив насильственной карнавализации

– У нас есть любопытный видеосюжет, посмотрим вместе.

Невский у «Колизея», жидкая, стекавшая с тротуара на проезжую часть молодая толпа с откупоренным пивом, остановленные троллейбусы.

Из окна четвёртого этажа выталкивали и вытолкнули гипсовую статую Ленина – с привычно вытянутой рукой вождь полетел в толпу: вопли, гогот, все врассыпную… но статуя оказалась резиновой куклой, упруго отпрыгнувшей от тротура. Её подхватил кто-то из вожаков… Соснин увидел Дина, Старовойтову, чуть сбоку, тяжело опираясь на короткую палку, хромал отпустивший патриаршую бороду Кривулин… тут же ряженые в камзолах, кринолинах с надувными петербургскими куполами, колоннадами и аркадами над головами, ветеран-афганец в инвалидной коляске, примкнувшие бомжи с кошёлками для пустых бутылок, стайка крикливых юношей в чёрных хасидских шляпах.

– Карнавал в Санкт-Петербурге становится ежегодным! – подстёгнутая восторгом диктора, разношёрстная толпишка зашумела, двинулась к шпилю с корабликом, над колыханьями воспарил миловидный ангел, словно сошедший с Александрийского столпа, но почему-то в белых одеждах, с искушающим яблоком взамен креста; камера отловила и телегеничного демократа, друга чеченов, в зелёной исламской косынке. На шествие злобно взирали пассажиры, замурованные в неподвижных троллейбусах.

– Забавно, забавно! – не переставал трястись Шанский, – будто сверху установку веселиться спустили.

Прогарцевали уланы, низкорослая кляча не постеснялась навалить кучу.

– А в комнатах наших сидят комиссары и девочек наших ведут в кабинет, – грянули разом все репродукторы. Поручик Голицын доставал патроны… а уж вино все, кому не лень, разливали.

– Карнавал по традиции петровских ассамблей завершится фейерверками на Биржевой площади и у Медного Всадника! – обещал закадровый сладкопевец.

Эпизод 6

из истории одного города (серия шестая: направленный взрыв чиновного недовольства)

– Приверженность либеральным европейским ценностям, усилия по возрождению Петербурга как культурной… накануне выборов не могли не вызвать ответной реакции… нехватка компетентных молодых кадров в окружении Собчака привела к консолидации старой номенклатуры… множились акции, в режиссуре которых легко угадывалась рука Москвы… балаганные протесты, однако, становились лишь фоном изощрённой, по мере приближения дня голосования, ужесточавшейся кампании против…

– Долой Собчака, долой Собчака! – дурными голосами орали бабки с бумажными плакатиками, сгрудившиеся на Мойке, у Певческого моста, а автор-ведущий, потряхивая длинными вьющимися волосами, со снисходительно-жалобным гневом углублялся в суть предвыборных провокаций. – Депутат Беляев, ссылаясь на информацию, якобы полученную в секретных службах, обвинил Собчака в краже миллиона долларов, сообщил о его задержании в лондонском аэропорту Хитроу с чемоданом, набитым незаконно вывезенной валютой…

– Собчака под суд, Собчака под суд! Вор должен сидеть в тюрьме! – орали бабки, сменив плакатики.

Смотрите фильм о великом танцовщике… производство – «Самсон»-«Самсунг»…

– Не рекомендуется так приближаться к экрану, вредно глазам, – остановился продавец-консультант, – и учтите, с подключением компьютера и выходом во всемирную паутину можно оперативно следить за…

срочное сообщение

– Авианесущий крейсер «Варяг», проданный китайскому бизнесмену из Гонконга для переоснащения в плавучее казино, терпит бедствие в Эгейском море и угрожает безопасному судоходству в проливе между островами Эвбея и Скирос… сильный шторм оборвал буксировочный трос… на крейсере, который не имеет двигателя и рулей, остаётся швартовочная команда матросов-филиппинцев, но их безуспешные попытки…

горячие плодотворные дискуссии на съезде евразийцев

– Концертный зал «Россия» полон, прибыли гости со всех концов необъятной страны и из-за рубежа; на подходах к залу – несколько безликих пикетчиков. Кремлёвские башни, крики – долой преступный жидо-масонский режим, выгоним из Кремля прислужников еврейского капитала… Сохраним, защитим свой путь… Снова зал, президиум: академики, деятели культуры, троица попов в клобуках, муллы в зелёных халатах, белых, как зефиры, чалмах. Собравшихся покорила яркая речь Роханова-Ужинова, почётного председателя… бессменного…

– Мы – континентальная цивилизация! – внушал тощий вещун в лоскутном замшевом балахоне; Соснин узнал жёлчного едока, того, что пил-жевал сначала за стеклом «Камелота», а затем на литературном обеде. – Спасение наше исключительно в геополитической хирургии, которая потребует недюженной патриотической смелости. Нам ли цепляться за вредоносные заразные океанские побережья? Признаем ошибку своего воистину великого предка Ивана Васильевича Грозного, пролившего бесценную русскую кровушку за выходы к морю, осудим преступные деяния Петра-душегубца, по недоразумению Великим названного, – пауза, всё громче заполняемая аплодисментами, крупным планом – разгорячённый оратор, медленно пьющий воду; допил, наотмашь вмазал. – Отрежем и гордо выбросим на свалку истории – пусть подавятся псы-атлантисты – болотисто-тощие западные побережья вкупе с гнилым и никчемным петровским градом. Скормим тихоокеанским тиграм – пусть лопнут – безлюдные восточные берега. Долой глобалистские мифы! Защитимся от политико-экономического спида, переносимого океанскими ветрами! Нас спасут покой, сосредоточенность, воля внутри прочных, надёжно защищённых сухопутных границ, мы – континент духовности, мы – победим!

Овация, евразийцы встают.

– Пусть подавятся, пусть лопнут!

– Наш патриотизм, как наше государство, как наш народ, никогда не был и не будет малым! Отбросим побережья, прирастём континентальными землями, воссоединимся с малороссией, казахским подбрюшьем…

– Да, мы – великороссы, мы – великодержавный народ! Воссоединимся…

– Само собой! Либо России великой быть, либо никакой!

– А никакой – не будем, не будем…

– Мы, титульная нация, мы, великороссы, и наши братья-мусульмане, сокрушим вместе демократическую диктатуру жидо-масонов!

– Сокрушим! Сокрушим! Нет больше мочи либеральный террор терпеть.

– Братский привет народу Палестины, борющемуся против сионистских захватчиков!

И в унисон – громко и складно, взволнованно – Радугин, видный бородач с детскими глубоко посаженными глазами:

– Для величия нам надобно вобрать в себя ток истории, необязательно как дорогое наследство, но и как грех. На нас и грех, и сладость, и кровь, и нежность Руси. И такой наш патриотизм. Бескрайний и безудержный. Просвещённый, но не лампами европейских реклам, а светом невечерним, который с Востока. Который с Востока…

Воодушевляясь, завопили, попы с муллами зааплодировали.

– Путь России – духовный путь!

– Да, духовное тело мира – славянское тело! Мы с братьями-сербами, с братьями-мусульманами…

– Что бывает с телом, когда душа из него уходит?

– Не уйдёт! Умрём, а не дадим уйти!

На двух экранах – слева и справа – рекламировались презервативы; цветные, ароматизированные, со смазкой… «Durex» всегда с тобой, «Durex» всегда с тобой…

И, затаив дыхание, слушали делегаты и гости приветствие от Союза Театральных Деятелей; отирая платком вспотевшую лысину, горячо, страстно рвал голосовые связки народный артист Гульянов, похожий на Колобка:

– В наше трудное время, когда власть подло отвернулась от заслуженных деятелей культуры, когда лютая боль пронзает сердца, ибо в вертепе коммерции погибает искусство, мы призываем всех честных евразийцев откликнуться… и посадить… превратить нашу великую державу в бескрайний вишнёвый сад… пусть повсюду на неприступном континенте духовности зацветут вишни!

вокруг трибуны, репортажи специальных корреспондентов

– Полные тексты выступлений делегатов и гостей вывешены во всемирной паутине по адресу… в кулуарах съезда мы спросили Никиту Сергеевича о его отношении…

– Да, с резкой оценкой Петра, баламута, гонителя святого русского духа, трудно не согласиться…

– Ваш идеал Правителя?

– Александр 111, величайший монарх-миротворец.

– Значит ли, что вы призываете вернуть на прежнее место в Петербурге конную статую работы Трубецкого, разумеется, если Санкт-Петербург, историческую обузу континентальной державы, не отдадут-таки атлантистам.

– Нет, не значит, оскорбительную статую ваял именно атлантист.

– Разве он не отпрыск знатного русского рода?

– Вот именно, отпрыск… Паоло! Итальяшка-католик… Правда искусства чахнет без почвенно-русского, глубокого чувства… мы ведь дерево, дерево, нам бы к истокам припадать, питающим корни, а не подстригать по европейским фасонам крону… я играл монарха-миротворца, я выстрадал… под локти подвели Сергея Владимировича в звёздах и орденах, заикаясь, он прочёл басню против атлантистов из архива холодных войн.

– Мы гимны прежние поём, – хохотнул на соседнем экране Шанский.

Взорвались аплодисменты, приветствуя придворного баснописца, грохнул туш оркестр. И – бах-бах-бах, – в барабан, – бах-бах.

– Что за шум, а драки нет? Так и мёртвых разбудят, начнут преждевременно Страшный Суд, – удивлялся хохотун-Шанский.

– Анатолий Львович, Анатолий Львович, приветствуем вас в прямом эфире! В студии «Культурного ракурса и дискурса» Иза Листовцева, спонсор спутниковой трансляции ресторан тайской… нам посчастливилось застать в Париже искусствоведа с мировым именем… – Анатолий Львович, не успели вы в Париж из Петербурга вернуться, как у нас… Что бы вы выделили в первую очередь?

– О, у вас каждый день что-нибудь… Но прежде всего выделю смелость, ясность, я бы сказал, геоконструктивность Роханова-Ужинова, готового по живому резать, и, само собой, поэтичность содокладчика Радугина, его верность крови, сладости, свету с Востока. Как прочувствованно – свет невечерний.

– В курсе ли вы светлой идеи Гульянова о…

– Разумеется, Изочка, я трепетно следил за его выступлением по интернету.

– Боюсь, вы усмотрели сходство с хрущёвским насаждением кукурузы.

– Напрасные страхи! Кукурузу надлежало обращать в силос, чтобы скот кормить, а светлая, как вы справедиво заметили, идея Гульянова не запачкана прагматизмом, бескрайний вишнёвый сад – долгожданный катализатор и охранитель духовности.

– Реально ли осуществить столь масштабную акцию?

– Я, Изочка, оптимист. Но идею стоило бы додумать, довести до логического конца, дабы дух захватила подлинная масштабность… когда-то романтики впустую о городах-садах мечтали, тут же…

– То есть?

– Ну, хотя бы… сначала стоило бы заколотить неопрятное народонаселение в курных избах и блочных пятиэтажках, чтобы никто не посмел марать духовное благолепие, а продажное племя лопахиных, само собою, надо было бы под корень вырезать. Пусть только раневские приезжают в страну-сад из парижей, кутаются в шали, вздыхают…

– Спасибо, спасибо, уходит спутник.

Шанский размазался, растворился, из наплывов возникли хитросплетения транспортных развязок и эстакад.

– Лос-Анджелес, ответьте Москве! Как долетели? Какая погода в Голливуде? – сорвав голос, кричала яркогубая, роскошногрудая хозяйка премиальной церемонии в «Серебряном Веке».

– Всё отлично! – с готовностью кадрировался средь солнечных пальм и кактусов Андрон Сергеевич.

– Итак, на связи, благодаря неусыпным заботам «Самсон»-«Самсунг», кинорежиссёр с мировым именем… Андрон Сергеевич, ваше экспресс-мнение об идее посадить повсюду на бескрайних российских просторах вишнёвый сад и всем миром потом не допускать вырубку.

– Идея как идея, пусть сажают.

– Из Парижа уже поиронизировали, мол, сначала народонаселение надо бы заколотить в избах и пятиэтажках.

– Население давно забыто и заколочено в своих холодных домах, ему без денег податься некуда.

– Неужели вы бы смирились, будучи хотя бы на день в даче на Николиной Горе заколоченным?

– Я-то при чём? Мне платят. И у меня повсюду друзья, дела, я вот прилетел контракт на продолжение «Курочки Рябы» подписывать.

– Ловлю на слове! Расскажете обо всём подробно по возвращении?

– Я из своих успехов тайны не делаю. Вот управлюсь с досъёмками и монтажом «Одиссеи», запущусь, даст бог, с «Курочкой…».

– Спасибо! А в целом как вы оцениваете съезд евразийцев, который столь горячо приветствовали ваш отец, брат?

– Разве мы не континент? У нас и климат континентальный.

– Спасибо за остроумные ответы, новых успехов вам.

судьба гения (хореографическая фантазия)

Памяти великого танцовщика, пятидесятилетие со дня смерти которого… спонсор постановки и кинопоказа, увенчавшего съезд евразийцев, «Самсон»-«Самсунг».

Мясисто-красный, нежно подсвеченный снизу занавес.

Ожидание.

И – голос с небес. – Нижинский.

Занавес вздёрнулся, на сцену, будто вытолкнули, грузно выскочила и пустилась вприсядку, выделывая напоминавшие гопак па, полногрудая, задастая, в просторных запорожских шальварах жена-Ромола. Из другой кулисы тут же вышмыгнул неправдоподобно худой Дягилев в острых лаковых штиблетах и полосатых штанах вобтяжечку, напрочь лишённый дородности и барственного обаяния прототипа. Низменно-земная мегера и возвышенный вдохновитель-искуситель затевают отдалённо схожую с танцем суетливую потасовку, каждый бьётся за своё право угробить гения.

А вот и он.

Лепной, облитый белым трико Вацлав – юный, светловолосый, с простым открытым лицом, сказочно-красивыми ногами – лёгким прыжком настигает дерущихся и начинает извиваться меж ними, как глист, томительно вспоминает фавна и призрак розы, на миг освобождается от влекущих в разные стороны, но равно враждебных сил, однако натуралистическая борьба жены-истерички и искусителя-декадента не оставляют гению выбора, под аплодисменты зала гением безраздельно овладевает безумие.

– Почему не «Судьба русского гения»? – беседовали, расходясь, неведомые широкой публике евразийцы в чёрных рубашках.

– Он будто б поляком был.

– Этот Дягилев тоже не русский?

– Кажется, русский, но…