Текст книги "Приключения сомнамбулы. Том 2"

Автор книги: Александр Товбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 58 (всего у книги 80 страниц)

– Их вам не завещали! – грубо отрезав, хозяин дома всё-таки слегка смягчил тон, – да и когда это было, вспомнили! Всё коллекционеры растащили: кто купил по-дешёвке, кому картинки даром достались, мебель почти всю на помойку выкинули, снаружи – дорогого вида, а так… – и пожаловался. – Настенный коврик был, гобелен, говорили, ценный, но жена глянула, когда Софья Николаевна умерла, нет, след только на обоях… спёрли, наверное.

Прокололи миллионы мелких-мелких иголочек, но сдержал позыв к признанию-покаянию, скорчил сочувственную мину.

– Извините, мне некогда чаи распивать, с ребёнком надо гулять, пока вниз стащишь коляску, потом поднимешь по тёмной лестнице…

– А это…

– Нет, это внучка моя. И опять подозрительно глянул.

Девочка засопела, затихла. Спускались молча, под его шумное, с прихрапыванием, дыхание. Не слишком любезный, наново закупорил уши, этот жест, очевидно, обозначил ускоренное прощание – он спешил.

Соснин помогал приподымать коляску, чтобы не прыгала по ступеням, потяжелевшая сумка сползала с плеча, била по ноге. Наконец-то выбрались на свет божий.

На свету, присев на одном из свеженапиленных дубовых чурбаков, которыми предприимчивый шашлычник меблировал земляную площадку перед заманчиво дымившим ларьком, захотел, наконец, собраться с мыслями и рассмотреть дождавшееся его наследство. Ну, тяжёлая книга, как и думал, «Die Traumdeutung», только её ему не хватало вдобавок к пудовому отчёту Адренасяна! Конверт заполняли итальянские дядины письма к Софье Николаевне, частично уже прочтённые, и фотографии; вытащил самую большую, коричневую, с размытыми краями, ту, что показывали по телевидению… усмехнулся, – три балерины и незнакомец, приходившийся ему дядей, упокоились теперь в его сумке.

успеют ли?

Едкий дымок, разрываемый в клочья ветром. Выползающий из-за ларька трухлявый, тут и там подпёртый забор с рекламой шин Пирелли, дождевой затёк, на котором обжилось бугристое семейство древесных грибов; над коньком ларька загорался и гас, загорался и гас круглосуточный жёлтый неон: «Guinness».

Две доски качнулись на верхних гвоздях, как на шарнирах, в щель друг за дружкой сноровисто пролезли жёлтая и красная каски.

Спицы-шампуры с кусками горячей, пахучей, прослоенной подрумяненными кольцами лука баранинки на картонных гофрированных тарелках, пиво. – Не, чёрное, горькое, не будем, «троечку»… – А мне «Степана»…

Соснину не хотелось есть… доски еле заметно покачались, замерли.

Голос из глубины ларька, с телеэкранчика. Симпатичный молодой толстяк с усиками, насмешливыми глазами. – Пойди, примерь на себя переживания Пруста! А переживания Денежкиной – вот они, каждый испытал.

– Кто она, эта Денежкина? – непроизвольно вырвалось у Соснина.

– А х… её знает! – подозрительно посмотрев, откликнулась всё же жёлтая каска, – ты о чём?

Вдруг поверх пилообразных заборных зубцов поплыли сквозь облака чёрная лошадиная морда, грива, следом – ещё одна чёрная лошадь, взнузданная, с вскинутой лепной головой, оскаленной пастью. Лошади плыли медленно, с еле различимым на слух отфыркиванием, тут доски опять качнулись, пока оранжевая каска пролезала в щель, Соснин успел различить за кустами репейника осторожно ехавший автотрейлер с длинной низкой платформой, на ней…

– Куда везут? – вырвалось у Соснина, снова непроизвольно.

– Куда, куда… – куда надо, к юбилею везут.

– Не, к юбилею по разбитой дороге не довезти.

– Так асфальтируют, и дубы спилили.

– Не, дорога к асфальту забором перегорожена, не провезти, – жёлтая каска надумала отправиться к ларьку, чтобы добавить пива.

– Так там в заборе дырища, проедут.

– Хрен, там поперёк доска нижняя, сдвоенная, вроде как порог, перешагнуть можно, а захочешь проехать – хрен.

– Там же мостки по наклону, и камни подложены.

– Не, камни дальше, – задержалась жёлтая каска.

– Так на х… вырезать нижние доски, на х… они, если проехать мешают.

– Как вырезать? Весь забор повалится.

– И на х… забор этот! Чинишь, чинишь, давно поломать пора.

– Не, нельзя без забора.

– Шашлык х….й у чурки, жилы одни.

– Чурка и есть чурка.

– Не, у меня без жил.

– Так то у тебя!

– А далеко везти? – спросил Соснин, робко пытаясь вернуть троицу сотрапезников к интересующему его сюжету.

– Далеко-о-о! – мечтательно протянула красная каска, вгрызаясь в мясо.

– Камни ещё дальше подложены, х… доедешь! – оранжевая каска потянулась к кетчупу… с губ капал жир.

– Чё-ё, дальше?

– Х… через плечо, уши заложило?

– И если объезжать, х… успеют, вон сколько ехать.

– Если б побыстрей ехали, тогда б…

– Как побыстрей-то, там теплотрасса парит, всё разлилось.

– Не, нельзя побыстрей, колесо отвалится, что тогда? – вернулась с бутылкой жёлтая каска, – укатится, потом – заменяй…

– Когда туда, на починку и очистку везли, аккурат отвалилось. Хрен знает куда закатилось, искали, искали, не нашли. И – глоток из бутылки.

– Так вот медленно везут, еле-еле, а как колесо отвалится, так быстро укатывается.

– Если бы так быстро, как колесо, успели бы.

– Колесо и есть колесо, пока обратно везут, тоже может отвалиться вполне, никто ж не подкручивает.

– А осенью грязища, увязнут. Лошади тяжёлые, ещё эти, ну, конюхи… тоже амбалы-то будь здоров! Из бронзы.

– Железо-то, на котором везут, ещё тяжелее.

– А за осенью – зима, не успеют… в пути заметёт, так хуже будет.

– Успеют! Юбилей-то ещё вон когда!

– Не, не успеть. Потом весна, развезёт.

– Ну-у, летом-то довезут… ну-у-у, опоздают, а довезут.

– Не, летом теплотрассу будем без отпусков менять, бригадир сказал, что план видел, за лето не успеть, всё разроем, а осенью… совсем близко зазвучала траурная мелодия.

– А зимой хрен довезут.

– Как справят без лошадей? Мост голый будет. И с воды ни х… не скрыть, все увидят, что не успели.

– Так и справят… на шопеновскую мелодию наложился капризно-плаксивый, почти забытый Сосниным детский голос. – Мы вновь по просьбе… с учётом приближающегося юбилея… показ десятисерийного… да, в глубине ларька, на полке над электрическими мангалами, потеснив бутылки, дрожаще светился экранчик.

из истории одного города (серия девятая: возвращение и смерть Собчака)

…по единодушному мнению осведомлённых наблюдателей внезапному бегству из-под капельницы опального, строго охраняемого политика мог посодействовать только Путин. И – несомненно – без помощи Путина парижскому изгнаннику трудно было рассчитывать на безопасное и прямо-таки триумфальное возвращение.

Сарай-стекляшка международного аэропорта Санкт-Петербурга. Собчака, загорелого, в светлом костюме и ярко-васильковой, расстёгнутой на шее рубашке, с букетом полевых цветов, стискивает толпа репортёров… а вот он медленно вылезает из машины, кладёт букет под Гром-камень у подножья Медного Всадника.

Сарай-стекляшка… тот же, из которого улетал Шанский, – единственное, что сумел сообразить Соснин.

…смерть его была неожиданной, потрясшей…

Заснеженный Таврический сад, мороз, у ограды – чёрный хвост очереди.

Новый кадр – толчея на Шпалерной, торопливо вышагивающий Кушнер с двумя красными гвоздиками, он в меховой шапке, наглухо застёгнутом тяжёлом пальто.

– С кэтчупом сдэлать или гранатовым? – кавказец, вытирая руки о жирный фартук, весело высунулся из жаркого пахучего чада, хитро подмигнул.

Соснин опасливо отодвинулся от ларька.

– Тысячи петербуржцев, – по-детски взволнованно вибрировал закадровый голос, – пришли проститься со своим первым мэром… многих, очень многих, увы, привело сюда чувство вины… белоколонное фойе Таврического дворца, гроб на вершине цветочной горы… Входит спортивной походкой, целует вдову…

– Кто такой этот Путин? – растерянно обернулся Соснин.

– Кто, кто, – зло полоснул взгляд из-под оранжевой каски, – кто надо.

Согнулись пальмы, упал кокос. Прелестная, с распущенными волосами, ныряльщица догоняла мохнатую мечту в синей-пресиней бездне… Райское наслаждение!

Чёрные головы, гривы тем временем заслонил арочный свод ларька, Соснин поплёлся на нежный стрёкот моторчика, доносившийся из-за ларька, слева.

вдоль путеводного забора

Лошадиные головы вновь вынырнули из-за ларька, поплыли, еле заметно смещаясь. Заборную дыру, в которую протаскивали из подъехавшей машины коробки с бананами, опять перечеркнула вдали платформа, казавшаяся неподвижной; опять штабель ржавых отопительных батарей, слипшиеся кособокие сараи-гаражи, сдавленные кучами мусора, два выгребных сортира, и опять чёрные лошадиные головы скрылись, на сей раз за массивной красной, с бойницами и скруглённой башенкою с пикой, стеной. Перед замком стрекотала газонокосилка, её старательно возил по травяным лоскуткам, лавируя между обломами панелей, кучами окаменелой извести садовник в блекло-голубом джинсовом комбинезоне. У высокого крыльца был разбит альпинарий с цветником, расползался по замковой стене плющ. Из зарослей лотоса, накрытых стеклянным колпаком, тянули шеи розовые фламинго.

Распуская веером хвост, зашелестел металлическими перьями приваренный к каминной трубе павлин.

На балкон вышла блондинка в бигуди и летучем сиреневом пеньюаре; рядышком положил передние лапы на перила красавец-дог.

Потянулась опять, причудливо выгибаясь и накреняясь, глухая, полусгнившая, с подпорками, дощатая плоскость.

что там, за поворотом?

За плавным, чуть ли не по циркульной дуге, изгибом забора, на который свисали ржавые рваные ветви колючей проволоки, старательно сплоченные доски были поновее, посуше, забор всё гуще пестрел объявлениями, афишами. «Предотвращаем импотенцию, лечим», «Секс по телефону, по субботам и воскресеньям – оральный секс по телефону, наш номер…», «Купим волосы, цена договорная», «Вампука, «Суп с котом», «Лазерная коррекция эрогенных зон», международный симпозиум «Конец истории», опять «Вампука». Поверх выцветших афиш «Довлатовских чтений» голая девица извивалась в объятиях железного монстра-киборга, приглашала на шоу в «Камелот»; стриженый «под горшок» русоволосый, улыбчивый Яша Блинов в огненной атласной косоворотке – с многовековой печалью во взоре и гитарой наперевес, Яша обещал вечер еврейских напевов; скоростные и комфортабельные автобусы фирмы «Hettich» при минимальном тарифе доставляли пассажиров в Германию из деревянных городов Русского Севера транзитом через блистательный Санкт-Петербург. Состоялось торжественное открытие маршрута «Великий Устюг – Дюссельдорф», Дед Мороз и Санта-Клаус заключили друг друга в объятия…

«Мозольный оператор» предлагал круглосуточные услуги.

На «Мистические прорывы в апокалиптические видения» зазывал клуб «ЛСД».

Закружились снежинки, но Соснин не ощущал холода.

Человек тридцать, в шумной взволнованности столпившихся у забора. Кто-то, невидимый из-за тёмных ушанок, оренбургских платков, клобуков, произносил дрожавшим голосом речь: чистота души, ясность и высота помыслов позволили Олегу Никитичу… снежинки кружились… зима? Под аплодисменты упала тряпка, а-а-а, мемориальная доска академику Доброчестнову; на доску не поскупились – массивная, из мясистого мрамора, с импозантным бронзовым барельефом – расплывшийся лик у заострённого цилинра ракеты. Чтобы забор не опрокинулся, слева и справа от мраморного знака признательности, накренившиеся серые доски подпирали новенькие телескопические подкосы.

Снежок растаял.

А вот это уже поинтереснее…

у книжного развала

За изгибами забора покорно следовал длинющий, составленный из множества столов, стол с книгами, их было куда больше, чем в витрине прогоревшего книжного магазина, что-то из его уценённых книг, наверное, привезли на этот развал – был и внушительный том Мирона Галесника: «На гранитном причале. (записки из подвала)».

Но были и другие книги.

И сколько!

С краю стояла – именно стояла – полуоткрытая для устойчивости – книга в твёрдом переплёте с посвящённой Довлатову поэмой эстонской поэтессы, подруги его суровых таллиннских дней, «Довлатов во мне», а стояла книга для того, чтобы можно было прочесть отрывок-врезку на задней стороне обложки: «Над Виру враждебные веяли вихри… веяло расставанием…» – поэтесса переходила внезапно на белый стих. Соснин потянулся к книге, но тут же отдёрнул руку – пожилая продавщица в очках-зеркалках и сереньком пуховом берете, жевавшая банан, машинально прикрикнула. – Если каждый будет грязными руками листать…

Вдоль книжного ряда промаршировали бритоголовые парни в чёрных рубашках с бумажным лозунгом: долой сионистскую писанину. – Долой, долой еврейское засилье, – горячо присоединился пожилой красномордый прохожий, высмаркиваясь в мятый платок, – повсюду жиды, повсюду, кто будет наших детей воспитывать? Сбоку вышагивал… О, в вальяжном, с нарукавной повязкой, вожаке чернорубашечников Соснин к ужасу своему узнал официанта Пашку, вороватого балагура, соседа по лестничной площадке, вчера ещё приветствовал у лифта. – Ильюшенция… раздобрел Пашка…

До других книг и идеально-чистыми руками было бы нелегко добраться – их защищала прозрачная, отблескивавшая небом плёнка; такой же плёнкой были накрыты и парники, которые блеснули в забранном арматурной сеткой проломе забора.

Сколько воспоминаний! Вот она, вымечтанная, но приумноженная преждевременной смертью слава! «Довлатов умер. Вся правда», «Довлатов с нами», «Мы с Довлатовым», «Рядом с Довлатовым», «Обнимая Довлатова». Надгробная поэма-стелла эстонской поэтессы опиралась на объёмистый, будто надёжный пъедестал, скорбный труд Лейна: «Я чуть не захирел без Довлатова», рядышком, за мемуаром неотразимой первой жены – «Моя жизнь в искусстве Довлатова», за ироничнейшим Михаилом Геллером, спонсированным издательским концерном «Друзья», – «Сабелька Серёжи Довлатова (гигант наизнанку)» – выделялся ещё один Лейн, он был поосновательнее, потолще, уж точно не захиревший, – «Бродский: взросление гения. (записки учителя)». Далее распелся некий Соловей из Квинса – «Русская традиция поэтов-евреев», «Три еврея и Бобышев». А к внушительному лейновскому тому, с обеих сторон, прижимался Рэм Каплун сразу двумя мемуарными произведениями – покорившим недавно Венецию «Из «Сайгона» – в «Самовар» и новейшим, «В «Самоваре» с Бродским», затем, за Каплуном, за энциклопедически-подробными «Судьбами и биографиями Рыжих (от Ван-Гога до Чубайса и Бродского)», источали благодать виноградники на холмах, сине-голубые горы и – Пётр Айль с посохом и салфеткой за воротом: «По Тоскане с Бродским. (таверны, траттории, остерии, пиццерии)», далее, по мутно-зелёному, исчезающе-смазанному фону Мариинского театра, летел в победном прыжке Барышников: «Классический балет Бродского. Уроки приземления для танцовщика». И – «Круг Бродского», «Ближний круг Бродского», «В круге Бродского», «По касательной к кругу Бродского». И – «Последние дни Бродского», «Последние часы Бродского». Тут же Бобышев: «Я здесь, я всё расскажу о Бродском и М». Уф! Когда успевали сочинять, редактировать, печатать? Откуда взялось столько бумаги? Где спрятались столь мощные типографии? За ярким, лихо, под детские комиксы, оформленным Агой Гребенчуком глянцевым бестселлером «Зоо-Принта» «Повадки кота Бродского», за скромно-деловым репринтом Фонда Архитектуры (под научной редакцией В. Нешердяева) «Обмерные материалы полутора комнат Бродского», наконец, за сборником лирических откровений поклонниц поэта «Дни и ночи Иосифа» с обольстительно-мудрой улыбкой нобелевца на суперобложке – безраздельно царствовал Головчинер! Его преклонение перед Бродским, его исследовательская пытливость, одержимость, воистину не знали границ! Помимо «Трёх русских могил» с жирно набранным абзацем из введения – «Венеция всегда привораживала и похищала гениев разных народов, последним тонущий город-миф похитил у Васильевского острова…» – взгляд выделял своего рода зеркальные эссе, столь любимые Головчинером, – в серии «Великие Венецианцы» – «Вода и Бродский», а в серии «Великие Петербуржцы» – «Бродский и вода». И, разумеется, эти эссе, сами по себе, как обычно у Головчинера, яркие и волнующие, служили лишь развёрнутыми, взаимно дополнительными предисловиями фундаментального исследования «Тема воды у Бродского: ритмические мотивы»! А фантастический головчинеровский охват и вдруг – частность, сугубо-стиховедческая, узко-специальная?! – «Эклоги, элегии и дивертисменты Бродского: ещё раз к вопросу о безударной рифме».

Хотелось перевести дух, но как, как?

Джойс, Пруст, Музиль… не те ли тома, которые вывозили из разорившегося книжного магазина?

Дальше – в трёх-четырёх шагах – толстенькие, отлично изданные, Аксёнов, Битов.

Соснин медленно продвигался вдоль бесконечного, изобилующего духовными яствами стола, продавщица, заподозрив неладное, с той же скоростью продвигалась с другой его стороны, как если бы не доверяла защитным свойствам прозрачной плёнки.

Читал шапки: «Питерские чекисты захватывают Кремль», «Питерские чекисты уже хозяйничают в Кремле», «Путин – марионетка питерских чекистов»…

– Газет нет, выходные, это вчерашние, – пробурчала, дожевав банан, продавщица прежде, чем Соснин успел открыть рот.

Соснин продвигался, искал среди всей этой волнующей пестроты…

Ого! Снова Битов – навалом! Плёнка вздыбилась.

«Необходимость ненаписанного», «Оглашение оглашённых», «Глас оглашённых», «Оглашённый в пейзаже», «Птицы над оглашёнными», – какие обложки, какие обложки! – «Оглашённые: глас и возглас», «Ненаписанная неотвратимость», «Уроки Армении и Грузии для оглашённых», «Империя оглашённых в четырёх измерениях».

Солнце ласкало корешки, переплёты.

Ого!! – теплее, теплее, это уже кое-что… снова Аксёнов, а дальше…

За батареей старых и новых – для Соснина – романов Аксёнова и «Чайкой», маленькой книжицей с фоткой лысоватого автора-лауреата в потёрто-рыжей кожаной курточке, прижимавшего к груди награду венецианского фестиваля, «Золотую маску», лежали солидный двухтомник Бухтина-Гаковского и Шанского: «К богатствам дисперсных содержаний. (диалоги о симулякре)», не менее солидное свежее исследование Головчинера: «К вопросу о структурной поэтике околонаучного говорения (на примере диалогов В. Бухтина-Гаковского и А. Шанского)», и тут же, улыбчивым ударом в поддых – подарочек от издательского концерна «Друзья» и Константина Кузьминского – «Обнищание многословия. (о диалогах В. Бухтина-Гаковского с А. Шанским)».

Но где, где… Соснин всё-таки открыл рот:

– У вас «Роман как тайна» Бухтина-Гаковского есть?

Даже не удостоила ответом, только пушистою головой мотнула… в соседнем киоске звенел беззаботный голосок: узелок завяжется, узелок развяжется…

Ого!!! Из салона татуировок вышла длинноногая, в коротенькой юбочке… сумочка на обнажённом плече. Она? Или… Она направилась не к столам с книгами, а к киоску, разделявшему книжный ряд на «серьёзный» его отрезок – отрезок, столь удививший Соснина изобильною протяжённостью! – и куда более изобильные и протяжённые столы, пестревшие детективами, дамскими романами; открытый, под парусиновым навесом, киоск торговал всякой всячиной – сувениры, шоколадки, косметика. Соснин заметил в стеклянной витринке множество пигалиц с лейками, деревянных, отлитых из металла, даже выточенных из слоновой кости; были также миниатюры Зураба Церетели, включая выводок прозрачных монументиков «Слезинке ребёнка», были бронзовые с позолотой фавны, которые, возлежа перед телевизорами, лакомились трепангами. Она? Её плечо украшала свеженькая татуировка, какая-то занятная фигурка, какая-то змейка, стрелка. Соснин приблизился; она купила кулёчек солёного миндаля, крем «Lave», плоскую розовую коробочку с круглым окошечком, в нём виднелся презерватив. Послышался нежный музыкальный перезвон, она достала из сумочки драгоценно сверкнувший мобильный телефончик, посмотрелась в него, как в зеркальце. Пропев что-то с сонливой отрешённостью, взяла у продавщицы ещё одну коробочку с круглым окошком. Она не слишком-то романтична, – подумал Соснин и почему-то подошёл ещё ближе. Света? Алиса?

– «Гусарские», – протянул деньги прыщавый заморыш в камуфляжных штанах.

Она уже листала, смело вытащив из-под плёнки, остроумно иллюстрированную «Энциклопедию сексуальных фантазий и извращений народов мира».

– Правда, смешно? – весело повернулась к Соснину, вынимая из уха чёрную блестящую пробочку, волосяной проводок от которой прикусила свисавшая с плеча сумочка, показала рисуночек на полях – мужскую задницу, из которой торчала фига с наманикюренным малиновым ногтем. – В продвинутых секс-шопах можно было бы предлагать как…

Она менеджер по продажам, – вспомнил Соснин.

Нежный запах духов.

Прохладные, с искорками, большие серые глаза, чуть загнутые ресницы; поволока гипнотической пустоты – как на соседнем постере.

Ветерок заинтересованно перебирает на ключице золотисто-рыжую прядь.

Голый пупок – смуглая полоска между короткими маечкой, юбочкой.

Глупо улыбаясь, Соснин кивнул.

Охватив кистью всю толщу энциклопедии, быстро прошелестела, отпуская пальчик, страницами. – Я искала параграф о танцах алеутских эротоманок, беременных на последнем месяце.

Сегодня, во всяком случае, ей не грозит забеременеть, – Соснин увидел в витринке киоска, под вывеской «101 одна мелочь для 1001 ночи», такие же, как купленные ею, розовые коробочки «Durex» с кругленькими окошками; были и другие латексные издельица, включая «Гусарские», они прятались в блестящих, цветных коробочках, изукрашенных обнажёнными парочками в страстных объятиях, были и выставленные напоказ в коробочках из прозрачного целлулоида: чёрные, с золотой присыпкой, алые, с ягодными ароматизаторами – витринка заштатного киоска напомнила о филозовской коллекции, которая им собиралась по всему миру.

– О, я вас узнала, я вас до кризиса на «Поп-механике», потом в «Самсон»-«Самсунге» встречала, и всё вы с тяжёлой сумкой.

Соснин повторно кивнул, – и я вас узнал, вы – Алиса.

– Нет, я Света, – засмеялась.

– Извините, «Довлатовские чтения» провели?

– Из-за кризиса отложили, меняют концепцию, чтобы выгоднее… пока грандиозная «Вампука» готовится, кастинг проведён, обязательно приходите. Вам понравилась «Поп-механика»?

– Какая-такая «Вампука»? Что-то вроде чудодейственной «Вуки-Вуки»? И подумал, – что за кастинг?

– Нет, нет, – смеялась Света, – «Вука-Вука» в аптеке, «Вампука» – это представление, «Суп с котом». Афиши расклеены повсюду, не видели?

– А «Роман как тайна» Бухтина-Гаковского уже продаётся?

Загрохотали, сотрясая мироздание, отбойные молотки – оранжевая и жёлтая каски высверливали гнёзда в бетонных блоках для металлических…

Света, беспомощно шевеля чуть подмазанными, подведёнными коричневым контуром, губами, тронула длинными пальчиками уши, мол, оглохнуть можно, и протянула Соснину маленькую рекламку, и помахала узкой ручкой с часиками на сплетённом из серебряных нитей браслетике.

Раздосадованный, Соснин смотрел, как она удалялась своей стремительной и лёгкой походкой, как прямо держала спину с худыми подвижными лопатками, обтянутыми чёрной маечкой на бретельках, как покачивалась на цепочке свисавшая с голого плеча расшитая бисером, с опаловой бусиной у замковой застёжки, сумочка; затем Соснин повертел изящную белую карточку из отглянцованного картона, на ней, в обрамлении виньеток, было выгравировано: проект дискуссионного клуба «Устои», памяти великих петербуржцев – серия ГОРОДА МИРА. И совсем-совсем меленько: приурочено к «Довлатовским чтениям».

досада переливалась в решительность, которую лишь усиливала сумятица автомобильной пробки, подтолкнувшая Соснина к спонтанному, нежданному для него самого прорыву-перемещению

Досада, раздражение – мягко сказано!

Ходить и… стоять на месте? Всё время обнаруживал, что зримые результаты его блужданий одни и те же – вот засиявший заново, самодовольный «Сон»-«Сони», – за дымчато-зеркальным стеклом пружинисто прохаживался вдоль бесконечного трёхэтажного ряда телевизоров знакомый продавец в холодно поблескивавшем костюме, напротив – аквапарк, волны катали гальку; и кондитерская «Ontrome» с Марианной у музыкальной двери, и уменьшенная, в треть натуры, арка Новой Голландии. Кстати, отбойные молотки смолкли, красная, жёлтая и две оранжевых каски взялись монтировать перед аркой металлические конструкции для пышного, с эмблемой – голландка в раздвоенном крахмальном чепце с молочником – неонового послания: «Триста сортов сыра к…», осталось подвезти одно слово.

Соснину и оборачиваться не надо было – за спиной готовился к открытию переоборудованный «Камелот», в умытом стекле вспыхивали розовым по синему накладные готические литеры: «Попытка – не пытка», чуть ниже расплывались «Лобстеры в свинине». Рядышком, за грязным пока стеклом, темнели силуэты брутальных малярш на козлах, с разноцветными мотками проводки бродили электрики в анфиладе, освобождённой книжным магазином. Достраивалось ещё одно злачное заведеньице с игривым названьицем, одновременно подмигивавшим и славянофилам, и западникам: «Шаровня end Жаровня zusammen». А там, за углом проспекта Художников, – шестиэтажный обломок башни.

Сколько можно…

Слепяще блестели постеры с обольстительными глазами, губами; по-соседству с ними – ещё один постер, тематический. Соснин опьянялся маркетинговой поэмой, набранной мелким шрифтом внизу, под стройной ножкой бокала: «если подниматься от Бордо вверх по течению Гаронны, то неподалёку от замков… отличительная черта лучшего «Сотерна» – лёгкая цитрусовая нотка, которая освежает общую гамму медовых и сахарно-фруктовых тонов, такой «Сотерн» пьют даже без голубого сыра как медитативное вино…»

И почему-то потянуло вернуться к книжному развалу, содрать прозрачную плёнку, хотя бы подержать в руках эти книги! Что за мистическая тяга…

Но – стоп!

На заборе не было синей, с отбитой эмалью, продолговатой таблички «Проспект Художников». Как? То ли это место? Другое? Только что раздражённый топтанием на одном и том же месте, испугался желанной, но оказавшейся столь неожиданой новизны. В конце концов, табличка могла упасть… её могли найти, унести… растерянно оглянулся, всё как-будто бы на своих местах! Лучи вечернего солнца подпалили витрины «Сон»-«Сони», мерно вспыхивали и гасли готические литеры над «Камелотом». Поодаль – реклама «Яр-Аэро», беспересадочные рейсы в Эйлат. Где, однако, угол забора?! – исчез вместе с табличкой? А за углом? – удивлённый собственной прытью, в два прыжка очутился там, где должен был бы находиться заваленный мусором и бетонными обломками островок горбатого асфальта перед железной дверью в шестиэтажный… ба-а-а, где шашлычная с дубовыми чурбаками?

Бурьян, забор, а-а-а…

Успокаивался, увидев столы с книгами; подошёл. Странно, не мог ошибиться – столы были перпендикулярны забору, только что они тянулись вдоль него, заискивающе следуя за всеми изгибами, и вот, упёрлись.

Отблескивала ненавистная плёнка, заплывала кляксами горячего солнца.

Как табу.

Победить оцепенение, сорвать плёнку? – продавщица в пуховом берете не спускала с Соснина выпуклых, словно у стрекозы, глаз-зеркалок – как выбраться из паутины ограничений, которые, казалось, только его одного и опутывали?

На столах повышенного спроса – «Семь оргазмов», «Ночь виагры», «Секс в самолёте», а впритык к витринке со «101 мелочью для…» – «Антология подлостей.(союз советских писателей за пятьдесят лет: 1935–1985)», ага, 1985 год минул, спасибо, хоть что-то ясно, впрочем, это-то было ясно и по косвенным признакам. Далее – снова, но в других обложках, Аксёнов, Битов. Вот бы полистать «Ква-ква-ква», «Империю оглашённых в четырёх измерениях». Глаза разбегались… какая богатая литературная жизнь, Соломон Волков – Бродскому: «Берём нотой выше», Константин Кузьминский в оперативной серии концерна «Друзья», в пику обоим – «Симфония из фальшивых нот», и снова альманахи – «Признания внутренних цензоров», «Изжитое. Пережитое. Нажитое». Снова Мирон Галесник, изданный в «Литературных памятниках», с комплиментарной аннотацией на сложенном домиком листке плотной бумаги: «Мирон Галесник – одна из ярких и загадочных, несправедливо забытых фигур блестящей эпохи, которую принято называть Серебряным…»

Ещё один памятник началу века.

«… книга писалась долго, фактически, в подполье, во время войны автор и рукопись едва не погибли. Одиноко умиравшего от голода и холода Мирона Галесника вместе с коробкой его бумаг блокадной зимой вывез на детских саночках из заброшенного полуразрушенного дома в Свечном переулке один из друзей юности Галесника, Евсей Захарович Зметный, сам обессилевший, обмороженный…».

Не тот ли саночный рейд давным-давно, за чаепитием у Юлии Павловны, обсуждали три Лидии?

«Лидия Захаровна Зметная, сестра Евсея Захаровича, составитель и редактор мемуаров Галесника, рассказывает: в последний раз я видела Мирона Изральевича, сбитого трамваем, в Куйбышевской – ныне вновь Мариинской – больнице…».

До чего же измельчёнными порциями доставалось Соснину новое знание, – дисперсные содержания?

«…знаешь, Лида? В этой же палате умирал Мишенька, я виделся с ним здесь перед его смертью, как сейчас ты со мной…»

Мишенька? Ну да, Кузмин; побрёл вдоль бесконечных столов книжного ряда.

Но почему столы переставили поперёк забора?

«Деконструкция психодрамы», ого, до чего же толстая.

И – не мог в это поверить, но это было так, так – не забор подчинялся складкам местности, нет, забор сам их лепил, изгибал, чтобы затем углубляться в извилистые расщелины, и вдруг почему-то менял направление, полз поперёк лощины.

«Сотерн», сладкое золото Бордо. Постер сиял.

Нет, хватит, хватит, решительно обернулся. Вот так номер, их же не было, когда он прохаживался вдоль книжных столов! Рядышком, касаясь, лежали две любовно изданных монографии – о Бочарникове, с уменьшенной до размера крупной марки литографией по центру обложки, да-да, теми самыми красными кирпичными стенами у посеребрённой реки, под грузными облаками. В верхнем углу обложки, как эпиграф: «…он мог многократно возвращаться к одной и той же точке зрения, к тому же мотиву, менялся лишь свет и, казалось, состав воздуха». А вторая монография – и вовсе не верилось глазам! – посвящалась Художнику, на чёрной суперобложке был неизвестный Соснину карандашный рисунок обнажённого мужчины с мышцами классического натурщика, полуоткрытым брюзгливым ртом, волосами, взбитыми ветром; мужчина вскинул в загадочном жесте одну руку, вытянул вперёд другую, с растопыренными пальцами… звал, останавливал, урезонивал?

Однако Соснина отвлекли гвалт, гудки. Чёрные, синие, зелёные, сверкавшие лаком джипы, эдакие компактные танки с мощными никелевыми бамперами, обтекаемые «Мерседесы» со стальным отливом, хромированными рыльцами и стыдливо притемнёнными стёклами. Толкаясь, будто овцы в отаре, автомобили беспорядочно въезжали на кривые тротуары, расчищенные кое-как от панельных обломков; проезжая часть была забита. А как усердствовал, протискиваясь и содрогаясь, пока окончательно не застрял, голубой микроавтобус, опоясанный оранжевым призывом: «бронируйте номера в Баден-Бадене, телефон… факс…»