Текст книги "Приключения сомнамбулы. Том 2"

Автор книги: Александр Товбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 56 (всего у книги 80 страниц)

Экраны гасли.

дубль 2

Часы бьют девять раз, свет зажигается вновь.

Дорн сверяет по своим: отстают, сейчас семь минут десятого… Итак, дамы и господа, все участники драмы на месте. Один – или одна из нас – убийца. Давайте разбираться.

Шамраев: а как разбираться-то? Если кто убил, то сам ведь не признается.

Дорн: для того… человеку и дана лобная часть коры головного мозга, где, согласно новейшим научным гипотезам, сосредоточена вся мыслительная деятельность…

дубль 3

Часы бьют девять раз.

Дорн сверяет по своим: отстают. Сейчас семь минут десятого… Итак, дамы и господа, давайте разбираться. Итак, кто-то вошёл с террасы в комнату, мирно поговорил о чём-то с Константином Гавриловичем, потом взял с секретера револьвер, вышиб собеседнику мозги, подогрел на свечке склянку с эфиром и удалился. При постепенном соединении с воздухом нагретый эфир взрывается через пять-шесть минут. Для того, чтобы обеспечить себе алиби, в момент взрыва убийца должен был…

– Социального взрыва не избежать! Болезнь поголовья, голод, шахтёрские волнения, – торжествовал Мухаммедханов, мастерскими мазками дописывая гибельную картину, – однако и это пока лишь неутешительные детали…

Аркадина: мой бедный, бедный мальчик. Я была тебе скверной матерью, я была слишком увлечена искусством и собой – да-да, собой. Это вечное проклятье актрисы – жить перед зеркалом, жадно вглядываться в него и видеть только собственное…

Охранник уже не орал у двери, помогал громилам выносить телевизоры.

Соснин, оскальзываясь, спешил по загаженным фаршем, усыпанным осколками стекла горам от Флоренции к Риму, к горевшим ещё экранам.

догорал и спор на втором канале

Пожарные, которые добрались до очага возгорания…

– Эпидемию ящура не допустит новый и респектабельный, замечу, инвестор! К тому же вакцина, которой располагают ветеринарные службы, исключает…

– По моим сведениям именно сейчас, когда мы с вами мирно беседуем, – Мухаммедханов, прислушиваясь к режиссёрским указаниям из наушничков, выдержал паузу, которую украсила голубоватая струйка дыма, сверился с золотыми швейцарскими часами на волосатом запястье и объявил как глашатай рока, – именно сейчас дьявол полез из деталей! Разъярённый народ громит магазины «Самсон»-Самсунг», остатки мясных продуктов растащили, оборудование раздолбали, мародёры взялись за электронику… – кто-то, находясь за кадром, угодливо предложил: давайте посмотрим. Белоусый краснолицый старик взмахнул клюкой и повалила сверху перемолотая с луком и хлебом мясная масса, поволокли бронзового быка, упёршего рога в телевизор…

– Погром исключительно в интересах еврейского капитала, – из мути на соседнем экране донёсся гневный глас Роханова-Ужинова.

Раскат грома, вспышка, свет гаснет.

дубль 6

Часы бьют девять раз.

Дорн сверяет по своим: отстают. Сейчас семь минут десятого… Итак…

Тригорин вытирает слёзы рукавом. Аркадина стоит рядом, гладит его по плечу.

Дорн: главный вопрос – зачем? Кому мешал Константин Гаврилович? Кто ненавидел или боялся его до такой степени, чтобы раздробить голову пулей сорок пятого калибра?

Аркадина, горько качая головой: мой бедный, бедный мальчик… теперь лежишь там ничком, окровавленный, раскинув руки…

Дорн удивлённо поднимает брови: Ирина Николаевна, погодите-ка… ведь вы не входили в комнату, откуда же вы знаете, что Константин Гаврилович лежит именно в такой позе? Я ведь её не описывал.

Аркадина, судорожно схватившись рукой за горло: я… я вижу его именно таким. Это воображение актрисы. Сердце матери, в конце концов…

Выключили, потащили, поругиваясь.

– Поберегись, зашибём! – Соснин передвинулся… когда такое творится, зачем эта искусственная принудительная трансляция?

Тригорин смотрит на чучело чайки: как метко, как грациозно подстрелил он эту глупую птицу… он был похож на афинского эфеба, пронзающего стрелой орла. Зачем, зачем ты увезла меня два года назад?

– Поберегись, как столб, встал! Поберегись!

Раз, два… – считал ещё светившиеся экраны.

Аркадина: разве я мешала твоим забавам с мальчишками и девчонками? Нет. Я отлично понимаю потребности артистической натуры.

Тригорин: то были мимолётные прихоти. Но здесь, на берегу этого колдовского озера, осталось моё сердце. Твой сын подстрелил его, как белую птицу. Я – чайка!

– Поберегись!

Аркадина: я увезла тебя отсюда два года назад, потому что иначе он и в самом деле подстрелил бы тебя. Разве ты забыл, как он вызвал тебя на поединок, когда ты признался ему в своём чувстве?

Тригорин: я посмотрел на него и ощутил сладостный трепет, ощутил всю полноту жизни… Я будто спал – и вдруг проснулся…

Раскат грома, вспышка.

чья взяла

– Пожар погашен, полный объём вещания вскоре будет восстановлен… погибли герои-пожарные… двоих раздавил сорвавшийся с трёхсотметровой высоты лифт… ущерб уточняется, хотя ясно, что он составит миллионы долларов…

Соснин смещался, его будто ветром сносило в объятия колоннады Бернини; ступил на загаженную площадь…

– Я готовился прослезиться, разрыдаться даже от безнадёжности, однако телесъёмки прискорбных погромов, которыми пытались нас запугать, к счастью, устаревают вместе с мрачными пророчествами Устама Султановича, вот самые последние новости с ленты Интерфакса: погромщики выдохлись, шахтёры организованно покидают площадь, – натуральнейший Эккер победно ослепил круглыми очочками камеру и ткнул пальцем в холодно мерцавшую, откинутую крышку плоского компьютера-чемоданчика, – а вот и ожидаемая серьёзными аналитиками сенсация…

«Большой Ларёк» устоял!

– Не только устоял, но получил стимулы и финансовые ресурсы для… все социальные обязательства… обещания блокадникам сохраним, выполним… как же, это наша история, хватит делить на красных и белых… хватит оплёвывать… да, я разговаривал с президентом, он гарантировал… платёжка получена…

– Готов дополнить и прокомментировать сказанное на лондонской прессконференции господином Салзановым, – Эккер чудесно сиганул на третий канал, едва тот возобновил вещание, – суть сенсации удачно выразила шапка завтрашней газеты «Сегодня», вот, слежу в режиме «он-лайн»: «Жертва банкротом ради выигрыша качества!». Что это означает? Уход с рынка «Самсунга», дробление «Самсона» с передачей управления забойным цехом японскому электронному концерну… вдобавок японцы получают права проката и всю прибыль от фильма «Судьба гения»… вот, пророки опростоволосились, конец одной истории вовсе не исключает начала другой, – взвинченный Эккер вёл репортаж, поглядывая в сиренево мерцавший портативный экранчик, – вот, на наших глазах рождается сильная и агрессивная компания! «Самсон»-«Самсунг» умер! Да здравствует «Сон»-«Сони»!..

Из двух машин повыскакивали, выстрелив дверцами, вооружённые пятнистые люди в чёрных масках-чулках с узкими прорезями для глаз.

Авангард новых хозяев?

– Обокрали наро-о-о-д, опять обокрали! – белоусый краснолицый старик с хрустом топтал осколки витрины.

– Подвинься-ка, зашибём! – проорал потный широкоскулый мужик, оттолкнул плечом Соснина, который зазевался на заваленной фаршем площади перед собором Святого Петра, ухватил с сообщником очередной телевизор; оскальзываясь в мясной массе, опасливо поглядывая на пятнистых молодцов, – в ожидании команды те выстроились снаружи, не пресекали грабёж – торопливо потащили добычу, оставался ещё один…

Раскат грома, вспышка, свет гаснет.

дубль 7

Часы бьют девять раз.

Дорн сверяет по своим: отстают. Сейчас семь минут десятого… Итак, дамы и господа, все участники драмы на месте. Один – или одна из нас – убийца. Давайте разбираться.

Тригорин с натужной весёлостью: любопытно. Это может мне пригодиться. Я как раз пишу криминальную повесть… таких произведений, пожалуй, ещё не бывало. Столько мучился, и всё никак не выходило: психология преступника неубедительна, энергия расследования вялая.

Аркадина: криминальная повесть? В самом деле? Ты не говорил мне. Это оригинально и ново для русской литературы…

Удар в плечо. – Оглох? Прочь с дороги… тащили напольный телевизор.

Дорн задумчиво: как же приступиться-то? Кстати говоря, Константин Гаврилович жаловался… шум, треск, картинка дёрнулась, уплыла в лиловый туман, вернулась, опять уплыла… вы что же, считали его до такой уж степени бездарным?

Соснин припустил к далёкому одиноко светившемуся экрану.

Тригорин: бездарным? Совсем напротив. Он был бесконечно талантлив. Теперь могу признаться, что я очень завидовал его дару. Как красиво, мощно звучала его фраза. Там было и тихое мерцание звёзд, и далёкие звуки рояля, замирающие в тихом ароматном воздухе. Так и видишь летнюю ночь, вдыхаешь её аромат, ощущаешь прохладу. А я напишу про какое-нибудь пошлое бутылочное горлышко, блестящее под луной, – и всё, воображение иссякает.

Вспышка, свет гаснет.

С горячим дыханием, сопя, отбросив Соснина на лесистый склон между Римини и Сан-Марино, выволокли последний самсунговский телевизор.

– Посторонний, освободите помещение, освободите помещение! – закричали, завидев замешкавшегося Соснина, невесть откуда набежавшие манекены в отутюженных небесно-синих комбинезонах, – освободите помещение!

декорации меняются

И – вслед за ними, синими комбинезонами, – возникли из-за пятнистых охранников в чёрных масках, застывших у дверей, мойщики со шлангами; подъехал пикапчик с витринным стеклом.

В подсобке взвыл, мерно загудел какой-то оптимистический агрегат.

– Включаю питание, включаю питание, – пробно засветились стада на пастбищах, заблестели ножи забойного цеха.

И телевизоры новейшего поколения волшебно засияли-заблестели на стеллажах, с радостной озабоченностью промчался знакомый продавец с биркой «Сон»-«Сони».

– Проверка сигнализации! Проверка сигнализации! – оповестил с небес уверенный баритон, музыкально зарыдала сирена.

У пагоды, выросшей на несколько ярусов загнутых кверху зелёных, жёлтых и малиновых крыш, раскладывали татами.

Из микроавтобуса «Тойота» манекены в синих комбинезонах вытащили… и, ведомые миниатюрным японцем – очки в золотой оправе, бледно-полосатый костюмчик – аккуратненько внесли в магазин, установили скульптурную эмблему компании: «Фавн, лакомящийся трепангами, у телевизора»; на пробно воссиявших экранах, как на прогоне, уже синхронно взлетали Нижинские в белых трико, от них беспомощно отшатывались толстые Ромолы, лощёные Дягилевы…

Эпизод 8

очутился в ветреном запустении

Соснин потерянно шагнул в широкий проём, в него две жёлтых каски вставляли новую зеркальную дверь. Дверь торопливо блеснула далёкими кипарисами, проткнувшими лиственное кипение, и опустилась ночь, послышался шум прибоя, женский смех, у ног, фосфоресцируя, ударила и зашипела волна, он, отгоняя тоскливую грёзу, отскочил, беспомощно оглянулся, увидел тёмную арку Новой Голландии, в глубине которой зарозовело небо. Закат выцветал? Или заря занималась? Глотнул сырой воздух, ещё глотнул. Изгибаясь по дуге, тускло мерцал забор, мокрые доски, словно бесконечные клавиши… может быть, всё к лучшему? Погасли экраны, не пора ли собраться с мыслями? Как непривычно, как славно! – свежий и плотный, начинённый запахами, с примесью дымка и бензинных паров воздух, и дождь, и ветер в лицо, кружение листьев… осень? Сколько промаялся в светившемся кондиционированном раю? Приживался в сияющих мельканиях, казалось, защищавших его, и вот, лишился защиты – лишился обретённого было персонального пространства, стоячего времени; успел с ним свыкнуться, и чего теперь, если пойдут часы, ждать? Удастся ли, собираясь с мыслями, избавиться от тревожных предчувствий, овладевавших им? Видения донимали, давали мощный жизненный импульс, хотя для внутренней активизации, явно не хватало новой отваги, нового изворотливого ума – присматриваясь, принюхиваясь к новому времени, так и не уловил чего-то существенного, не понимал даже куда податься теперь, как выбраться из нагромождения нелепостей, в которое угодил. Темноту изредка разрывали лучи фар, высвечивалась на миг кривая, присыпанная щебнем обочина; не попалось ни одной встречной фигуры, сумка оттягивала плечо, а оглянулся опять, так обнаружил, что сверкавший огнями «Большой Ларёк», где по-хозяйски обосновывался «Сон»-«Сони» и откуда только что вытолкали на улицу, исчез, словно провалился сквозь землю. Пошёл на анилиновую, как на открытке, вязь неона вдали, когда различил надпись «евроремонт», реклама вздрогнула, погасла…

Светились в ночи лишь постеры, прельщали дивными девичьими губами, глазами; соблазнительнейшие плоские маяки.

Моросил тёплый дождик.

Посвистывал ветер.

Мерцал забор.

Вытолкали на улицу?

Куда там! – не стало и машин со слепящими фарами, не стало обочины и хоть какого-то подобия дороги, обещавшей связь между пунктами «А» и «Б», он чувствовал, как путь его выгибался, чуть ли не на ощупь шёл сквозь таинственно разраставшиеся руины: руинные россыпи, хаотично разрастаясь, будто б и не захватывали новых пространств, он будто бы кружил на месте, одолевая подвижные кучи камней, завалы панелей, старательно следуя за изгибами забора – забор ориентировал, услужливо вёл? Вписываясь в изменчивый искусственный рельеф местности, лепились заколоченные ларьки. Над одним горела лампочка, в жиденьком свете Соснин различил число: «24».

признаки жизни

Из заколоченного, как думал, ларька вышли, огрев Соснина железной дверью, двое, толстый и тощий, с битком набитыми клетчатыми баулами.

– Кризис спровоцирован, несомненно.

– Да, гэбисты с демократами спелись. Играют крайнее отчаяние, дурят отставками шестёрок, шито-крыто награбленные денежки уводят в офшоры, а нам лапшу навешивают на уши: жизнь продолжается, жизнь продолжается.

– Унгуров, говорят, и уводить за море капиталы не стал. Здесь с набитыми карманами выплыл, гордо, без маскировки.

– Не только победно выплыл, но и свой торгово-развлекательный центр обещает отгрохать, да такой, чтобы «Большой Ларёк» со своим перекрытием над руинами от зависти лопнул – с часовней и фитнесами, паркингами, вертолётной площадкой.

– Конкуренты утонули, а он, выплывая с праведной миной, ещё и издательский бизнес прибрал к рукам, строит в такое гиблое время глянцевую империю.

– У Марата на любой шторм припасены надувные плоты и пробковые жилеты… и когда делать денежки, если не в гиблое время?

– Бог в помощь ему! Не одним же евреям…

– Главных еврейских ворюг-олигархов заранее оповестили, чтобы долларовые активы успели взять и дать тягу. Заварушку с битьём стёкол для отвлечения подстроили, чтобы получить повод смыться.

– Плюнуть и растереть. Их и оповещать не надо было, сами всем заправляли, сами заварушку подстроили.

– Народ последние жалкие гроши истратил, у стариков – гробовые отняли, на муку с крупою заставили выложить, а воротилы жируют. Видали какие поместья под Малагой вымахали? Там-то жизнь продолжается!

– На Лазурном Берегу тоже!

– Нет, там берут готовые виллы, привозят наличность чемоданами и берут.

– Рубли монетаристы клятые обменяли на доллары и…

– Крах хвалёного монетаризма, окончательный крах! Когда-то люди чести стрелялись…

– У этих кишка тонка… нашпиговали зеленью кейсы и…

– Да, рублей не осталось, Каннибалов жаловался, его супруге зарплату выдали зонтиками.

– Ха-ха, привык к человечинке с кровью, зонтиками не прокормиться…

– Рублей нет, а Каннибалов с Шалодомовым участки у забора скупают… чудеса!

– Никаких чудес, у кого ключи от банковских сейфов?

– И кофе нет… ещё с неделю тому здесь подавали приличный вполне «Капуччино» с виски, вчера хотел хотя бы не прожаренной арабикой запастись, так…

– Хватили, кофе! Побойтесь бога! Постного масла нет, последнее взяли! И песок с гречей – последние… шаром покати, привет дерьмократам от коммунистов!

– Вот-вот, готовились изобразить процветание, с глобалистами Миллениум, купаясь в шампанском, справить, и такой конфуз.

– Про гнилой юбилей забудут?

– Ха-ха-ха, юбилей без штанов.

– Модными шампунями тут, – мотнул головой, – всё было, будто для одних пархатых, уставлено, теперь и мыла хозяйственного днём с огнём не сыскать.

– Скоро одни пархатые покупатели и останутся! Улетают самолёт за самолётом, а посмотришь – все тут! И при деньгах… а роскошные товары им завезут, уже завозят.

– Цены-то подскочили! Голодные черпаками в пустые кастрюли бьют, спекулянты ручищи греют!

– По партитуре всё разыграли.

– Плюнуть и растереть.

– Барыши известно в чьи музыкальные рученки стекаются! Околпачили миллионы людей, те, покорные, молчат в тряпочки.

– Шахтёры побузили, но быстренько успокоились.

– Постучали касками для телевизионщиков и разъехались, спектакль.

– Отмашку получили, всё куплено!

– И евразийцы молчат…

– Нас горстка всего, горстка на одичавшем от разрушительных реформ континенте. От того и сердце болит, так болит…

– Да, другой народ разнёс бы вдребезги продажный режим, сжёг поганые ларьки, осадил базарный Кремль.

– Ждите! Ханыгам хоть бы хны, водяры хватает.

– Им и политура сойдёт.

– Просрали Россию! Сердце обливается кровью!

– В «Большом Ларьке» всё же славно бомжи пошуровали, стеклянную мясорубку вдрызг разнесли, телевизоры растащили.

– Славно срежиссировано, слов нет! Согласен, сами олигархи спровоцировали ту заварушку, сами, чтобы, науськав прессу и телевидение, на тёмный народ вину за дозированный погромчик переложить, а самим под шумок взять кассу и смыться!

– Им любые заварушки, хоть и не дозированные, что комариные укусы, при их-то деньжищах!

– Им – чем хуже, тем лучше, тем громче в иностранных миссиях аплодируют.

– Видано ли, япошкам на блюдечке поднесли…

– Япошки для отвода глаз суетятся, попомните, сделка притворная, скоро уши еврейского капитала вылезут.

– Плюнуть и забыть, улететь на…

– Как ихний русскоязычный нобелевец сказал? Предпочитаю – США?

– В страну зубных врачей? Воля ваша, но православный Кипр предпочтительней, климат ровный, банки надёжные и ближе…

– А турки-янычары?

– Турки себя сами в резервацию там загнали.

– Ближе, дальше, главное, что держава потеряна, просрали Россию… Попыхтели, перепихнули баулы через забор. Раздвинув доски, один за другим пролезли в щель.

Голоса затихали, светало.

Выглянуло украдкой, снова юркнуло в тучку солнце.

Показалось, что стрелка дрогнула, нет же…

Шибануло дешёвым табаком, загромыхал засов на другом, с круглыми часами над стрельчатым сводиком, ларьке, откинулась фанерная ставенка: штабель пластмассовых ящиков с пустыми пивными бутылками, голые полки, кучкой – пустые мешки в углу; тихо зазвучала «Лили Марлен».

– Иногда я забываю о тебе, как забываю о том, что моё сердце бьётся, – признавался Дитрих Хемингуэй, – вдохновенно рылся в чужой переписке знакомый голос, – в связи с пожаром на телебашне и профилактикой на нашем телеканале мы оперативно сделали радиоверсию, – вот, с благоговейными предыханиями, – мы входим в вестибюль «Рица», куда Эрнест спускался, чтобы встретить Марлен… шорохи… шорохи… Святой Престол опроверг… треск разрядов… пресс-секретарь ФСБ подтвердил инвестирование на паях…

– Что они все, одурели? Нет бы собраться и время унять, вот бы им всем расстараться… – тихонько запел из транзистора…

Оранжевая и красная каски, матерясь, вытащили из-за ларька щит с надписью – розовым по синему – «Лобстеры в свинине»; Соснин поплёлся следом.

попетляли среди пробуждавшихся ларьков

– Кризис, долдонят, кризис, а богатеют.

– Кто богатеет?

– Евреи, кто ещё? Кто торгует, тот и богатеет на нас.

– Не, чурки больше торгуют.

– За чурками кто стоит?

– Не, не все богатеют, вьетнамец в подвале креветок к пиву варил, так разорился на х… вчера, денег больше нет платить за подвал.

– Ну, то вьетнамец. А другие косоглазые богатеют, вон япошки…

– И наши с ними богатеют, жируют. Строятся, строятся, вон там, над камнями, когда крышу достроят, больших креветок будут варить и осьминогов.

– На хрен их осьминогов, раньше, помню, раков наловишь, наваришь…

– И под камнями будут варить, достроят паркинг и будут…

Открывались, загружались пивом ларьки.

– Пока, что, ихними чипсами заедать?

– Чипсы заграничные, после кризиса вон как, дороже воблы, взлетели.

– И те на х… разобрали, пусто.

– Не, подвозят.

– Что подвозят-то из дешёвого? Бананы ихние, как мороженая картошка. Ждут пока подорожает, тогда и подвозят. Пельмени ещё дешёвыми брал, а сейчас…

– И пиво ох. нно взлетело, взял с утра «троечку», так о-хо-хо… за наш счёт жируют.

– Всё же «Степан» дешевле…

– Дешёвых раков точно не будет, раньше были, теперь не будет, а креветки ихние, да за вздутую цену, кто будет брать? Как с перепою все…

– Кто, кто, богатым всё по х… во всю жируют, они и возьмут! Вот и этих возьмут за милую душу, – оранжевая каска опустила на бетонный блок угол щита, отёрлась, – вот этих, лобстеров…

– Что за лобстеры такие?

– Раки, только морские.

– Не, это креветки – морские раки.

– Креветки – маленькие, эти – большие.

– Какие они, лобстеры?

– Раки и есть раки, с клешнями, усами, только большие.

– Поберегись, поберегись, – мужики в грязных спецовках торопливо пронесли в соседний ларёк продолговатые глыбы льда, ящики с остро пахнувшей рыбой.

Профырчал грузовичок с мешками сахарного песка.

Раздался перезвон часов, выросла гранёная, коричневато-розовая Думская башня.

– Ребята, как до ближайшего метро добраться? – приободрился Соснин, удачно врезаясь в паузу, – мне бы на Невский побыстрее проехать.

– Не, отец, никак не проехать, плывун, – сочувственно качнулась красная каска, – а после кризиса – хрен восстановят; красная каска поставила на бетонный облом свой край щита, заслонила Думскую башню.

– И к юбилею теперь ни х… не успеют, – кивнула оранжевая каска, не оставляя надежд, – денег ни х… нет.

– К какому юбилею? – хотел хоть что-то понять.

– К какому, какому, – зло глянув, забурчали каски, – известно к какому, юбилей и есть юбилей, – закряхтели, подняли, потащили щит.

Проплыл по ухабам, сверкая, автобус «Архангельск – Кёльн», поманеврировал, отразившись в постерах с прекрасными губами, глазами, блеснул прощально стеклянным верхом и скрылся в руинах; Соснин узнал это место – щит, оказалось, предназначался для ресторана с рыцарскими доспехами, в котором, судя по стуку молотков, повизгиванию пил, оборудовали ещё и ночной клуб садомазохистского секса «Попытка – не пытка»; багровые, как запёкшаяся кровь, буквы уже пробно вспыхивали над срезанным углом заведения, к фасадному срезу с зеркальной, таинственно задрапированной пупырчатой чёрной кожей дверью, красная и оранжевая каски, забравшись на металлические леса, зло посматривая на Соснина сверху вниз, взялись прилаживать принесённый щит.

Думской башни, – запоздало понял Соснин, – не стало.

перемены в ресторане «Камелот»

Собственно, и восково-стальные, в латах, рыцари-великаны, и уютные пыточные камеры со страшными щипцами, тисками, гвоздями и столиками на двоих, подвешенными на якорных железных цепях, оставались теми же, что и прежде, но расставлялись по залу розовые пушистые пуфики и маленькие, с нежно выгнутыми спинками, розовые и голубые – через один – диванчики, возводились тесные, как библейские ясли, укромные, из переплетённых тёмно-синих пластмассовых прутьев, скруглённые выгородки, внутри они выстилались леопардовыми шкурами с зубастыми, оскаленными у изголовий пастями, оснащались похожими на дыбы, механическими, окрашенными в синий цвет и, наверное, необходимыми для обострения страсти зажимными приспособлениями.

У камина красовалась композиция из длинных берёзовых поленьев, изящных кованых подставок для раскаливания игл.

Стройная негритянка в чёрном кожаном бюстгальтере и чёрных кожаных трусиках размещала на полках оловянных, хитроумно спаренных человечков, с полок – к услугам гостей – соблазнительно свисали бичи, плети.

Вывеска-щит, «Лобстеры в свинине», наконец-то укреплённая и подключённая, засветилась; розовое на синем, фирменные цвета, – догадался Соснин.

И по какой-то прихоти шагнул за угол.

неожиданные открытия, почти ничего, однако, не прояснившие

За выщербленным, с задраенными толем пробоинами торцом панельного дома сиял салон татуировок, в креслах с откинутыми спинками полулежали, обнажив разные части тел, клиенты с клиентками, над ними колдовали с наколками-иголками выхоленные, юные, с тонкими выйками мастерицы в пёстрых халатиках – наборы миниатюрных орудий и пузырьков, бередя фантазию, мерцали на круглых, придвинутых к каждому рабочему ложу, стеклянных столиках. Сделал ещё несколько шагов, поднял глаза и увидел Мисхорский пляжик с чугунной девушкой, горевавшей у разбитого кувшина, фоном – лиственное кипение, туи и кипарисы, подрумяненный трезубец Ай-Петри. И – исток платановой аллеи, Гагра? Это был тропический оазис гигантского аквапарка, бородатые электронщики из наладочной команды весело разгоняли волну; вспениваясь, бежала, бежала к гальке, раскиданной по телесно-розовому банному мрамору.

– Женщины той осторожная тень в хвое твоей затеря-я-ялась… – с дрожью в голосе запел на выставленном в витрине аквапарка экране, клонясь к гитаре, престарелый бард, ничуть не похожий на Окуджаву.

– Кризис, а фестиваль свой безголосый рекламируют, не отменили.

– Дело молодое, они там на озёрах живут, в палатках.

– Одни ж старики поют.

– А молодые – целуются-обжимаются, ха-ха-ха, вон сколько их… какие бабы!

– Ель, моя ель…

– Лето, он про ель.

– Им, что летом, что зимой – танцы-шманцы-обжиманцы давай!

Волна зашипела, зацокали камушки.

Да, то, что он в безотрадном своём состоянии, вытолкнутый, вдруг в полутьме увидел, оказывается, было не галлюцинацией, а обычным отражением в зеркалистых стенах, ибо «Сон»-«Сони» располагался чуть ли не впритык к аквапарку «Камелия», к его фасадному витражу-слайду. Неужели аквапарк появился, пока сам он торчал перед телеячейками? Чувства притупились, мысли замедлились, как под наркозом, когда реальность, самая примитивная и грубая, делается неправдоподобной? Но откуда взялась арка Новой Голландии с закатно-рассветным небом? И куда исчезла щебёнка? Отчётливо видел щебёнку на обочине при свете фар. Есть же люди, которые не ходят кругами, – неожиданно подумал Соснин и сразу подыскал объяснение спрямлённости их маршрутов: да, есть, но это пока незрелые линейные люди, преимущественно – юные. Да, пока ты не отягощён прошлым, ты несёшься по прямой, вперёд и только вперёд, ещё не понимая, что спешишь к самому себе в попеременных наплывах то тумана, то ясности, и вдруг – раньше ли, позже – оглядываешься, и всё чаще начинаешь испытывать крутящие позывы памяти, настойчиво замыкающие в конце концов в круг твой жизненный путь.

– А прошлое ясней, ясней, ясней, – долетело с экрана; пел – мертвец… или мертвеца старательно перепевали живые?

за гранью

– Долой Ельцина! Долой преступный режим, виновников кризиса на нары! Верим Примакову с Лужковым! – покрикивали, ходя по кругу, манифестанты.

– Нас спас кризис, спас, и жизнь вновь продолжается, поймите, лопнул долговой пузырь, упал рубль и, точнёхонько следуя законам монетаризма, – потряс над буйно-понурыми головами «Ekonomistom», – мы поднимаемся! Слепя круглыми очочками, втолковывал бедно одетым крикунам с плакатиками курчавый, чернобородый человечек, в котором Соснин с необъяснимой радостью узнал Эккера. – Смотрите, мы возрождаемся, – Эккер, как цирковой чародей, ласкающе-обводящим жестом огладил кристаллы «Сон»-«Сони» и аквапарка с прибоем и кипарисами, – мы возрождаемся, а нас тянут к дикости, изоляции.

– Ишь, уши заговаривает.

– Банковские вклады накрылись, денежки увели.

– На япошек, маскирующих еврейский капитал, вкалывать?

– Хоть японский пусть будет капитал, хоть еврейский! Но где наличность? Зарплату выдали зонтиками! Прикажете на панель идти торговать? – наседала на Эккера густо накрашенная особа.

– Эмиссия смерти подобна! Это наркотик! А неплатежи победим, вот абсолютно реальный график, – раскатал, как свиток, «Финансовые Известия».

– Скажите, как же… плывун… как юбилей… успеют ли к юбилею? – приблизился к Эккеру, робко спросил Соснин.

– Ну, это, знаете ли, за гранью! – возмущённо воскликнул Эккер, явно уловивший в обречённо запинавшейся речи Соснина что-то опасное, угрожающее его просветительской миссии, – вы не желаете слушать аргументы, но, я, независимый наблюдатель, сужу непредвзято, я говорю, что мы собираем камни, возрождаемся, возрождаемся на глазах, вы… посмотрите по сторонам, увидите, как меняется жизнь! А про юбилей я больше не могу слышать! – рот Эккера капризно смялся. Близоруко, с сожалением, уставился в Соснина, снова обводяще взмахнул рукой.

Пока внутренние голоса-подстрекатели толкали оценивать странности своего поведения взглядом со стороны, всё же проследил за эккеровским жестом и увидел за стеклом французской кондитерской, встроенной в аквапарк «Камелия», Ойсмана: преспокойно-довольный, попивал кофе с зелёным ликёром; на тарелочке сочно темнел початый клин пражского торта.

В свою очередь, проследив за взглядом Соснина, от двери кондитерской отделилась смазливая девица, прибранная под Марианну, и, благоухая цветочной водичкой, вручила рекламку: «Круглосуточно! Горячие круассаны – к холодному пиву!».

Не успел отметить странной согласованности жестов, взглядов и ответных на них реакций, как внимание его привлёк… хотя нет, сперва внимание привлёк интерьер кондитерской, насквозь просматриваемой, – в ней, вовсе невысокой, ловко имитировался фрагмент нефа готического храма с обрубком тёсаного пилона, нависанием над столиками сетчатых сводов, сверканием стрельчатых витражей и асимметричным трибунным возвышеньицем на манер клироса, залицованного тёмным и благородным деревом.

Итак, подивившись распластанности интерьера «под готику», обратил внимание ещё и на одетого со старомодной тщательностью сморчка более чем преклонных лет; медленно, еле передвигая ноги, приближался к кондитерской, и вдруг сделал танцевальное па, изящной лакированной тросточкой смахнул со своего пути окурок, у входа ласково, явно с французским шармом, потрепал за щёчку символическую девицу-Марианну, опустил в музыкальную шкатулку монетку, запели райские птицы. Встречать игривого сморчка кинулся из-за столика Ойсман, они обнялись, троекратно, по-русски, расцеловались. Тут появилось милицейское оцепление, охрана, подъехали чёрные машины и прошелестело: министр юстиции… министр юстиции… и тут же Ойсман, Стороженко и несколько театрализованный Веняков – несомненно, тросточку себе на локоть повесил он, кто же ещё! – двинулись к клиросу, вспыхнули в глубине белые-пребелые солнца, засияло бирюзой волнение аквапарка.

– Какая-то таиландская контора вложилась, а ФСБ – соинвестор с гарантиями.

– И фитнес-клуб с фондом «Устои» вдобавок инвестировали под льготы на малый бизнес, всем миром под крышей ФСБ скинулись – и отгрохали! Владыко Никодим окропил, теперь торжественно, с музыкой, открывают, телевизионщики готовятся к прямым включениям, – объяснял посвящённый.