Текст книги "Приключения сомнамбулы. Том 2"

Автор книги: Александр Товбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 75 (всего у книги 80 страниц)

– Да, плитка стёрлась, не блестит, но полы пожалели пока курочить, Тима плитку обещал через год на новую поменять.

– Тоже на итальянскую?

– Какая разница? – медленно шли вдоль телевизионного ряда, миновали Умбрию, опять шли через Тоскану на север. – Сейчас много хорошей плитки… и пагоду пока сохранили, а галерею сразу просторную пристроили, чтобы удобнее было, никому не мешая, глазеть на экраны.

– К забору пристроились… бывали за забором?

– Чего ради? Любоваться свалками и автомобильным кладбищем? Пристроились для того, чтобы между телевизорами и холодильными ваннами для мясопродуктов высвободить побольше места.

Тригорин Дорну: вот ведь какая ерундовина получается, господин доктор. Кто лучше вас мог знать о содержимом саквояжа, о склянке с эфиром и о том, при каких обстоятельствах эта дрянь взрывается?

Щёлк.

Феликс Гаккель, посмеиваясь. – Мировой эфир эфемерен? Ждёте схематизации? Что ж, если общая теория эфира до сих пор чересчур сложна для академических недоумков, упомяну вытекающие из неё прикладные следствия… – с презрительной прямотой посмотрел в глаза Соснина и миллионов простофиль, которые умудрялись преспокойненько коптить небо, не подозревая о власти над ними эфирных законов с их прикладными следствиями. – Неужели я выражаюсь неясно? Зеркала, в известном смысле, земные аналоги чёрных дыр, – заговорил о само-собой разумеющемся для него Гаккель, у Соснина, отброшенного к давним, так и не разгаданным тайнам упало сердце. – В земных зеркалах ли, космических чёрных дырах, – утверждал Гаккель, по своему обыкновению нагло, с чувством вечного превосходства поблескивая тёмными глазками, – время может считаться обратимым… Но почему не удаётся понять, как именно время меняет направление в зеркале. Всё объясняется точкой зрения? Если посмотреть на событие с обратной стороны, с изнанки, как смотрел когда-то на подвижное зеркальное изображение, находясь за полотняным экраном летнего кинотеатра, как смотрел на картинного мальчика в розовой майке, бегущего в противоположную сторону… так-так, если жизнь – причина, смерть – следствие, то при взгляде из-за забора – хотя бы из двора вечности – зависимости переворачиваются, жизнь делается следствием смерти, так-так, когда находишься «по ту сторону»… хм, часы стояли; в тупичке поодаль, под продолговатым экранчиком с синей надписью «выхода нет», красовалась тематическая фреска весьма заурядной кисти – внушительного чернобородого мужчину в складчатом одеянии, шагающего к свету по небесным ухабам, экскортировала группка маленьких ангелов…

– Илья Сергеевич, о чём задумались?

– Сколько времени сейчас?

– Не волнуйтесь. Ещё не скоро конец, ещё много всего успеем.

Щёлк.

– Прямое включение, прямое включение… В Темзе обнаружен кит из породы бутылочных китов, смотрите, смотрите, морда кита, когда высовывается из воды, действительно напоминет бутылку! Лондонские эксперты обращают внимание на то, что кит, миновав здание Парламента, всплыл у Галереи Тейт, за которой, как известно, расположена бизнес-резиденция чукотского губернатора Абрамовича…

– Кто такой Абрамович?

– Илья Сергеевич, ценю ваше чувство юмора.

Кит исчез, запел Кобзон: то ли гроза, то ли эхо далёкой войны… оголённые неутомимые девицы, подтанцовывая, ловко жонглировали живым огнём.

Аплодисменты. Из белого лимузина достали Элизабет Хаас, всучили букет чайных роз, букет чересчур внушительный, неподъёмный, хрупкая Элизабет, обхватив его… Света засмотрелась на церемонию встречи.

Песня оборвалась, летучий огонь погас. Девицы выстроились за кланявшимся Кобзоном в трепетную шеренгу, подняли плакатики: «нет – попсе»!

Вышли из Виченцы, дорожка запетляла меж виноградниками. У виллы «Ротонда» подбежал знакомый продавец с белой глянцевой биркой, к немалому удивлению Соснина, узнал, разочарованно протянул. – Вы, помню, долго сомневались, что-то подсчитывали и упустили шанс. Вам наши плазменные модели шестого поколения уже не по карману – у них повышенная чёткость, яркость. И добавил гордо. – Теперь здесь лучший магазин в городе!

из истории одного города (серия десятая: предюбилейные разочарования и надежды)

– В аэропорту «Пулково»… Путина, прилетевшего на заключительное заседание юбилейного комитета, встречали писатель Гранин, директор Эрмитажа Пиотровский, дирижёр Гергиев, генеральный директор пивоваренной компании… наблюдатели обратили внимание на отсутствие среди встречавших губернатора Яковлева…

Что за юбилей, кто этот Путин… Почему всех, кого бы ни хотел расспросить Соснин, так раздражали его вопросы? Щёлк.

– А я говорю, душегуб ваш Путин, душегуб.

– Бог вам судья, Устам Султанович, кого он удушил?

Щёлк.

герой дня без галстука

Стороженко на диване, в домашней, но вполне щегольской фуфайке, под которой белела вышитая красным крестом рубаха без воротника. Над диваном – портрет… дверь открыта на дачную веранду, залитую солнцем.

– Если верить Фрейду, галстук является самой искренней деталью мужской одежды, выбалтывает все тайны.

– Вас, надеюсь, не только интимные тайны интересуют, ха-ха-ха, – прихлопывал комара на лбу.

– Остап Степанович, вы петербуржец, юрист, всех волнует чуть ли не гамлетовский вопрос – входите ли и вы в чекистскую, удушающую последние наши свободы команду Путина? Многозначительный взгляд на портрет. – Ведь вы заняли пост министра юстиции до того, как… Щёлк.

Чёрт побери, кто такой… Непременно спросить у Светы!

ну-ка, ну-ка…

– В память о профессоре Арсене Ервандовиче Адренасяне, замечательном учёном-медике, погибшем в Гулаге, вчера в Институте Акушерства и Геникологии, именуемом «Институтом Отта», состоялось торжественное заседание Учёного Совета… Адренасян был не только выдающимся врачом-хирургом, в самых острых ситуациях спасавшим рожениц, но и тонким ценителем музыки, верил в её целительную силу… многим памятна борьба Арсена Ервандовича за сохранение в клинике органа, борьба безуспешная, поскольку вызов бросался коммунистической власти, которая вскоре его убила, но…

Это же брат Гурика и дядюшка нынешнего Адренасяна, – вспомнил Соснин, – и не забыть бы спросить у Светы…

Щёлк.

пустеющая сцена (из ночных новостей)

– После успешного сольного выступления в «Плаза-Рае» трагическая нелепость оборвала жизнь… – во весь экран – фотография пухлого певца с кошачьей мордочкой, и сразу он, живёхонький, запел с эстрады: хоть разбейся, хоть умри, не найти на них ответов… – Самосвал вылетел на встречную полосу, водитель самосвала был пьян.

– Умер, а поёт, – удивлённо сказал подруге скотопромышленник; прогуливались, взявшись за руки.

– Скорбная весть пришла и из Вашингтона. Триумфально продирижировав в «Кеннеди-центре» девятой симфонией Малера, в автокатастрофе погиб дирижёр с мировым именем… за рулём находилась супруга дирижёра, не сумевшая вписаться на большой скорости в поворот, смерть обоих была мгновенной… Задёргались крупная энергичная спина и лохматый седой затылок, вознеслись большущие руки над смычками и трубами; финал? – с неимоверной резкостью взлетели руки, вихрем сдуло с пюпитра ноты… музыкальный мир скорбит…

Зависнув на миг, задорно промчалась над телеэкранами лазерная рекламка: «Гробы кедровые, душистые».

Вот так новость, Герка с Викой разбились. У нас после концерта поджидает встречный самосвал с пьяным шофером, у них… Вика не вписалась в поворот? Плазменно-цифровые телекартинки – всё ярче, чётче, а бытийный узор, сплетающийся из линий судеб, по-прежнему издевательски замутнялся. И всё же! Теперь хоть понятно кого хоронили на травяном холме под могучими деревьями, над хайвеем! Соснина уже ничуть не смущали похороны, увиденные до гибели тех, кого хоронят; привыкал, там ведь события не подчинялись необратимым законам времени. Прислушался: ранее скончалась в хосписе для душевнобольных в Цинцинатти от передозировки снотворного, но её дочь считает, что это было самоубийство. Гм, что-то не сходилось, какое самоубийство, чьё самоубийство?

Щёлк.

– Григорий Явлинский обвинил Союз Правых Сил в… Капризно, за кадром. – Кто ещё, как не лидеры СПС, вскормили своими реформами преступный режим?

Щёлк, щёлк.

Загадочные парные капсулы в раскрытом виде. Юноша и девушка укладываются, словно в двуспальную постель. Две симметрично-зеркальные половинки капсулы под бурные аплодисменты смыкаются, футляр закрыт. Взблескивают зрачки телекамер на плечах операторов, аплодисменты.

Щёлк.

– Два «Камаза» с взрывчаткой и чеченскими террористами-боевиками пропали! Их следы затерялись в лабиринте города! Будьте бдительны! Щёлк.

– Террористы среди нас, будьте бдительны! – с других экранов; и бегущая строка угрожала, раздувался финансовый пузырь в Юго-Восточной Азии.

Прохаживался опять, как прежде, вдоль асинхронных мельканий телевизионного ряда. Из болтовни Гульянова у итальянского бара узнал, что безропотно-тихо помер Роман Романович, и вот Герка, Вика… ускоренно расчищалась сцена!

Роковой поворот? Полезли в голову дурацкие мысли – автомобиль принципиально изменил не только города, быт, но и прозу, кино, автомобильные аварии помогали отлично двигать в детективном духе сюжет; и авиакатастрофы могли сверхотлично послужить в том же духе – ещё не потускнела весть о трагической гибели Белогриба.

И Валерки, Тольки, Антошки – нет больше, нет! Остановился, как вкопанный. Неужели, и вправду, нет? – никак не мог поверить, что остался один. Хм, остался… Он-то сам – есть?

Позвала Света – пошли на пение, гомон; хороводили барышни в сарафанах, нанятые клубом «Устои».

полуночная презентация, во время которой одни вопросы сменяются другими

Красны девицы приплясывали и пели вокруг столиков, на них высились стопки ярких, изумительно сработанных книг.

– А, серия «Города мира», свеженькие, сенсацию поделят с Франкфуртской ярмаркой! Молодцы, даже утра не дождались, чтобы от финала «Букера» и Довлатовских торжеств не отстать, – выдавала маркетинговые секреты Света, – оригинально серийный формат задуман, упакован. Помните, на презентацию рекламный билетик на улице в книжном ряду давала? И вот мы здесь!

Угощали растворимым кофе в пластмассовых чашечках.

– Кофе дрянной, краснодарский, – поморщилась Света.

Одна высокая стопка – «Петербург без Бродского», другая – «Нью-Йорк без Бродского», третья – «Рим без Бродского», чуть особняком – «Венеция без Бродского»; это название сквозило двусмысленностью.

Ночная торговля шла вяло, оборчатых сарафанов было больше, чем покупателей.

– Опустела без тебя-я земля-я-я, – подвывала, как умелая плакальщица, нарумяненная девица с толстой косой… Довлатову, вернее городам, которые премногим были ему обязаны, посвящались три книги: «Петербург без Довлатова», «Таллинн без Довлатова», «Нью-Йорк без Довлатова». Почему Таллинн с двумя «нн»? Вопрос вылетел из головы, забыл даже про упущенный шанс выпить кофе – за голубоватым отблеском витрины увидел книжную обложку с возлежавшим на скале балетным фавном в искусной позе. «Вацлав: новатор и любовник», а за ней…

– Правда хорошо, что накрыли прозрачной крышей? Раньше под дождём, в пыли книгами торговали, помните? Плёнка не защищала.

Соснин кивал… из-за стекла манила глянцем солидной тёмно-вишнёвой суперобложки главная книга Валерия Соломоновича Бухтина-Гаковского – «Роман как тайна», но магазин был закрыт, ночь. Ещё не легче, там – под плёнкой, здесь – за стеклом.

– Завтра зайдём, если понравится, купим! – беспечно прощебетала Света, – а это, – назидательно сдвинула брови, указала на неряшливо сложенные белообложечные тома, – провальный проект, обманный, понадеялись на выигрышное название, но массовый покупатель быстро раскусил, что не то, не «экшн» и не эротика. – С форматом как могли прогадать? – удивлялась, – уйму денег вбухали в многостраничную скуку ни о чём.

Лбом коснулся невидимого стекла, холодного, гладкого: «Ада или эротиада». И обрадовался, вспомнив, что подобрал, затолкнул в сумку выброшенное из окна, повествовавшее «ни о чём» сокровище.

Завтра зайдём… – Который час? – спросил у Светы.

– Не волнуйтесь, ещё много всего успеем!

Потянулись бесконечные винные и водочные полки, прилавки, с замедленным вниманием обходили расставленные на полу картонные коробки с иноземными бутылками, глаза разбегались. Вздрогнул от стука в стекло, тревожного и настойчивого, ветка на ветру била? А-а, наружная дверь заперта, скоба на ручках. Презентация с хороводом в галерее и все алкогольные услуги предназначались только посетителям «Плазы-Рая», а в темени, у забора, с ноги на ногу переминались страждущие. Кто-то, щупловатый, с залысинами и горящими очами, в чёрном бушлатике, характерным жестом доказывал, что нужна позарез бутылка; он? Чуть поодаль, под деревом, крупная фигура… Довлатов? За ним – Бочарников в старенькой, приспущенной на лоб шляпе?

– Илья Сергеевич! На забулдыг засмотрелись?

Поплыли вниз на эскалаторе, под прозрачно-лазурным куполом, накрытым бронзовым брюхом вздыбленного коня, свернули и снова – тремя витками – вниз, вниз, вниз.

С заученной учтивостью открывались и закрывались стеклянные двери.

В торце бокового, залитого светом уличных фонарей отростка, перпендикулярного крайнему, с крестовыми сводами, нефу, мелькнул серебристый стреловидный состав, пассажиры с чемоданами на платформе… «выхода нет», свернули.

– Постойте, Светочка, нам ведь надо наверх, мы ведь в «Сон»-«Сони» спускались, теперь, значит, надо нам…

– Разве?

– Конечно, надо наверх… я не сумасшедший.

– Я тоже нормальная, но, по-моему, – вниз.

– Нет, точно помню, я обычно хорошо ориентируюсь.

– Что-то у вас с пространственным воображением, Илья Сергеевич, я здесь почти ежедневно бываю, всегда из-под купола спускаюсь…

Отдавшийся пространственной пытке, пропустил момент соскальзывания подошв с рифлёнки эскалатора на скользкий мрамор, когда зашагали, утопая, по синему ковру, Света прочла его мысли и мудро посоветовала. – Илья Сергеевич, живите проще, как все. Какая разница вам – вверх идти или вниз? Главное, чтобы придти, куда надо. И, конечно, Света оказалась права, они сворачивали к узбекской кухне, из горячо дышавшего казана вытряхивали последнюю душисто-розовую порцию плова; навстречу бежала, подхватив полу длинной чёрной, с сиреневыми зигзагами юбки, Алиса, на ней лица не было.

что случилось?

Она поблаженствовала в «Кальян-баре», недолго совсем, а Тима пил, пил… потом ему мать звонила из Лондона, стряслось что-то с какой-то американской родственницей. Потом ещё позвонили, он с кем-то повздорил, не стесняясь крепких словечек, ему, поняла Алиса, пригрозили, а он, дурошлёп, охранника отпустил, помнишь, когда приехали? Алиса пошатывалась.

– Опять накачалась! – вздохнула Света.

мороженое с ликёром (сегодня ты, а завтра я)

Тима говорил по-английски, вполне доброжелательно – с ним связался контрагент из Малайзии, предложил выгодную партию зелёного чая… щёлкнула крышечка мобильного телефона, Тима был спокоен, даже весел, но будто наркотик принял: глубоко-глубоко в глазах горели колючие азартные огоньки, на вопросы о звонках, об угрозах отвечал уклончиво, даже пропел фальшивым тенорком обрывок оперной преддуэльной арии, о, он был игрок, чуждый, однако, слепой удали русской рулетки, он рассчитывал игровые ходы и верил в успех, заражая своей верой других. Во всяком случае Соснин, когда они со Светой и Алисой вновь усаживались за стол, ни за что не подумал бы, что на Тимино чело уже ложилась тень рока.

– Ну как, мороженое?

– Клубничное, чёрносмородиновое.

– С кленовым сиропом.

– И ликёр со сливками – ирландский, «Saint Brendans», да?

что предпочитал пить Довлатов

Обед в «Золотом Веке» по вине закопавшегося жюри затягивался, непредусмотренно раньше, без специального объявления, начались мероприятия «Довлатовских чтений», начались с перекрёстного допроса друзей.

– Из-за кризиса отложили, – сказала Света, – зато теперь от спонсоров нет отбоя.

– Он дал нам открытый урок достоинства, – оторвался от тарелки Тропов, – помню, Сергей говорил спокойно: они нас не пускают в литературу, а мы бы их в трамвай не пустили! Но тихий урок достоинства стал для нас уроком отваги! Пока мы набирались некондиционным спиртным, вместо того, чтобы набираться гражданской смелости, он взял да улетел в Америку и там умер. Это ли не рывок к славе? Ведь если бы не улетел, не умер, то непременно утонул бы в этой, – устало поглядел в камеру, обвёл залу широким жестом, – пивной луже.

После жиденьких аплодисментов слово получил Лейн.

– Серёжа был штучным человеком, – с нараставшей раскатистостью, – его не определить… пожалуй, это был Остап Бендер в доспехах Дон-Кихота, он был большой, но беззащитный. Мне скучно без Довлатова, – Лейн потерянно махнул лапой.

– Позор, позор! – затевал новый скандал остриженый «под ноль» круглоголовый малый в толстовке, – позор журнально-издательской клаке, раздувающей литературный культ болтливого алкаша, позор…

– Кто вы такой? Как смеете? Он волшебно освежил прозу… он гениальный рассказчик! Последний, кто умел восхитительно рассказать историю!

– Если и гениальный, если и последний, то – пасквилянт! Краснобайствующий алкаш и пасквилянт! Почитайте его письма! Что ни письмо, то – пасквиль!

Скандалиста с помощью охранников вытолкали за дверь.

Тут из Тиминого кармана раздалось мурлыканье.

Звонил Марат, хоть и пил, дело держал в уме – напоминал Соснину, чтобы скинул завтра, то есть уже сегодня, свои условия на факс, рассуждал о величине тиража, нёс заплетавшимся языком какую-то лабуду.

– Надеюсь, завтра, то есть, – посмотрел на швейцарские часы, – уже сегодня, ему ваш факс не понадобится, – загадочно пообещал Тима; Алиса почему-то испуганно втянула головку в плечики, стала похожа на растерянную пичужку.

Света молчала.

Тима что-то задумал.

– Довлатов бегал для нас за водкой, – прожёвывая жёсткие кусочки осьминога, вяло шевеля челюстями, предавался задумчивым воспоминаниям заросший модной щетиной Битов, – он был мальчишкой ещё, а мы…

– А что любил пить Довлатов?

– Как это что? Что попадётся – водку, портвейн.

«Ищем Выход» с обязательным рикошетом (интерактивный опрос в прямом эфире)

– Мы который век ищем выход в цивилизованный мир, не так ли? Западники воюют со славянофилами, леволиберальная интеллигенция – с патриотами и властьпредержащими, а информационнное поле сжимается, сжимается, словно шагреневая кожа. Но пока мы в прямом эфире, пока, как сказал поэт, нам рты не забили глиной, оставайтесь с нами, оставайтесь с нами… – главным экраном завладел импульсивный патлатый мудрец в яркой клетчатой рубашке, безумно поводивший по сторонам большими выпуклыми очками, – помните ещё одну знаменитую строчку Бродского? Итак, наш сегодняшний вопрос – кто вам милее, кровопийцы или ворюги? Те, кому милее кровопийцы, звонят по телефону… те же, кому милее ворюги, звонят… для абонентов GSM – скидка… можно голосовать по интернету… живёте в Японии – голосуйте в Японии, живёте в Исландии – голосуйте в Исландии…

что ещё на многогранном плазменном экране

На одной из экранных граней, где только что отбил чечётку Фред Астор, транслировался из Гонконга концерт с борта самолётонесущего крейсера «Варяг», превращённого в центр игорных страстей и развлечений, прехорошенькие китайские танцовщицы извивались, словно лианы в джунглях, раскачиваемых ураганом… бегущая строка делилась курсовыми тревогами азиатских бирж, пузырь надувался…

– На х… лопнет, мало не покажется, – предостерёг партнёра по телефону скотопромышленник, провожавший подругу в дамскую комнату.

На другой грани, на фоне стендов с секс-бельём, секс-игрушками, секс-парфюмерией начинала своё волнующее шоу тёмнокожая стриптизёрша – вытащив из толпы щуплого паренька в очках, укладывает его на высокий подиум, велит подержать во рту фаллоимитатор, взгромождается, разводя ноги, на всё это сооружение сверху… Через экран проносится анонс – «Пять дней Содома в Барселоне»… заказ видеокассет по телефону… наш факс… наш сайт во всемирной паутине…

– Кассеты во всю в кабинках прокручивают, перемежая со сценками из «Камелота», – поведала Алиса, – кое-что посмотрела, возвращалась из «Кальян-бара» и…

– Много народу? – поинтересовалась Света.

– Подтягиваются. Наверное, уже есть очереди, но с карточками…

– Помимо биточков? – переспрашивал, подняв лоснящееся лицо, Тропов, чтобы выиграть время, – ещё я люблю телятину «Сон»-«Сони» с трепангами… А сколь щедр был Серёжа при жизни! Посмертная же щедрость его и вовсе безмерна – сколько друзей и врагов теперь кормятся его творчеством и воспоминаниями о нём, которые никому не дано проверить; на Тропове нелепо топорщился костюм.

На главном экране вновь заблестели большие очки патлатого мудреца в расстёгнутой ковбойке, подводились итоги. – Нам успели позвонить более четырнадцати тысяч человек, результаты прелюбопытные! Голоса разделились почти поровну… пятьдесят одному проценту позвонивших – милее кровопийцы, и, соответственно, сорока девяти процентам – ворюги… наш корреспондент, находящийся сейчас в «Плаза-Рае», попросил прокомментировать…

– Мы расколотое общество, – радостно сокрушался Мухаммедханов, которого на миг отвлекли от распития новой бутылки «Кьянти», – в удушливой атмосфере путинской диктатуры не осталось позитивного выбора, мы обречены выбирать из двух зол, но развязка близка, близка.

– Фифти-фифти?! Разве не убедительный симптом морального выздоровления? Фифти-фифти – это явный прогресс, я боялся, что кровопийцы победят с разгромным счётом, – возражал Эккер.

– Раскол как залог стабильности! Эффект политически-уравновешенного коромысла не может не обнадёживать, – кивал, покачивая галстуком, Арганов.

– Любопытно также распределились голоса с учётом политических предпочтений опрашиваемых, – патлатый мудрец заглянул в сиявший перед ним откидной экранчик, – так, так, в коммунистическом электорате чуть более восьмидесяти пяти процентов высказались за кровопийц, в электорате социал-демократического «Яблока» кровопийц уже предпочли около шестидесяти процентов, тогда как среди избирателей Союза Правых Сил наблюдается обратная пропорция, большинству правых либералов милей ворюги…

Гремела всё громче музыка, танцующие распалялись.

А Тима с необъяснимым напряжением следил за экраном.

Чего-то ждал?

повторное начало

Оркестр, засверкав с экрана мельхиором и медью, заиграл марш из «Цирка», командующий парадом планет конферансье растворился в синих дымах… в лучах розового софита завращались вокруг высокого шеста танцовщицы… когда с них слетели лёгкие одежды, по шесту спустился с неба краснолицый, с седоватыми усами и круглыми очками на остром носике господин и шепеляво поздравил с началом… зазвучали фанфары.

Так вот когда всё начиналось всерьёз! Со второго раза.

Тима нетерпеливо посмотрел на часы.

дубль 8 (окончание, едва ли не всех ошарашившее)

Полина Андреевна: как вы смеете! Вы не знаете, что за человек Евгений Сергеевич! На него весь уезд молится! Сколько жизней он спас! Он подбирает выпавших из гнезда птенцов, даёт приют бездомным собакам и кошкам, он секретарь губернского Общества Защиты Животных… Полина Андреевна размывалась, тускнела, голос её делался тише, тише, словно на пульте кто-то постепенно убавлял резкость, яркость и громкость, зато соседняя грань экрана, налившись светом, взорвалась аплодисментами, и Тима повеселел, всё шло по плану.

Появились гурьбою члены жюри, чем-то явно смущённые, промелькнул озадаченный Марат; Тропов, Битов, Лейн растерянно перешёптывались, Аксёнов нервно отодвинул недопитый коньяк.

Тихо-мирно особа, с которой лепили в детстве «Девочку с лейкой», растянув улыбочкой резиновый рот, по очереди вручила конвертики с букетиками пятерым одинаковым фоновым мужичкам, пробившимся в шорт-лист именно в этом, фоновом качестве, они выходили за своими конвертиками, как на заклание.

– В номинации «Прорывы» присудить поощрительную премию нашей очаровательной современнице, которая отважилась порвать с нудной традицией и увлекательно писать «экшн»… За сексуальную аффектацию стиля, за эротический интеллектуализм, прокладывающий путь серьёзной прозе к массовому читателю…

– Как, Адель Аврову прокатили? Только поощрительный приз?! – Света трясла Тиму за плечи, Алиса вскочила.

И многие повскакали с мест, в зале поднялся шум, слившийся с фальшивыми аплодисментами из «Золотого Века», где Элизабет Хаас вручала Аденьке фарфоровую статуэтку фавна, который лакомился трепангами, и конверт побольше… о, Аденька старалась держать фасон, оскалисто улыбалась, но вообще-то у неё был препостный вид; в Элизабет Хаас при внимательном рассмотрении можно было узнать эффектную мулатку, сыгравшую мстительницу с пистолетиком в многосерийном эротическом триллере.

– Ну, Марату сейчас не позавидуешь!

– Крах такого выгодного проекта!

– Миллионы на ветер!

– Кто его так?

Алиса, в ужасе посмотрев на Тиму: ты с ума сошёл! С кем связался? Он же роте своих спецназовцев тебя закажет, а ты одного охранника и то отпустил… Тебе тотчас надо улетать, хотя бы и в Лондон!

Света, задумавшись, удивлённо подняла на Тиму отполированные глаза, холодные, как серый гранит.

А Тима молча смотрел на плазменно-лазерное чудо, оно, это чудо, будто бы управлялось энергией его взгляда.

И впрямь… теперь размывалась и затихала наградная церемония, зато опять вспыхнула другая грань экрана. Тима выпил ликёр, как водку.

Полина Андреевна: он секретарь губернского Общества Защиты Животных! Его в Москву, на съезд приглашали, и он такую речь произнёс, что все газеты писали!

– Что творят, что творят, гады! – приговаривал, приближаясь к экрану, Гульянов: не мог поверить, что… бегущая строка предупреждала: финасовый пузырь в Юго-Восточной Азии угрожающе раздувался.

Роханов-Ужинов полез за валидолом во внутренний карман блузы.

Тригорин: Общество Защиты Животных? То самое, члены которого совершили нападение на зоосад и выпустили на волю из клеток всех птиц? Ах, вот оно что… Тогда всё ясно, – поворачивается и смотрит на шеренгу птичьих чучел.

Дорн: ясно? Что вам может быть ясно, господин циник? Да, я защитник наших меньших братьев от человеческой жестокости и произвола, а этот ваш Треплев был настоящий преступник, почище Джека Потрошителя. Тот хоть похоть тешил, а этот негодяй убивал от скуки. Он ненавидел жизнь и всё живое…

– Что будет, что будет… – качалась в кресле Алиса, мороженое растаяло… повозила ложечкой по розовой лужице, выпила ликёр, как водку.

– Зачем это всё, зачем? – Света не спускала враждебно-холодных глаз с Тимы, – зачем это издевательство?

Дорн: ему нужно было, чтоб на земле не осталось ни львов, ни орлов, ни куропаток, ни рогатых оленей, ни пауков, ни молчаливых рыб – одна только «общая мировая душа». Чтобы природа сделалась похожа на его удушающую, безжизненную прозу! Я должен был положить конец этой кровавой вакханалии. Невинные жертвы требовали возмездия, – показывает на чучела, – а начиналось всё вот с этой птицы, она пала первой, – простирает руку к чайке, – я отомстил за тебя, бедная чайка!

К соседнему столику подлетает динноногая птичка с голым животиком и портативным компьютером с откинутой экранной крышечкой, знакомит клиента с нарастанием биржевой паники в Юго-Восточной Азии.

Все застывают, свет меркнет, одна чайка освещена неярким лучом. Её стеклянные глаза загораются огоньками, раздаётся крик чайки. Под эти звуки занавес падает и сразу же размывается.

И – вновь – вспыхивает «Золотой Век», оркестровые трубы – во весь экран.

И – скандал, грандиозный скандал! Аксёнов демонстративно отказывается вручать главный приз, кидает на пол конверт.

И – за выразительной заминкой – овация: в номинации «Хорошо забытое старое» за лучший проект десятилетия награждается… выходит лысоватый, с умными глазками за стёклами очков…

– Как, Бакунин?!

– И поэтому Чехова повторно прокручивали?

– Вы не перепутали? Разве это был Чехов?

– Главное, что неожиданно получилось! Просто детективный сюжет!

– Но под каким соусом? За что именно Бакунину опять главный приз?

«За виртуозное воплощение принципа серийности»! И совсем уж трогательно было то, что главный приз – позолоченного фавна с большим толстым конвертом впридачу – доверили вручать после заминки, вызванной принципиальным аксёновским демаршем, престарелой певичке Валечке. Элизабет Хаас и повзрослевшая модель «Девочки с лейкой» стояли в сторонке и аплодировали, на всех-всех гранях экрана взлетал божественный, с лепными ногами в белом трико…

– Ну, за Маратом ответный ход, берегись! – Света зачерпывает ложечкой розовую жижицу и выпивает ликёр, как водку.

Алиса, обхватив головку руками, покачивается.

– Марат сходить не успеет! – улыбается Тима: он на верху блаженства, сенсация состоялась, он её сотворил! Шёпотом отдаёт новые указания по мобильному телефону, выпивает ликёр, как водку.

По Алисиной щеке стекает слеза.

Стихает музыка.

Все замолкают.

а победитель скупо делится творческими планами

– Не терзайте меня вопросами о любимом блюде! Меню из лакомств «Сон»-«Сони» такое разнообразное, что… – Бакунин, блеснув линзами, обвёл переполненный зал для пресс-конференций насмешливыми умными глазками и облизнулся.

– Будет ли продолжена…

– Непременно, серийность – наш принцип.

– Продвигается ли идея экранизации…

– Написан сценарий, подбираются исполнители.

– Определились с жанром?

– Вещь замышлялась как полижанровая, неожиданно из сценария начали выпирать элементы чёрной комедии.

– Комедии вокруг чего?

– Вокруг пяти пудов любви, разумеется! Мы, верные лозунгу «нет – попсе», не можем, однако, не думать, как и чем привлечь зрителей. При этом мы верны и другому лозунгу – «не форсировать события»! «Экшн» не всемогущ, отнюдь. Мы намерены вдумчиво вслушиваться и всматриваться в многозначительное обманчивое бездействие. Помните, у Чехова? – пишу что-то странное…

– То – у Чехова!

– Мы, – потупив взор, – как-никак соавторы.

– Есть ли в сценарии хоть какие-то опоры или расплывчатость…

– Стоит ли что-то форсированно изобретать? У Антона Павловича уже есть две парных опоры, на них все психологические странности держатся… опоры, как парные конфликтующие зеркала: две соперницы-актрисы, два соперника-писателя…

– Обманчивое бездействие, конфликтуют лишь зеркала… мудрено! Судя по скорости и размаху вашей экспансии на культурном рынке, вы вовсе не робкого десятка, а перед камерой скромничаете, норовите спрятаться за чеховской спиной… ваша трактовка обещает стать очень уж зыбкой, для вас, записного новатора, непривычной…

– Прошу прощения, попробуете – полюбите!

– Но какой смысл, какой? Нести свой крест?

– Сие было б чересчур пафосно, нынче говорят – выживать.

– Кто будет главным героем?

– Само-собой, Дорн, – расстегнул потёртую кожаную курточку.